Текст книги "Опасная близость (СИ)"

Автор книги: Элли Джелли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

Глава 18

Сергей Корнев, 1998 год

– Пихай, да пихай, тебе говорю! – психует Нинка, пытаясь затолкать мою ногу в тесный уродливый валенок.

Еще не вышли, а я уже вспотел. Нинка замотала меня колючим отцовским шарфом в красную клетку с тонкой зеленой полосой, если встречу кого-то во дворе – засмеют. Боится, что надышусь холодным воздухом, а я только победил ангину. Задолбала ангина. Нинка говорит, что если заболею ещё раз – отчекрыжат гланды. Чтобы окончательно меня опозорить, она натягивает на меня свои варежки. Выгляжу как чучело, зато не задувает под рукава. Всё равно не перестану носить эту куртку, она крутая, оранжевая, дорогая, хоть и мала. На спине блестящая полоса, коротая вспыхивает металическим блеском от света фар, на груди – голова гуманоида. Досталась по наследству от Тихомировых с пятого этажа. Жалко они переехали, так, может быть перепало бы что-то ещё.

Выходим на улицу и я хапаю свежего кислорода. Он пробивается через запах влажной от моего дыхания шерсти и отцовского одеколона. Хорошо. А то пол вечера продышал гарью от сожженной на плите кастрюли. Мать поставила ужин и задремала, форточку я конечно открыл, но это не помогло, а Нинка, когда вернулась, ещё и наорала, что теперь я опять заболею.

По двору крадусь как шпион в свете фонаря. Под ногами трещит снег. Вообще-то погода сегодня теплая, хотелось бы погулять, но Нинка тянет меня к бабушке. Мы идем по аллее, народа – тьма, хочешь, не хочешь – обязательно встретишь кого-нибудь из знакомых. Как назло навстречу катит Федька Смоляков, с маманей. В одной руке несет большой пакет яблок и поменьше – мандаринов, второй – показывает на меня и ухахатывается. У! Гнида! Я бросаю ему колючий взгляд из-под синей шапки и плетусь дальше. Идти минут двадцать – тридцать, хотелось бы зайти в Зимний городок, на ёлку, но Нинка сегодня вся в делах, и вместо того, чтобы дать мне покататься, тащит меня в магазин. Денег сегодня вагон – четыреста рублей. Мы берем куриные ножки, майонез, шпроты, зеленый горошек, мандарины, длинный батон и шесть больших конфетин «Птичье молоко». Нинка хочет купить свежий помидор, но денег не остается. Нинка обаятельная, всё-таки выцыганивает у старого армянина одну штуку с мятым боком и зеленой попкой. Говорит, на бутерброды пойдет.

Я весь в предвкушении завтрашнего праздника. Хочу цветной тамагочи, или Йо-йо, но в принципе пойдет сладкий подарок, главное, чтобы внутри помимо вафельных конфет были Пепси и шоколадка «Финт» или сухарики «Бомбастер». А ещё я никогда не пробовал молочный коктейль «Чудо», наши говорят – прикольно.

На улице настоящий дурдом, куда не посмотри – очереди, и у магазинов и у ларьков, такое ощущение, что гребут всё подряд. И откуда деньги? Зато красиво: в окнах мигают гирлянды, на пути попадаются здоровенные фигуры из снега. На ДК «Октябрь» смотрю с горьким сожалением. Там поставили огромную ёлку, вокруг каток и деревянные домики-горки. Музыку слышно за пол квартала. Все, кроме меня, в снегу: визжат, катаются и бьются друг в друга. Возле автобусной остановки особенно клевый запах: холод, солярка и свежеиспеченные беляши из ларька.

Мы стучим ногами о потрескавшийся фундамент возле двери и поднимаемся по деревянной лестнице на второй этаж. Нинка открывает своим ключом, бабушка почти ничего не слышит, и такое ощущение, что не всё понимает. Но Нинка говорит, слава богу, что не лежачая. В целом, бабушка Рая бодрая, но телек слушает уж очень громко, ещё и всякую муть, а ещё может вычудить: оставить открытой дверь или выйти в мороз в летней одежде. Зато у неё самая вкусная в мире шарлотка. Мы часто здесь ночуем, в основном – когда отец в запое, а в запое он всегда, только запой бывает разным. Если тихо храпит себе – нормально, если тащит к нам в дом всякий сброд – лучше ночевать у бабушки. В этот раз ещё и мама подвела. Вообще, она не сильно пьющая, но если какой-то праздник, Новый год, день рождения или восьмое марта – тоже выпадает из жизни на три-четыре дня.

