Текст книги "Опасная близость (СИ)"

Автор книги: Элли Джелли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 14 страниц)

Опасная близость
Элли Джелли

Глава 1

Есеня

– Есеня!

Резко дергаюсь, бьюсь затылком о дверь, а локтем – о кафельную плитку. Цепляясь пальцами за стену, поднимаюсь на ноги и разминаю шею, вытираю ладони о джинсы. Чёрт. Уснула.

Болдин летит по коридору, как метеор, не смотря на короткие ноги и огромный живот.

– Зайди ко мне! – бросает набегу и скрывается за поворотом.

Снова злой.

Слегка прихрамывая, двигаюсь вслед за ним, медленно, не торопясь. Растираю заспанное лицо ладонью, рука автоматически ныряет во внутренний карман кожаной куртки, пальцы находят маленький флакон коньяка. Дерьмо! Наощупь буквально пару глотков. По горлу разливается тёплый металл. Закидываю в рот жвачку. Вот и позавтракали.

– Доброе утро, Есеня, – со мной равняется молодой оперативник Лёха, с вечной небритостью и здоровой папкой, – Выспалась?

– Да, – говорю хрипло.

– Однажды я привыкну к твоей супер способности засыпать в самых неожиданных местах, – улыбается Лёха и сбавляет скорость, чтобы идти в моем темпе, – Хоть бы в кабинет вошла.

– Ключи потеряла, – я прочищаю горло.

– Я сначала подумал, что тебе плохо стало, – опер внимательно заглядывает мне в лицо, – Но Палыч сказал тебя не трогать.

– Да, лучше не трогать…

Мы останавливаемся у кабинета Болдина, я хватаюсь за дверную ручку и собираюсь войти, но слышу неуверенное блеяние за своей спиной.

– Есень…

Я оборачиваюсь, устало вздыхаю.

– А ты что вечером делаешь? – застенчиво мнется опер.

– Лёх! – смотрю на него обреченно, – Пиздуй, куда шёл…

Прохладная сталь опускается под натиском моей руки. Хлопаю дверью, делаю пару шагов и падаю в кресло напротив генеральского стола. Голова всё ещё гудит, сначала подпираю её кулаками, потом, повинуясь инстинктам – роняю вниз и бьюсь лбом о деревянную доску стола.

– На!

Рядом с ухом хлопает тяжелая папка, волосы разлетаются в разные стороны от бьющего потока воздуха. Вздыхаю и выпрямляюсь. Пальцы перебирают страницы, зрачки быстро бегают по буквам и фотографиям. Несколько минут изучаю стандартный том уголовного дела. Хм. Занимательно. Но почему мне? Дело закрыто.

– Серия, – для чего-то поясняет Александр Иванович, – Черненко вёл.

– Угу, – киваю, продолжая рассматривать протоколы.

– Четыре эпизода. Мужчины: от сорока пяти до пятидесяти пяти, больше никаких совпадений. Разный типаж, разные профессии, разная география, разный способ убийства.

– Но им всем нарисовали на лбу крестики… – щурюсь и смотрю в пустоту.

– Это те, что мы нашли, эпизодов может быть больше, – Болдин закатывает глаза.

– Ну, и? – бросаю вскользь и принимаюсь листать страницы, – Его же взяли. Кто он, маньяк?

– Сергей Владимирович Корнев – бывший спецназовец, спортсмен, вредные привычки – отсутствуют, характеристики – положительные, – протягивает Болдин, – Вину признал. По его версии, совершил преступления на фоне внезапно возникшей личной неприязни. В разных регионах России. Предпоследний – в глухой деревне, где население не больше сорока человек.

– Исполнитель, – я недовольно поднимаю брови.

– И кто ему заказал тракториста из деревни? – цокает Болдин.

– Тогда, психопат, – я жму плечами, – Связь есть, плохо искали! Возможно, был личный список людей, которые его раздражали в разные этапы жизни…

– Ищи, Есеня, ищи, – Александр Иванович подходит к пузатому графину и набирает себе стакан воды.

Рот сушит. Я облизываю пересохшие губы и закрываю папку.

– Мне что, заняться больше нечем? – я качаю головой, – У меня по Семёнову жуткий головняк! Двое суток дома не была!

– Семёнова Костылёву отдай, – отмахивается Болдин, – А этим нужно заняться срочно.

– Для чего?

– В связи с вновь открывшимися обстоятельствами, – загадочно протягивает шеф, – Черненко принесёт тебе остальные тома.

– Да не хочу я! – говорю раздраженно, – Начал заниматься – пусть занимается!

