Текст книги "Опасная близость (СИ)"

Автор книги: Элли Джелли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

– Давай поговорим… – произношу тихо.

В ответ – только гул лампы и стук моего пульса в висках. Как ребенок, честное слово. Наказывает меня молчанием.

– Не злись на меня. Всё под контролем. Я не собираюсь привлекать Королёву. А с Шуйко мы…

– Я не хочу с тобой разговаривать, – грубо говорит Сергей, – Все вопросы мы решаем только под протокол, Есеня Петровна. И в присутствии адвоката.

– Ну перестань! – нервно шиплю я и поднимаюсь с места, – Не глупи. Дай новые показания, что ты проболтался Шуйко, о том, что подозреваешь Кравченко в похищении её дочери. Она пошла и зарубила его топором, а ты испытал глубочайшее чувство вины, ведь эта информация была непроверенная. И взял всю вину на себя. Не только эту, но и предыдущие эпизоды. Ты склонен к депрессиям и самобичеванию. Хотел строго себя наказать, об убийствах узнал из прессы – тебе по работе положено мониторить криминальные сводки в разных регионах. Пройдешь еще одну психолого-психиатрическую экспертизу и у тебя что-нибудь найдут…

– Какая вы хитрожопая, Есеня Петровна… – ехидно цокает Корнев, а я осторожно пробираюсь в его клетку.

– Мне больше нравилось «зая» и «любимая», – я приближаюсь к нему, хочу положить руки на его плечи, но Корнев тут же дергается и ловко отводит корпус назад.

– Хватит, – бормочу взволнованно и пытаюсь его обнять, но он перехватывает мои запястья и отодвигает их в сторону.

В клетке разворачивается какой-то цирковой номер. Сейчас я действительно чувствую себя маньячкой, пристающей к несчастному зэку. Я кручусь, выдергиваю свои руки, стараюсь добраться до него, чтобы прижать к себе, но Корнев прав – у меня вообще нет никакой физической подготовки, чтобы с ним бороться. Он не даёт ни приблизиться к себе, ни потрогать. И от этого мои нервы сдают ещё крепче.

– Перестань! – говорит грозно, – Я не хочу, чтобы ты меня обнимала!

– Пожалуйста, – пищу я.

– Уберите руки, товарищ следователь! – гаркает низко, в полголоса.

– Я люблю тебя…

– Ты любишь себя. И жалеешь, – бурчит Корнев и продолжает от меня отбиваться, – Ты обманула меня. Пока я переживал за твоё здоровье, ты дурила меня и плела интриги за моей спиной, даже не спросив, нужно ли мне это.

– Я делаю это только для тебя… – писк становится совсем слабым, уставшим, сил остается всё меньше.

– Спасибо, в таких услугах я не нуждаюсь! Как и в твоих навязчивых прикосновениях!

Я расслабляюсь и тревожно свожу брови, мои запястья остаются в его хватке, будто скованы наручниками. Корнев смотрит на меня снизу вверх, всё так же насуплено-колко.

– Отпусти! – я резко дергаю свои руки, он отпускает.

Пару секунд мрачно на него смотрю, не моргая и не дыша. Потом делаю разочарованный шаг назад.

– Очень жаль, что душевное равновесие других женщин тебе дороже, чем моё, – говорю, не скрывая огорчения, – Или для того, чтобы оберегать меня, нужно чтобы у меня тоже кого-то убили?

Выбираюсь из клетки с тяжелым комом в горле. Это была очень глупая трата тринадцати тысяч, морально мне стало только хуже. Хватаю сумку со стола. Перед глазами сразу всплывает конвертик с творогом, завернутый в бумагу.

Пошел в жопу! Пусть тебя кормят те, за кого ты эту жопу рвешь! Не успеваю отойти – моё плечо ловит его рука, Корнев тянет меня назад, и я по инерции врезаюсь в него спиной. В цирковом представлении второй акт. Теперь я пытаюсь сбросить с себя руки, а он пытается меня обнять. Очень обидно, что я снова проигрываю.

– Не надо меня трогать, – говорю сбивчиво и верчусь.

– Ты тоже меня очень бесишь, Петровна… Но я всё равно соскучился, – фырчит Сергей.

Со всей дури луплю его локтем в живот. Похоже, попала в какую-то больную точку – он шипит и сворачивается. Уж не эта ли точка отвечает за сексуальное напряжение?

– Это было очень больно… – шепчет на выдохе.