Как и ожидалось, бабушка не заметила, что мы пришли, сидит в кресле и слушает во всю Ивановскую какой-то концерт. Мы выкладываем из пакета продукты. Нинка лезет в холодильник, убеждается, что колбаса, яйца, картошка и банка соленых огурцов стоят на месте, и одобрительно кивает.

– Ну что, Серега, – она наклоняется ко мне, – Оливье настрогаешь?

– Конечно, настрогаю, – отвечаю важно.

– Только, как сваришь овощи – сразу перекрой газовый вентиль.

– Да понял, понял, – отмахиваюсь я.

– Я часов в девять приду, нарежу бутерброды и поставлю курицу.

– Что ж ты такая невезучая, в праздники работать? – вздыхаю я.

Нинка работает в ларьке, совсем недавно устроилась. А ещё иногда подменяет сторожиху. Но там какой-то дурдом случился, что-то сперли со склада и хотят повесить на Нинку. Вообще-то, она бойкая, но уж больно молодо выглядит в свои восемнадцать, мы думаем, что её хотят подставить.

– Ну всё, Серёга, я побежала, – Нинка шмыгает носом, – Покорми бабушку и помажь горло.

– Не буду я мазать! Оно не болит! – тут же взвизгиваю я.

– Надо намазать! – настаивает Нинка.

– Лучше пристрели меня! – пищу ещё обиженней.

Это не лекарство, а какая-то отрава. Мало того, что пока ковыряешь в горле вилкой, обмотанной бинтом, кажется, что сейчас вывернет наизнанку, ещё и мазь жутко противная, похожая на йод.

– Не спорь! – гневно цокает Нинка, а потом становится мягче, гладит меня по голове и зачем-то чмокает в лоб, – Спать – в одиннадцать, и не шарахайся. Если что случится – звони Светке, она до меня добежит.

– Да что случится-то? – бормочу по-деловому.

Нинка поправляет шапку, недолго крутится в коридоре и скрывается за дверью. Я складываю купленные продукты в холодильник, решаю, что гречневую кашу мне не хочется, зато ворую кусок батона и делаю себе бутерброд с майонезом. Все равно он длинный, куда нам столько? От еды бабушка пока отказывается, хочет смотреть концерт. Я сажусь за маленький стол и вырываю из альбома последний лист. Права на ошибку нет. Из фломастеров пишут только коричневый, оранжевый, желтый и черный – самые тупые цвета. В комнате темно, только синий свет телевизора падает на столешницу, я очень осторожно складываю лист вдвое и пытаюсь сообразить что-то вроде открытки. Елка получается коричневой, ствол – желтым, надпись «С Новым 1999 годом!» вообще непонятной, потому что я намешал цвета.

Но Нинка любит подобное творчество, думаю, оценит. Подарок для неё у меня тоже имеется, я упер на рынке помаду, какого странного металически-фиолетового цвета. А бабушке мы купили полотенце. Осталось только дождаться завтрашнего дня и вручить.

Внутри открытка получается совсем пустой. Долго кручу мозгами, что бы придумать – надпись или ещё один рисунок. Но боюсь, что ещё одна картинка будет просвечивать, поэтому пишу: «С праздником, Нина», и зачем-то добавляю: «Я тебя люблю. Твой брат Сергей»

Вышло криво, ещё и слово «праздник» написал без буквы «д». Расстроился.

Но никто ничего не заметил, потому что эту открытку я так и не подарил. Как и украденную помаду странного цвета. И даже полотенце бабушке, потому что не знал куда Нинка его спрятала. А ещё мы не пошли на елку и не катались с горки. Я весь вечер ел Оливье с недоваренной картошкой, бутерброды со шпротами и помидором, «Птичье молоко», смотрел с бабушкой концерт и давился обидой, потому что Нинка не пришла. Я думал, она просто решила отмечать с подружками, а меня скинуть, чтобы не мешался, как маленького.