– Есеня, у меня на это нет времени! – строго говорит Болдин, напоминая, что я не имею право разговаривать с ним в таком тоне, – Езжай домой, поспи, и приступай после обеда! А лучше – возьмись прямо сейчас! Ещё два «крестика» всплыли. Свежие. Один – в Твери, в прошлый четверг, второй – позавчера в Подмосковье.

Чёрт. В протяжно выдыхаю.

– Черненко хотя бы камеры запросил? – произношу обреченно.

– Чисто, – коротко отрезает генерал.

– Хорошо, – я недовольно поднимаюсь из-за стола, прихватив с собой тяжелую папку, и иду к двери.

– ДНК нашли, – бросает в спину Болдин, – И «пальчики».

Ну хоть что-то. Либо их было двое, либо появился какой-то впечатлительный подражатель. Думаю, закончу за пару дней.

– Корнева, – добавляет шеф.

– В смысле? – я ошарашено разворачиваюсь, – Его же взяли.

– Взяли. В Соликамске сидит, на пожизненном… «Откатали» его сегодня, на всякий случай, отпечатки – его.

– А как? – я еле шевелю губами.

– А как? – сердито повторяет генерал, – Иди! Любу в магазин отправь, пусть хоть еды тебе принесет, перегаром разит на весь кабинет! Вечером жду у себя!

Я медленно киваю и скрываюсь за дверью.

Глава 2

Есеня

Тусклый свет лампы слабо освещает кабинет. Дверь то и дело хлопает от сквозняка. На столе бардак: исписанные листы и фотографии полностью закрывают темно-коричневую гладь фанерной доски. Глаза устали, свет лампочки горит мутным пятном, заставляя буквы расплываться. Выпрямляю спину, вздыхаю и собираю кипу, стараясь соблюдать очередность. Надеюсь, Костылёв разберется. Его ждёт неприятный сюрприз, над которым я работала последние недели. Семёнов. Редкая тварь. Три маленькие девочки, расфасованные по пакетам и никаких вещественных доказательств. Знаю, что это он, чувствую, а доказать не могу…

Задерживаю руку над кипой, пальцы цепляются в край бумаги. Среди десятков снимков один словно сам выскочил из вороха – глянцевый прямоугольник с девчачьей косичкой, выбившейся из резинки. Ничего особенного: размытый фон, обрезанный кусок плеча. Желудок сжимается спазмом. Я возвращаю снимок в хаос, но изображение всё ещё светится в моей голове, как ожог на сетчатке.

Лезу в первую полку шкафчика, сбиваю с бутылки черную крышку и прикладываюсь губами к горлышку. Коньяк вязко катится по горлу и на секунду становится легче. Но стоит прикрыть глаза – я снова вижу эту косичку на фоне ярко-зеленой травы. Опускаю лицо в ладони. Я не хочу отдавать это дело Костылёву, не смотря на то, что судьба Семёнова уже решена.

И ради чего? Ради взрослых, пузатых «крестиков»? Говорят, всех жертв одинаково жалко. Нет, не одинаково. Зная мужскую природу, возможно, каждый из них это заслужил.

Я уже успела ознакомиться с новым делом. Очень мутная история. Очень мутный Корнев. Получил пожизненное только благодаря своей глупости. В первых двух эпизодах на него вообще ничего нет, в последнем – доказательства очень сомнительные: только биллинг, показывающий, что в момент совершения преступления его трубка светилась рядом. Зато он отлично наследил в деревне, там полный комплект. Так и связали в серию.

Он подписал признание и взял на себя первые два убийства. Черненко клянётся, что из Корнева ничего не выбивали, тот сам очень активно сотрудничал со следствием, рассказывая подробности и детали убийств. Говорит, он вообще очень общительный и улыбчивый. Казалось бы, очевидный серийный маньяк, убивает только мужчин, женщин и детей – не трогает, с наслаждением хвастается заслугами, жаждет славы чистильщика. Но четыре – это очень мало, особенно, когда первые два эпизода выполнены почти профессионально. Разный почерк, разный способ, и никакого мотива. Почему взял на себя? Сколько человек работает? Почему три года, которые он сидит, новых «крестиков» не всплывало. Откуда на последних его ДНК? На «тверском» нашли его волос и обломок ногтя. Надо проверить список людей, которые ездили на свидания к Корневу.

Болдин в бешенстве, боится, что со дня на день ему прилетит по шапке за то, что взяли не того. Очень сомневаюсь. У нас специальный отдел и почти неограниченные полномочия, сильно отличающие следователя по особо важным делам от рядового сотрудника. С Болдиным у нас особая связь, он многое мне прощает, я росла на его глазах, мой дед был его руководителем, пока с почестями не ушел на покой. Александр Иванович занял его место.