– Заявление на меня напиши! – я оборачиваюсь и грозно стреляю в него глазами, – Что я тебя сначала изнасиловала, а потом – избила!

– Изнасилования сегодня не было, – говорит ехидно и выпрямляется.

– Ничего страшного! Ты любишь драматизировать и добавлять всё, что предложат… – отвечаю язвительно.

Собираюсь сказать ему ещё что-нибудь максимально ядовитое, потому что мне просто некуда спустить весь накопившийся негатив. Но внезапно моя голова ловит такой сильный приход, что в глазах мгновенно темнеет, уже знакомое ощущение переворота поднимает камеру вверх ногами, и я автоматически хватаюсь за его предплечье, чтобы устоять на ногах.

– Что такое? – взволнованно бормочет Сергей, обхватывая меня двумя руками.

– Не знаю, – я глубоко дышу, – Ещё не обследовалась. Возможно, у меня вообще какое-нибудь смертельное заболевание, а ты омрачаешь мне мои последние дни.

Вообще-то я так не думаю, но тоже хочу немного поднять ему давление.

– Снимайся с дела, бери у Лёхи ключи и езжай на дачу, – говорит тихо, но крайне злобно, почти рычит и перехватывает меня крепче.

– Не-а, – говорю с закрытыми глазами, опираясь в него лбом. На меня накатывает новый прилив, чувствую, что становится нестерпимо жарко.

– Ну значит завтра лови новый отвод. Напишу, чтобы поднимали камеры… С каждой нашей новой встречей ты выглядишь всё хуже и болезненней. Если ты дура – с тобой только так…

Глава 30

Есеня

Второе утро подряд я просыпаюсь со стойким ощущением, что со мной что-то не так. Последние два дня у меня ничего не болит и не кружится, в физическом смысле я снова в порядке, а вот на интуитивном уровне – все ещё нет.

Делаю первый глоток кофе и к горлу подкатывает горячая горечь. Желудок сворачивается в узел, я машинально отодвигаю кружку, встаю, и почти бегу в ванную. Нависаю над раковиной, хватаясь за края, тяжело дышу. К горлу снова подступают рвотные спазмы, и на глаза тут же наворачиваются слёзы. Спазм стихает. Я открываю воду, умываюсь и смотрю в зеркало на свое бледное отражение. Синяки под глазами яркие и идеально круглые.

Сажусь на край ванны, пытаюсь вспомнить, что было неделю назад. Две недели назад. Три. Четыре. Когда у меня вообще в последний раз были месячные? Когда я в последний раз открывала календарь на телефоне и ставила крестик? Память выдаёт пустоту. Возвращаюсь в кухню, листаю экран дрожащим пальцем. На меня накатывает холод. Да ну нахер?!

Я точно помню, что у меня были критические дни после Белого Лебедя. Если я забеременела – это могло случиться только во время полиграфа. А не рано ли тогда меня так выворачивает? Пытаюсь сопоставить даты, когда я посыпалась по здоровью, воспылала любовью к теплым носкам и варежкам, перелезла из кожанки в зимнюю куртку и перестала воспринимать табачный запах, до рвоты. Когда начало тянуть в животе? Я думала – скоро начнётся. А если это не оно? Я испуганно округляю глаза и опускаю руку на живот.

Механически одеваюсь, хватаю куртку, выхожу. На улице холодно, воздух колет щеки. Всё вокруг будто в тумане, звуки звучат глуше. В аптеке пахнет лекарствами и моим страхом. Я стою перед полкой, но никак не могу выбрать, глаза бегают по цветным и белым коробкам. Берусь за первую попавшуюся. И ещё одну – на всякий случай. Иду назад, быстро, не оглядываясь, как будто несу что-то очень секретное. Ветер срывает с крыш мелкий снег. Дома все ещё полумрак, не считая полоски забытого в ванной света. Непонятно от кого запираюсь. Когда вскрываю упаковки, пальцы всё ещё дрожат, но совсем не от холода. Читаю инструкцию и делаю сразу два теста. С замиранием сердца наблюдаю, как в считанные секунды на каждом из них появляются две яркие красные полоски. Челюсть удивленно распахивается, в груди бьется паника.

Это пиздец… Ладно хоть не бухала…

Я смотрю на четыре бордовые линии, моргаю и снова смотрю. В голове – пустота.

Никаких мыслей. Только одно слово, короткое и тяжёлое: беременна.