Но она вообще больше не пришла. Никогда.

Глава 19

Сергей Корнев

Каждый раз, когда Есеня заходит в помещение, воздух в нём меняется. Не знаю, как это объяснить, но я всегда чувствую её раньше, чем вижу. Будто повышается температура и замирают сквозняки, а потом становится душно. Сегодня – особенно.

На ней черные очки. Едва уловимый запах спирта царапает нос. Пальцы сжаты, Есеня злится, но старается держаться. Мне передали от неё пакет вещей, но судя по содержимому – это приветик от «Эльзы». Это моя одежда и моя книга, из тех, что я упаковал заранее, чтобы сберечь хоть что-то. Как и при каких обстоятельствах Есеня перехватила посылку – загадка. Но выражение лица – очень холодное, от этого страшно. Я не думаю, что она ревнует меня всерьез. Не должна. По-моему, очевидно: то, что происходит между нами – не просто интрижка под действием разбушевавшихся гормонов. Совпали две детали пазла, которые не подходили ни к одному набору: убийца, который был готов положить свою жизнь ради справедливости, и следователь, с пошатнувшейся психикой, синяками под глазами и прекрасным, хоть и серым лицом, который тоже положил свою жизнь, не смотря на то, что живет не за решеткой.

Есеня бросает на стол бумаги, говорит сухо, быстро, будто хочет поскорее закончить. Не поцеловала. Не подходит близко. Из-за очков я не вижу ее глаз, и это страшно меня бесит.

– Ты что, бухая? – спрашиваю, хотя и так прекрасно вижу, что сегодня Есеня выпила больше обычного.

– Нет, – отвечает с хриплым смешком.

– Что случилось? – я пытаюсь поймать фокус, чтобы разглядеть хоть что-то под этими черными стеклами.

– Ничего. Я просто тороплюсь. Подписывай, – бросает холодно.

– Ты из-за посылки? – устало вздыхаю я, – Есень, ну… Я же не просил никаких вещей. Ты правда будешь меня ревновать? Ты серьезно считаешь, что мне нужна какая-то баба? Да не упёрлась мне эта Эльза, я тебе клянусь!

Есеня злобно хмыкает, что ещё больше мне не нравится.

– Хочешь прикол? – произносит с нескрываемой иронией и берет паузу. Я по-прежнему не вижу её зрачков, но ощущаю кожей, как она меня сканирует, – Твоя «Эльза» меня на свидание приглашала. В день, когда мне дали твое дело.

Твою мать. Пульс подскакивает мгновенно, во рту появляется металлический привкус. Знаю, что выгляжу сейчас как загнанный в ловушку зверь и буквально умоляю себя не дергаться.

– Что? Ты о чем вообще? – отвожу взгляд, чтобы не выдать, как меня трясёт.

А она стоит. Холодная, сосредоточенная.

– Странная вещь – судьба. Такое ощущение, что мне действительно было суждено связаться с кем-то из вашей парочки. Но из двух вариантов, я выбрала себе более тяжелый, – нервно хмыкает Есеня.

В груди что-то сводит. Опустим, что пидорас Лёха какого-то хрена приглашал её на свидание. Гораздо больше меня заботит то, что она знает. Она копнула чуть глубже, но наверняка ещё не докопала до истины. Дальше будет больно – для всех.

В допросной стоит тягучая, плотная тишина. Над головой гудит лампа, она вибрирует в такт пульсации в моих висках.

– Подойди, – говорю тихо.

Есеня стоит, не двигается, не шевелится и кажется даже не дышит. Просто смотрит.

– Иди сюда, – говорю настойчиво, но ровно, но Есеня остается стоять у стола.