Кидаю папку на стол Костылёва, гашу лампу и выхожу из кабинета. Коридоры пусты, только из кабинета Сорокина выбивается тонкая полоска света под дверью. Прыгаю в старую Ауди и первым делом лезу в бардачок, на пол валятся пустые стеклянные флаконы. Дерьмо! Мне казалось, должен был остаться хотя бы один. С психом завожу двигатель. По пути нет ни одного круглосуточного магазина, но дома должна быть водка.

Губы прикладываются к холодному стеклу, делаю пару больших глотков, закидываю в рот шоколадную конфету и плетусь в душ. Горячая вода прокатывается по телу, смывая с меня остатки грязи и чужих запахов. Закрываю глаза и активно тру ладони, будто пытаюсь стереть с себя чужие преступления, в голове несутся картинки: косичка, тонкое серебряное кольцо на сером пальце, трава, маленький кроссовок, крест на лбу, начерченный кровью. Кутаюсь в полотенце, делаю ещё пару глотков огненной жидкости и валюсь в кровать. У меня есть два с половиной часа до будильника. Хорошо, что я давно перестала пьянеть.

Но удается поспать не больше часа. Посыпаюсь от настойчивого звонка моего телефона, он будто звучит из глубины моей головы. Морщусь, прочищаю горло и смотрю в экран. Черненко. Ну твою мать! Что тебе не спится, через пару часов увидимся!

– Да, – гаркаю хрипло.

– Есеня, – тревожно говорит Черненко.

– Ну?

– Семёнов повесился…

Я мгновенно просыпаюсь, подрываюсь на кровати, совершенно забыв про усталость и улыбаюсь, как счастливая идиотка.

– Да ладно? – произношу восторженно.

– Угу, – расстроено мычит Черненко, – В записке во всем признался.

– Отлично! Давайте это отметим!

– Есень, – со вздохом произносит Рома, – Он себе крестик на лбу нарисовал…

Сердце пробивает тяжелый, глухой удар.

Губы распахиваются.

– Я ещё не ложился. В лаборатории. На колпачке шариковой ручки, которой он признания писал – отпечатки.

– Корнева? – спрашиваю хрипло.

– Да…

Глава 3

Есеня

Мама звонит в четвертый раз, но у меня нет времени объяснять, почему я пропускаю семейную встречу. Мое отсутствие не вызовет никаких вопросов, у нас вся семейка с приветом. Дед не хотел уходить со службы до победного, но его подвел возраст, мать вышла на пенсию по выслуге лет, старший братец выбрал самую легкую прокурорскую работу, а я предпочла пойти «в поля»: месить грязь, производить задержания, вести допросы и беседовать с убитыми горем родителями, вдовцами и другими потерпевшими. Иногда кажется, что меня уже ничего не сможет удивить. Помню как истерично рыдала, не сдерживая эмоций, на своем первом деле. Пропавший восьмилетний Паша Данилов и гастарбайтер Джалимшон Курбаев. Тварь. Хотелось забить насмерть голыми руками. А теперь – ничего. Засовываю чувства глубоко в глотку и делаю свою работу, чтобы эти звери не могли больше никому навредить.

Моя жизнь очень отличается от жизни моих ровесниц. Пока они мотаются в Дубай, ходят на свидания, выходят замуж, рожают детей, записываются на окрашивание и мезотерапию, варят борщи и выбирают сериалы на вечер, я пропадаю в своем темном, жестоком мире. Их мир – будто подсвечен розовой лампой, мой – занавешен черной траурной тканью. Конечно, люди знают о существовании неконтролируемого зла. Но знать и видеть его в лицо – разные вещи. У меня совершенно другие жизненные ценности, чихать я хотела на макияж, прически, каблуки, платья и салаты «Оливье». Последние сутки я не вылезаю из дела Корнева.

Чем глубже в него лезу, тем больше понимаю, что с делом что-то не так. Голова плывет от гигантского объема информации. Крестик на лбу Семёнова намекает, что наш чистильщик – мститель, валит биологический мусор, который наделал много бед, но ушёл от ответственности. Весь отдел стоит на ушах, мужики перелопачивают архивы, но пока мы не можем связать жертв и другие нераскрытые преступления. «Потеряшек» – сотни, найденых тел, по которым никого не привлекли – единицы, но на первый взгляд они никак не бьются с «крестиками».