Мир не рухнул, но слишком резко сместился в сторону. Пальцы автоматически съезжают вниз живота, я слегка надавливаю на ладонь, но не чувствую ничего необычного. А если это какой-нибудь гормональный сбой? Вообще-то, мы с Корневым этого не планировали. Очень здорово он меня пожалел… Теперь я надолго запомню, как сделала ему предложение…

Всё-таки допиваю остывший кофе, и когда мою кружку – ко мне наконец-то приходит осознание происходящего. Сначала в истерике, размазывая по лицу сопли, пишу Пакетику, что буду после обеда и прошу меня прикрыть. Потом обзваниваю все частные клиники, чтобы срочно записаться на прием к гинекологу. Нахожу одну, с записью через час, спешно собираюсь, и почему-то не беру машину, а еду на такси.

В клинике слишком светло, до боли в глазах. Стерильно до отвращения. Я вообще не люблю больницы и врачей. А тут ещё и повод до безумия пугающий.

Когда из кабинета выходит медсестра и называет мою фамилию, я поднимаюсь слишком быстро. Сумка падает с колена, ручка задевает край стула, звонко гремит карабин. Все оборачиваются. Отлично. Просто прекрасно.

Кровь я уже сдала. Осталась основная экзекуция. Врач оказывается женщиной лет пятидесяти, в очках на цепочке, с усталым, спокойным лицом. Быстро рассказываю про свои тесты, тошноту, слабость и задержку, в ответ она только кивает, дополнительных вопросов не задает, а я испуганно наблюдаю как шариковая ручка скользит по бумаге. Она приглашает меня на кушетку с экраном УЗИ. Я спешно раздеваюсь, опускаюсь на прохладную, даже сквозь пеленку поверхность. На экране мелькают какие-то серые пятна. Я не понимаю на что смотрю, просто глотаю воздух и жду. Врач называет медсестре какие-то цифры. Голос очень ровный и спокойный, а мне очень хочется заорать: «Просто скажите мне, я беременна или нет?!». Женщина отключает датчик, командует мне одеваться и возвращается за свой стол. На полусогнутых я крадусь за ней следом, испуганно опускаюсь на край стула и жду когда она что-то допечатает в своем компьютере. Уровень стресса пробил голову до потолка.

– Анализы… – медсестра подает ей какую-то бумажку.

– Угу, – мычит врач, надевает очки и очень сосредоточено смотрит в небольшой лист бумаги.

Вздыхает, как-то подозрительно тяжело, смотрит на меня из-под очков, возвращается к бумажке, цокает, ещё раз вздыхает, и мне становится ещё страшнее.

– Сохранять будем? – она поднимает на меня глаза.

– Что сохранять? – спрашиваю, как дура, трясущимися губами.

– Беременность маточная. Срок очень маленький. Сердцебиение ещё не прослушивается. Если планируете оставлять – нужно следить за ХГЧ в динамике.

– Что значит, не прослушивается сердцебиение? – морщусь я.

– Возможно, маленький срок и нужно немного подождать. Возможно, пустое плодное яйцо, или неразвивающаяся беременность и замерзший эмбрион. Очень сложно сказать что-то конкретное на таком сроке, когда вы не можете вспомнить дату последних месячных.

Как же это страшно звучит. Меня снова прошибает ледяной пот и подкашиваются колени.

– Мне в любом случае очень не нравятся ваши анализы, Есения Петровна, – врач смотрит на меня очень строго, – Паниковать пока рано, но если вы хотите сохранить беременность, вам нужно серьезно заняться своим здоровьем. У вас очень низкие показатели. Вам нужно принимать большое количество витаминов, а так же я порекомендовала бы вам препараты повышающие прогестерон.

– У меня постоянно ноет живот, – быстро тараторю я, – Или колет, или схватывает…

– Ну это в пределах нормы, – отвечает деловито, – Вы очень худенькая. Матка изменяется, тянутся связки…

– И кружится голова, как будто что-то переворачивается. Это тоже в пределах нормы?

– Нет, – врач качает головой, – Вам нужно к терапевту и неврологу. У вас анализы, как у покойницы, прости господи… Нужно оценить риски…

Видя моё выражение лица, она становится мягче и внимательно заглядывает мне в глаза.

– Вы не нервничайте. Я сейчас выпишу вам лекарства – будете пить. Если всё будет идти хорошо, через две недели приходите на повторное узи, сердцебиение должно будет прослушиваться.