Какой тонкий способ подчеркнуть моё положение. Я ничего не могу сделать сам: ни подойти, ни потрогать, ни увидеть её, когда захочу. Если Есеня не сделает этого сама – ничего не будет. Я разочаровано опускаю голову и смотрю себе под ноги, чувствую мягкое движение впереди себя, наверное, она прочитала мои мысли. Я приподнимаю глаза и вижу тонкие, бледные пальцы, обхватывающие железные прутья. Встаю, но вплотную к решетке не подхожу, цепляю её одной рукой, вскользь прохожусь по холодным фалангам.

– Пожалуйста, сними очки, – говорю глухо.

На этот раз – слушается, стягивает их и прикрепляет к вороту своей футболки. Меня гипнотизируют светлые, хмельные зрачки, а я чувствую себя до того паршиво, что хочется материться в голос. Мне стыдно. За то, что пошел на это, за то, что нахожусь здесь. За то, что всё так и останется. За то, что наши немногочисленные встречи будут проходить через решетки, а потом прекратятся.

– Послушай меня и не спорь, – говорю негромко, глядя ей в глаза, – Если ты хочешь мне помочь – развали новые эпизоды. Ничего не вышло. А больше никуда не лезь.

Я вижу, что Есеня хочет что-то сказать, но я не даю ей этого сделать.

– Ты не понимаешь, за что берешься. Ты подставишь людей, которые не заслуживают наказания, – я сглатываю, вглядываюсь в неё ещё пристальнее, – Я знал на что шёл. Это решение не было спонтанным. У меня был выбор – жить обычной жизнью и ничего не предпринимать, или убить и сидеть в тюрьме. И я сделал этот выбор. Я – убийца, Есеня, кого бы тебе не хотелось во мне видеть. Иногда я об этом жалею. В такие моменты берет тоска и хочется рискнуть своей шкурой, чтобы больше здесь не находиться. А потом я вспоминаю для чего это делалось, и мне становится очень стыдно за то, что я себя жалею. Я прошу тебя, не трогай это дело…

– Почему ответственность должен нести только ты? – говорит злобно и нервозно, сквозь зубы.

– Потому что это моя идея, – чувствую, как неосознанно дергается челюсть, – Эту кашу заварил я, а не «Эльза». И это мои руки в крови, а не «Эльзы»…

– Какие, блядь, руки? – вскрикивает Есеня, – Сломанные?

С тех пор, как мы перестали часами запираться в камере, она неплохо продвинулась. Буквально за пару дней нашла мне алиби и второе действующее лицо. Но ничего кроме нервного вздоха сожаления это во мне не вызывает.

– Он не трогал его, но если ты его подтянешь – он тоже сядет. Хотя, ничего кроме добра мне не сделал.

– И сколько вас тогда? – Есеня сверлит меня агрессивным, тревожным взглядом, – Ты один такой долбанутый? Зачем ты всё повесил на себя? Почему в вашем кружке только ты такой совестливый идиот? Хлопнул ты эту мразь – ну и земля ему стекловатой! Кому нужны эти муки совести? Зачем ты так наследил?

– Да потому что мне надо было сесть! Ясно тебе? – рычу шепотом, крепко стискивая пальцы Есени, – Не на пятнадцать лет строгача – на пожизненное! У меня была договоренность с твоим Черненко – я беру на себя сразу всё, но с условием, что он договаривается, что я поеду именно в Белый Лебедь! Я всё равно там был, один хер – соучастник. Какая мне разница: два, три или четыре?

Пока она смотрит на меня как на сумасшедшего, удивленно вскинув брови, я не могу поверить, что я вообще это говорю, но у меня нет других идей, как притормозить Есеню.

– Что ты сейчас хочешь? Чтобы Черненко прижали? Чтобы «Эльзу» хлопнули за сфабрикованные и подброшенные на место преступления улики и раскрутили, для чего они там были нужны? – я продолжаю шипеть, не отрывая взгляда от её рассерженных, упрямых зрачков, – А меня отпиздили до такой степени, чтобы я рассказал следствию, для чего я рвался на пожизненное?

– Ты и так можешь рассказать об этом следствию…

– Да ты же уже всё поняла! Моя основная цель была там! – я цокаю и прикусываю губу, – Давай, подставь ещё и Аркадича, который не стал поднимать шумиху, опасаясь за свою жопу.