Кабинет Болдина пахнет кофе и табаком. Внутри свербит от желания крепко затянуться и выпить большой стакан растворимого. Обстановка мрачная. Мужики в полголоса переговариваются, Александр Иванович копается в папке, что я успела собрать. К официальной документации она не имеет никакого отношения, я вообще не люблю бумажную работу, в основном пишу от руки, собирая сухие факты и прикладываю сноски, если на это нужно смотреть вживую. До ума документы доводит Люба – младший лейтенант, но крайне исполнительная.

– И что? – Болдин поднимает на меня глаза, – Тут по существу – ничего! И так понятно, что был второй, а Корнев всё взял на себя. Мне нужно знать: кто это?

– Сослуживец, брат, друг по интересам, имеет отношение к структурам, – говорю устало, – Предположительно, последние несколько лет сидел за решеткой, был в командировке или болел, вернулся – продолжил.

– А ДНК на место преступление как попадает? – басит шеф.

– Имеет доступ к личным вещам. Возможно, жили вместе с Корневым. Я не могу сделать это так быстро. Нужно поднимать дело с нуля! – я обиженно кошусь на Черненко, который в свое время всё очень быстро и ладно состряпал, и теперь у нас отсутствует жирный фрагмент об окружении Корнева.

– Ты из меня идиота не делай, Есеня! – гаркает Болдин, – Потожировые хранит? Эпителий?

– Я не вижу других вариантов! – цокаю я, – В «Белом лебеде» на триста заключенных пятьсот шестьдесят охранников, пятьдесят служебных собак и десятки камер. Не выпускают же его оттуда, чтобы кого-нибудь грохнуть и вернуться!

– Что по списку свиданий? Кто был? – вздыхает Александр Иванович.

– Никого, – мрачно произносит Черненко, – Не было ни одного краткосрочного и ни одного длительного.

– Заебись! – рычит шеф.

– И ещё… – голос Черненко дрожит, – Ручку, которой Семёнов писал записку, купили его дочери к первому сентября, пару недель назад, она из набора…

– Че? – я удивленно поворачиваю на него голову, я слышу об этом впервые.

– Жена Семенова ляпнула сегодня вскользь, я ещё не проверял. Но это странно…

– Что скажете, Есеня Петровна? – ехидно произносит Болдин, – Перенесли отпечатки скотчем или тайно свозили ручку в Соликамск?

– Не знаю… – бормочу под нос и растираю лицо руками, голова сейчас взорвется.

– В общем, езжай туда, – сухо произносит Болдин, – Допроси Корнева и выбей из него второе действующее лицо и остальные подробности. Справишься – получишь майора.

– Александр Иванович, может всё-таки я поеду? – грустно тянет Черненко.

– Рома! Свои таланты ты уже показал, теперь носимся всем отделом с этими фокусниками! – злится Болдин, – Может при виде бабы с сиськами он заговорит охотнее!

– Ну спасибо… – ядовито цежу сквозь зубы.

– Да перестань ты! – генерал машет рукой, – Мне тебя учить как это делается? Или напомнить, как ты Архипова взяла?

– Ну взяла и взяла, – закатываю глаза и заправляю за ухо выпавшую светлую прядь.

* * *

Тридцать часов в поезде – мой личный рай. Я никогда в жизни так не высыпалась. Запах мазута, курицы, яиц и лапши быстрого приготовления смешались в одно общее месиво. Коньяк внутри меня приятно укачивал на рельсах. Меня не раздражали ни бегающие в проходе дети, ни мой коллега – подпитый мужик, который четыре раза слетал с верхней полки. Проводница собиралась снять его с поезда, пришлось показывать удостоверение и говорить, что мы на секретном задании под прикрытием, а пьем – чтобы никто не догадался. Люблю алкоголиков, только тихих. У них печальные глаза. По глазам вообще можно очень много всего сказать. Я видела сотню преступников, основная масса не выделяется качественной маскировкой, на их рожах отражается маргинальный образ жизни и склонность к садизму. Но есть искусные мрази – прекрасные семьянины, с добрыми круглыми лицами, светлой улыбкой и тихим, спокойным голосом. Но когда смотришь им в глаза – внутри мелькает что-то зверское, нечеловеческое. И мне не нужна явка с повинной и полиграф, достаточно просто взглянуть. Мой попутчик– алкаш из разряда страдальческих выпивох, которые годами не могут смириться с уходом жены. Прощался со мной как с родной дочерью.

Город встречает меня привычной провинциальной серостью, холодным ветром и редким, косым дождем. У меня нет времени заселяться в гостиницу, меня уже ждут в колонии, хочу успеть поговорить с руководством. На мне всё то же боевое снаряжение – обтягивающие чёрные джинсы, берцы, которые давно обкатаны на грязи и крови, и куртка, пахнущая кожей и сигаретами.