– Я если всё пойдет не хорошо? – говорю тихо и робко, как будто я не следователь, а младший помощник библиотекаря, – Как я это вообще пойму?

– Обычно за такие вопросы отвечает природа. Если плод нежизнеспособен, как правило, происходит самопроизвольный аборт. Особенно на очень ранних сроках, как у вас. Многие даже не знают, что были беременны.

Видимо, моё лицо становится ещё тревожнее и испуганнее, врач протягивает ко мне руку и обхватывает меня чуть выше локтя.

– Не паникуйте, Есеня Петровна. Очень многое зависит от вашего внутреннего состояния. Не нервничайте, побольше отдыхайте, спите, берегите себя, дышите свежим воздухом, ешьте фрукты. В эти недели я бы вам рекомендовала умеренный постельный режим, консультацию невролога и терапевта, и полный покой.

Она хлопает передо мной бумажку, сверху донизу исписанную названием препаратов, и снимает очки.

– А работу и домашние обязанности пусть на себя пока возьмет будущий папа, – говорит с улыбкой.

Да, действительно. Он как раз совершенно свободен и ему нечем заняться. Выхожу в коридор как прибитая, плотно сжимая в кулаке бумажку. Очень хочется расплакаться, но я держусь, вспоминая слова врача.

Что мне теперь делать? Как я доведу его дело, если мне нельзя нервничать, а ничего кроме потраченных нервов там не предусмотрено? Я не могу его оставить. Определенно. Я даже не знаю развивается ли ребенок и есть ли он там вообще. А Корнев точно есть…

Меня снова продирает ужас. Очень хочется, чтобы меня сейчас кто-нибудь успокоил и сказал, что все будет хорошо. Что беременность будет удачной, и ребенок родится здоровым, Сергей обязательно выйдет на свободу, и мы будем воспитывать малыша вместе. Мне в принципе, очень хочется с ним сейчас поговорить, но я не могу поехать в СИЗО и встретиться с ним за тринадцать тысяч, мне нужно печатать хуеву тучу документов на завтра и готовить следственный эксперимент. Я даже не могу позвонить ему, потому что этот обиженный так и не включил телефон. Спасибо, что хотя бы не написал на меня новый донос. Я снова трогаю свой живот через куртку, и стараюсь полностью отключить голову, иначе сейчас же сойду с ума.

Глава 31

Сергей Корнев

Сегодня у меня знаменательный день. Особенный. Приятная прогулка в парке. В кое-то веки, даже не верится, что это происходит со мной. На улице потрясающая теплая погода. Безветренно, лежит тонкий снег, деревья немного припорошены, в воздухе пахнет свежестью, приближающейся зимой и надвигающимися Новогодними праздниками, которые я ненавижу всем сердцем. Но это мы опустим.

Я поел, прокатился по Москве, и даже угостился чаем из пластикового стаканчика, которым меня любезно наградил кто-то из опергруппы. Сначала было ощущение, что я нахожусь в американской тюрьме, сейчас они выполнят моё последнее желание, а потом – казнят. Но потом пришло понимание, что я грёбанный клоун. За мной идёт целая куча народа: совершенно непонятные люди, узнаю только своего нового гениального адвоката и двоих мужиков, что были на допросе в прошлый раз. Ну и предательницу Есеню, которая тащится в самом конце, смотря себе под ноги, уткнувшись носом в воротник. Сегодня она со мной почти не взаимодействует, я вообще не сразу узнал её в гигантском пуховике, огромных ботинках и шапке, низко надвинутой на брови. Что это именно моя долбанутая будущая жена – понял только по синякам под глазами и бледному лицу. Всё ещё злюсь на неё, но все равно очень скучаю. Хотел позвонить, но случилась новая беда. Моя нычка телефона в бачке унитаза закончилась порванным целованном мешком и гибелью аппарата.

Видеозапись уже ведется, но переодически выключается. У меня проблема – не могу указать место. В прошлый раз стояла совершенно другая погода. Я не бывал здесь до первого следственного эксперимента. Мы с Лёхой никогда не выезжали на место, потому что сразу после случившегося, как это обычно бывает, в этой довольно уединенной части огромного парка, поставили фонарь и камеру. Он ненавязчиво вывел меня на точку, а дальше у меня был ориентир: раздвоенный, густой кустарник и высокое дерево, с кроной склонившейся влево. Сейчас все одинаково лысое и голое, а кроны вообще спилили. Центральная дорога перекопана, мы вошли через другой вход. Лёхи нет. И я не то что не могу найти дерево и кусты – я не могу найти средь бела дня не включенный фонарь и камеру.