Сначала она смотрит на меня очень рассерженно, глаза сверкают, челюсть поджата, а потом веки медленно опускаются вниз. Губы теряют форму, плечи съезжают вниз, пальцы все ещё держатся за прутья, но уже вяло, без силы. Глубокий, дрожащий вдох – и я вновь под её прицелом.

– А как же мы? – говорит с явной обидой.

– Ну прости! – я стискиваю ее пальцы ещё крепче, – Кто же знал, что так случится! Послушай меня! Мне не вешали чужие убийства. Если ты рассчитываешь доказать мою невиновность – я тебя расстрою. Если люди начнут говорить, станет понятно, что я всё это организовал. Ты сделаешь только хуже, в добавок ко всему пострадают хорошие люди. Действительно хорошие. Которые не заслуживают провести свою жизнь с преступниками, террористами и убийцами.

– Повторяю: а как же мы? – её голос сбивается.

– Не знаю, – отвечаю едва слышно, отпускаю её руку и делаю шаг назад, – Будем жить моментом. Погуляем по гаражам и лесополосам, в сопровождении опергруппы. Посмотрим друг на друга под запись…

– А потом? – вижу, как её немного пьяные глаза становятся влажными, узкая полоса вдоль нижней губы трескается, и на коже появляется свежая сукровица.

– Будем жить как жили, – мрачно говорю я, – В любом случае и при любом исходе, я вернусь в Белый Лебедь. В гости тебя не зову. Первые десять лет отсидки длительные свидания не положены. Хотя, ты вроде на короткой ноге с Аркадичем, и имеешь хороший дар убеждения…

Чувствую, как она гаснет. Взгляд теряет остроту, становится неподвижным и пустым. Лицо серее обычного. Есеня закусывает щеки, и от этого скулы кажутся ещё резче и жестче. Я не чувствую в ней тепла, только тихую, смертельную, обреченную усталость.

– Кого он убил? Этот… – осторожно спрашивает Есеня.

– Сестру, – отвечаю сдержано, в сторону, – Единственного человека, который меня любил. Который заботился обо мне… Хлоп. И жизни навсегда разрушены. А он просто жил, как раньше. И даже в тюремных стенах – жил плохо, но жил…

– Когда? – произносит еле слышно.

– Судя по уголовному делу, примерно десятого января девяносто девятого. Она пропала в новогоднюю ночь. Все эти дни он держал её в подвале своего гаража. А потом убил, расчленил и закопал пакеты в лесу. Останки так и не нашли. Она никогда не будет захоронена, – мне очень сложно говорить об этом без эмоций, но я очень стараюсь, – Его взяли только через пятнадцать лет, и то случайно.

– Точно он? – тихо спрашивает Есеня.

– Угу. Он оставил на память трофеи. Среди вещей была её заколка и кольцо «Спаси и сохрани» – сглатываю я, – Не спасло и не сохранило… А ещё цветной тамагочи… Я просил его на Новый год…

Замолкаю. Делаю ещё один шаг назад. Чувствую, как об решетку бьется стекло – Есеня протягивает мне пятидесятиграммовый пузырек виски, наполненный примерно наполовину. Иногда её алкоголизм приходится к месту. Хлопаю горькую жидкость залпом и даже не морщусь. По гортани разливается горячее тепло, но в горле свербит не из-за этого. Слышу как шуршит бумажная пачка, и в след за алкоголем Есеня передает мне две маленьких подушечки мятной, жевательной резинки.

Какое-то время стоим молча, глядя в разные стороны, а потом наши глаза снова встречаются. И в этот раз я жалею, что на ней нет очков, и мне приходится видеть её глаза.

– Иди сюда, – говорит мягко.

Есеня дожидается, когда я подойду вплотную, двигается мне навстречу и опускает ладони на мою шею. Упираюсь в неё лбом, потом касаюсь губами. Поцелуй выходит медленным и тяжелым. Я чувствую солоноватый привкус её слёз, хотя она не плачет. Вернее, не всхлипывает. Стальная женщина. Внутри горько, хотя мне стало немного легче, потому что я ей рассказал.