«Белый лебедь» возвышается тревожной статуей: высокий забор, баррикада шлагбаума, строгие лица на вышках, проволока, обмотанная двумя слоями ржавчины, лающие на фоне собаки, белые кирпичные стены, серые крыши. Есть ощущение, что время здесь останавливается, и даже ветер, доносящий до меня колючие, редкие капли, пришит к этому месту, будто встроен в эту локацию. Славное место для всякой швали.

Берцы гулко цокают по бетону, звук отдаётся в пустоте двора. Удостоверение и пропуск не выпускаются из рук, приходится показывать его на каждом этапе контроля. С громким лязгом за мной захлопывается стальная дверь. Сдаю оружие, оставляю в «пропускной» свой рюкзак. Я прослушала как зовут моего сопровождающего – сурового высокого мужика с глубоким заломом между бровей, одетого во ФСИНовскую форму, который молча ведёт меня по узкому коридору к администрации.

Там меня встречает ещё один мужик и тучная женщина. Взволнованы, перепуганы, боятся Московской проверки, пытаются улыбаться и предлагают мне чай. На низком столике накрыт приветственный фуршет – бутерброды, печенье, конфеты, не открытая банка икры, у ножки стула стоит бутылка дорогого виски, при виде которой у меня выделяется слюна. Я не слушаю, что они говорят – не люблю лебезящие интонации, но киваю, я слишком долго тряслась в дороге, тело затекло от скованных движений. Ужин отложим на потом, мне не терпится встретиться с Корневым. Перед тем как отправиться на допрос, навожу у администрации справки о задержанном.

Любопытно. Не иначе как – ангел. Не проявляет агрессии, к суициду и побегу не склонен, работает при колонии, «посещает» библиотеку, заработанными деньгами гасит моральный ущерб перед потерпевшей стороной. А сидит в одиночке… Куда обычно пристраивают самые проблемные варианты, которые представляют опасность даже себе подобным.

Меня провожают в ПКТ – помещение камерного типа, в котором убийцы, возомнившие себя звездами, иногда дают интервью журналистам. Здесь немного уютнее, чем в обычной камере, но в воздухе привычно пахнет сыростью. Не удивлена, что местные обитатели постоянно мрут от туберкулеза. Их «пожизненное» довольно короткое, средняя продолжительность отсидки пять-семь лет, за редким исключением.

В небольшом помещении стоит стол, стул, напротив – узкая камера, похожая на будку с одиноким стальным табуретом, привинченным к полу.

Сразу располагаюсь удобно, откидываюсь и немного сползаю вниз на сиденье, достаю блокнот, в который записала все вопросы, которые не стыкуются между собой, чтобы попытаться его поймать. Сверху кладу ручку с сиреневым набалдашником. Точно такую же, как в деле Семёнова, хочу посмотреть на реакцию Корнева.

Его не ведут довольно долго, успеваю продрогнуть, влажная одежда леденит кожу дыханием еле уловимого сквозняка.

Наконец, щелкает затвор. Я глубоко вздыхаю, закатываю глаза и строю ироничную гримасу. В камеру входят люди, конвойных пропускаю как визуальный шум, внимательно смотрю, как к клетке подводят Корнева. Рассматриваю его снизу вверх, а он на меня не смотрит. Под стандартной робой слишком ярко бросается в глаза крепкое тело – широкие плечи, большая спина, рельефные руки. Ни намека на тюремную сутулость и дряблость мышц. Лицо удивительно свежее, даже в тусклом , мертвенном свете одинокой лампочки. Четкая линия подбородка, прямой нос, внимательные, цепкие глаза, наблюдающие, как его наручник пристегивают к решетке. В свои тридцать два он кажется мужчиной в самом расцвете сил. И самое поразительное – ни единой черты, по которой его можно было бы «списать» в зеки. Он выглядит слишком ухоженным, слишком собранным, слишком привлекательным. Такой человек скорее подходит под образ профессионального спортсмена или фитнес-тренера, чем под определение заключённого. Копошение и суета около клетки отвлекли меня от самого важного. Брови хмурятся, глаза сползают в подозрительный прищур. Какого. Хера. Он. Не брит. Налысо.

За спиной щелкает затвор, я напряженно гляжу на Корнева, а он только сейчас поднимает на меня взгляд. Глаза зеленые, непривычно ясные. Несколько секунд он смотрит на меня молча, а потом слегка улыбается и произносит бархатным басом:

– Здравствуйте, Есеня Петровна, чем обязан?