Меня уже несколько раз обматерили, люди мёрзнут, а я то и дело оборачиваюсь через плечо, и смотрю как Есеня медленно пробирается через снег. Хоть бы нос вытащила, подышала…

Чувствую, что здоровенный мент, к которому я пристегнут левой рукой, уже задолбался гулять. Наш маршрут немного меняется, он явно подтаскивает меня за собой в сторону одной из слабо протоптанных тропинок. Спасибо, мужик. Повинуясь, выхожу на новый маршрут. Камера снова работает. За мной трещат ветки, звучит тихий гул чужих голосов. Вдалеке уже виднеется черный фонарь, я собираюсь указать на него одному из следователей, которые сегодня заинтересованы в работе больше, чем Есеня, но оборачиваюсь на странный глухой, неестественный звук. Ничего не понятно, ничего не видно. Вслед за мной оборачивается ещё несколько человек. Толпа сгрудилась паровозиком, растянувшись по тропинке на несколько метров. Делаю ещё несколько шагов, но звук повторяется. Звонкий и острый, как будто кто-то громко икает. На этот раз высовываюсь из-за своего адвоката и вижу, как метрах в пятнадцати от нас из-за дерева выглядывает задница, прикрытая широким, темным пуховиком и торчат худые ноги в больших ботинках. Есеня. Похоже, блюет.

– Опять, наверное, с перепоя, – бурчит под нос один из следаков, и меня подталкивают в спину. Двигаюсь дальше.

Класс. О моей любимой ходят легенды. Очень приятно. Видимо, поэтому ко мне и не подходит.

– Вот здесь, – киваю спокойно, узнав дерево. Крона намного ниже, но угол наклона очень похож.

Зафиксировано. Располагаемся. Мужики курят. Потом меня снова снимают, но план уже не крупный, а общий, чтобы было видно и фонарь и дерево.

– Обвиняемый, Корнев. Поясните, что это за место, куда мы прибыли? Что здесь произошло? – говорит один из оперативников.

– Здесь произошла наша стычка с Сорокиным, которая переросла в драку, – чеканю хорошо знакомый, выученный текст. Я так к нему привык, что иногда сам верю, что это было на самом деле.

– Расскажите про обстоятельства произошедшего.

– Я шел по парку, он догнал меня, попросил сигарету. Я ответил, что не курю и ему не советую. Он сказал, что советов у меня не просил, я тоже что-то ему ответил. Сначала сцепились языками, потом я его ударил. А он – меня. Удар у меня крепкий. Видимо, переборщил.

– Укажите рукой направление вашего движения.

– Оттуда сюда, – я машу в сторону начала тропы, по которой мы пришли. Вижу, что Есеня все еще держится за дерево.

– Сколько было времени? – спрашивает следователь.

– Час или два ночи…

– Куда вы шли в это время?

– Просто гулял.

– Вы разглядели его лицо? Ночь. Нет освещения. Вы уверены, что в тот день вы подрались именно с гражданином Сорокиным, а не с кем либо ещё?

Охуеть. Какая же ты хитрая баба, Есеня…

– Уверен…

– Сколько ударов вы ему нанесли?

– Сложно сказать…

– Покажите, как вы наносили удары. Покажите, в каком положении находился Сорокин.

Передо мной возникает набитая тряпичная кукла, почти с человеческий рост, которую всю дорогу носила с собой какая-то девочка.

Я вздыхаю и собираюсь ударить манекен. Но за спиной раздаются новые звуки, ещё громче и звонче предыдущих. На этот раз оборачиваются почти все.

– Продолжайте, продолжайте… – меня подгоняют.

Несколько раз бью куклу в челюсть, наобум. Несколько раз в лоб – зная, что на нем был след от печатки. Есеню продолжает полоскать. Я останавливаюсь.

– Всё? Четыре удара?

– У вас там человеку плохо, – говорю недовольно.

– Обвиняемый Корнев, не отвлекайтесь. Вспомните примерное количество ударов, которые вы наносили.

– Блять! – грозно шиплю сквозь зубы, – Не помню! Двадцать, тридцать…

– Он упал?

– Да.

– Покажите положение тела, куда смотрела голова, куда – ноги?

– Сюда – голова, сюда – ноги, – я черчу воображаемые рельсы, рука сотрудника болтается в воздухе вслед за моей.