– Ты поняла меня? – спрашиваю шепотом в её губы.

– Поняла, но…

– Без «но», хорошо? – я её обрываю.

– Хорошо, – шепчет после небольшой паузы, проходится пальцами по моим коротким волосам и опять меня целует.

Глава 20

Есеня

– Хорошо?

– Хорошо…

Абсолютно ничего хорошего. Я не согласна. Так не должно быть.

Теперь мне понятно почти всё. И в связи с этим, я не могу просто сидеть и ничего не делать. Допустим, я умалчиваю причастность к делу Лёхи Эльзовны, который по уверению Корнева, точно не причастен к ликвидациям. У меня не поворачивается язык называть это убийствами. Я могу сдать Черненко Болдину и развалить первые два эпизода, отделив их в отдельную серию, в надежде, что будут искать новых мифических преступников. Если я докажу, что третий и четвертый погибшие сами были преступниками, но умолчу о первом и втором, у Сергея останется два железобетонных эпизода, он запросит суд присяжных, а я буду очень просить брата, чтобы он поговорил со своими прокурорами, и Корневу запросили пятнадцать-восемнадцать лет… Четыре из которых он уже отсидел, и теоретически может освободиться досрочно за хорошее поведение. С учетом личностей жертв, благих мотивов и прочих слезливых факторов – шанс есть. Но мне придется сдать своего. Черненко любят в отделе. Меня просто сгнобят. И так многие смотрят на меня косо. А что, если не сдавать Черненко и попытаться пропихнуть версию, что Корнев испытывал такое глубокое чувство вины, что специально оговорил себя, чтобы получить максимальный срок? Тоже хуйня какая-то… Голова скоро взорвется. Мыслей так много, не понимаю, как правильно выстроить работу и за что хвататься. Ошибаться нельзя. Мне определенно нужно собрать доказательства вины всех четырех и параллельно найти останки их жертв. Не только по этим эпизодам, но и по делу сестры Корнева. Можно окончательно прощаться со сном. Но я не могу оставить его в Белом Лебеде.

Он сел на пожизненное специально, чтобы убить убийцу своей сестры. Я хочу за него замуж.

* * *

После бессонной ночи, происходящее вокруг кажется не совсем реальным. Пакет отпаивает меня кофе, и воняет на весь кабинет пирожками с рыбной консервой. Это бодрит. На планерке была ни жива, ни мертва, так что просьба о недельном отпуске за свой счет по состоянию здоровья выглядела очень реалистично. Болдин ворчал, но подписал. Пока я буду отсутствовать, отрабатывать наших липовых сокамерников поручили Хромуле. Он смотрел на меня так, будто готов убить, в итоге до сих пор не вернулся, наверное нервно курит с утратившим доверием Черненко.

Не успеваю подумать о них, как слышу в коридоре надвигающиеся голоса и тяжелые шаги. Я роняю голову на стол и прижимаюсь лбом к прохладному дереву. Дверь хлопает. Мужики замолкают. Я поднимаю голову, и окосевшими глазами наблюдаю за тем, как они рассаживаются по своим местам. Смотреть на Черненко особенно тяжело, так и тянет сказать, что он гадкая, подлая сука, и вцепиться ему в морду.

– Пришли мне список, что уже сделала, – недовольно произносит Хромуля.

– Слушай, Паш, – виновато говорю я, – Забей. Пакетик всё проверит. Будут совпадения – сообщит. Ты только Болдину не говори, что не сам этим занимаешься.

Уверена, с Черненко никаких проблем не будет. Он вообще очень деликатно помалкивает в последние дни.

– Угу. Спасибо, удружила, – бурчит под нос Хромуля.

– Ну что мне сдохнуть? – обижено вскрикиваю я, – Я спать не могу, у меня тахикардия, руки трясутся, бьет паничка!

– Лечись, лечись, – произносит так, будто желает мне не выздороветь, а умереть.

– Зачем это вообще надо? – Хромуля продолжает возмущаться, – Устроили какую-то херню! Я не понимаю, почему мы не можем списать это на ошибку лаборатории? Потерять эту долбанную ручку, и отправить Корнева назад?