Вроде бы так. Фотки были крупным планом и на земле, в прошлый раз об этом меня не спрашивали.

– Сорокин подавал признаки жизни? Стонал, хрипел, просил о помощи? – меня продолжает терроризировать монотонный мужской голос.

– Наверное, – бегло говорю я, и продолжаю слушать, как Есеня заходится в припадке, – Что-то бормотал, шевелился.

– Что вы сделали дальше?

– Ничего. Обошел его и пошел дальше.

– На какую улицу вы вышли по этой тропинке?

Бляяя. Вот оно им надо? Под руководством Черненко мы потрясающе отсняли нужный материал за пятнадцать минут и разошлись с миром.

– Ну я не помню, – прикладываю свободную руку к груди, говорю с нескрываемым отчаянием, – Я же не местный. Передвигаюсь по навигатору, для меня многие улицы выглядят одинаковыми.

– А у вас есть вопросы, Семён Сергеевич?

– Да, – кивает мужик, – Покажите…

– Слушайте, она у вас там сейчас умрет, – не выдерживаю я, смотрю на него как удав на кролика.

Группа опять оборачивается на мою алкоголичку.

– Есеня Петровна, у вас всё в порядке?

Из-за дерева появляется худая кисть, сначала машет ладошкой, потом показывает «класс». Ну какая дура… В груди снова щемит от невозможности подойти к ней, сначала наорать, а потом обнять её.

Я и правда цирковой, привязанный цепью медведь, вынужденный кататься перед публикой на велосипеде. Бегло отвечаю ещё на несколько каверзных вопросов, на которые не могу дать точного ответа. А потом мы собираемся и всей дружной компанией возвращаемся назад. Толпа разговаривает громче, чувствуется общее облегчение от сделанного дела. Есеня опять где-то мотается, вижу её лишь урывками, а внутри все так же кипит. На парковке, где стоит автозак и другие машины, наши ряды заметно редеют. Мужики снова останавливаются на перекур. Меня пока не пакуют, оставляют постоять и насладиться белым светом. Мой сопровождающий смеется, рассказывает парню в форме, что в выходной ездил на рыбалку и поймал воооо такую щуку. Теперь в воздухе дергается моя рука. Есеня наконец-то подходит ближе, останавливается совсем рядом. Смотрит на меня подозрительно грустно из-под своей странной шапки, и ничего не говорит. Как тут поговорить? Я внимательно рассматриваю её лицо, россыпь родинок, уставшие глаза и потрескавшиеся губы, а потом замечаю, как резко дергается её горло. Есеня на секунду прикладывает ладонь к губам, давит в себе рвотный позыв, прикрывает глаза, делает несколько глубоких вдохов и выдохов, и возвращает руку в карман. Ресницы вибрируют, зрачки становятся влажными и взволнованными. Я видел её разной. Она точно трезвая и не с похмелья. Тааак…

Пугающая мысль проносится в моей голове шальной пулей. Я подозрительно свожу брови, не отводя от неё удивленного взгляда, приподнимаю их вверх, морщу нос и спускаюсь глазами ниже. Под увлекательный треп о рыбалке, смотрю на её широкую куртку в районе живота, потом – снова в глаза. Есеня довольно сильно закусывает нижнюю губу, втягивая её внутрь, и едва заметно кивает.

Охереть… Замираю, как вкопанный. Чувства проносятся как щелчки при смене кадров. Удивление. Смущение. Шок. Радость. Трепет. Страх. Восторг. Паника.

Гудит в ушах, будто кто-то рядом со мной выстрелил в воздух. Я даже не понимаю, что именно сейчас чувствую. Ощущения слишком быстро сменяют друг друга. Она знает, что я понял. Как жаль, что я совсем ничего не могу ей сказать. Не могу обнять её. Поцеловать. Сказать, что это просто потрясающая новость, и я очень счастлив. Вижу, как Есеню потряхивает, вижу, что ей страшно. Закрываю глаза, переминаюсь с ноги на ногу на месте, скованный болтливым амбалом, разворачиваю корпус, насколько это возможно, и отворачиваю голову от чужих людей.

– Я тебя люблю, – говорю беззвучно, одними губами. Очень спешно и скомкано, будто я что-то украл.

– И я тебя, – так же быстро и бесшумно отвечает Есеня, несколько раз взволнованно мотает головой и тоже отворачивается, чтобы не сверкать перед людьми выступившими слезами.