– Ага, – Черненко очень воодушевленно машет головой.

– Кого ищем-то? А главное – нахера? Да я бы им премию и благодарность выписал, если бы ещё парочку таких Семеновых шлепнули!

– Согласен, – кивает Ромка.

– Вот и не ищи, – я робко улыбаюсь, – Занимайся своими делами. Пусть пока сидит. Вернусь – продолжу.

Хромуля хмыкает, но с облегчением, а потом пускает разговор в привычное русло ругани и жалоб. Голоса мужиков звучат фоном – жёстким и надёжно знакомым. Думаю о том, как поеду в СИЗО, бросаю беглый взгляд на пакет, стоящий на стуле. Ночью мне не спалось, около пяти утра я поднялась, чтобы приготовить картофельное пюре и пожарить кусочки куриного филе в панировке. Боже, храни круглосуточную доставку. Надеюсь, Корнев оценит. Но я повезу ему не только еду и свежее белье. Сегодня я протащу контрабанду: телефон. Корнев сидит с безопасными: политическими и экономическими, камера небольшая, трубок у них скорее всего нет. Я его еле туда засунула. Если бы Сергей оказался в другой камере, возможно у кого-нибудь из местных нашелся бы телефон, и он смог бы звонить мне, но я не хотела лишний раз подвергать его опасности.

Перед тем как выйти, переглядываюсь с Пакетом. Оставляю его за старшего: греть уши, разнюхивать и всячески мешаться.

Воздух сегодня морозный, а я так и не успела перебраться в куртку теплее, только укуталась в широкий свитер с воротом. Прикуриваю и быстро чеканю по асфальту. Слышу за спиной быстрые шаги, не притормаживаю, но оглядываюсь в пол оборота. За мной идёт Лёха. Кортизол в крови говорит: «Здравствуйте!», брехня про тремор тут же приобретает статус: «подтверждено».

– Привет! – он нагоняет меня, смотрит, как всегда, с улыбкой и немного смущенно, – Куда собралась?

– В СИЗО, – отвечаю ровно.

– О! Я тоже. Подкинешь?

Замечаю его цепкий и внимательный взгляд. Интересно, какой у меня? Я знаю, что он причастен. Но знает ли он, что я в курсе.

– А где твоя тачка? – говорю без эмоций и дымлю в его сторону.

– Колесо пробил. Сегодня на своих двоих, – Лёха растеряно улыбается.

– Ладно, – говорю тихо и щелкаю брелком, – Садись.

Лёха прыгает на пассажирское сиденье, немного сдвигает кресло, пристегивается. Мне некомфортно находиться с ним в одной машине, но я, с ледяным выражением лица завожу двигатель и выруливаю на дорогу. Чувствую, что он смотрит на меня, стараюсь выглядеть отрешенной.

– Ну как там твое дело? – так же спокойно спрашивает Лёха.

– Нормально, – я лениво жму плечами.

– Разговорился ваш Корнев?

– Разговорился… Наш Корнев…

В салоне становится слишком напряженно. Аттракцион невообразимого лицемерия. Но я уверенно кручу руль и монотонно смотрю на дорогу перед собой.

– И что говорит? – голос Лёхи звучит ниже обычного.

– Тайна следствия, Лёш, – отвечаю с ироничным смешком.

– М-м-м, – мычит многозначительно, достает из пачки сигарету, но не прикуривает, просто вертит между пальцами.

– С девушкой его познакомилась, – хмыкаю я, – Такая милашка. Жалко её… Вот любят бабы вестись на всяких уродов.

– Да я её знаю, – нервно цокает Лёха, – Соседка моя. Хорошая девчонка. Звонила мне недавно, консультировалась по одному вопросу…

– Как тесен мир! – я поворачиваю на него голову и широко улыбаюсь, гляжу на него немного дольше, чем должна была.

Он смотрит на меня настороженно, словно пытается понять, что именно я знаю. В его глазах мелькает короткая вспышка страха, тщательно спрятанная под профессиональной, дежурной усмешкой.

– Ну да, – бормочет он, – Тесен...

Я киваю и возвращаю взгляд к дороге. На перекрёстке горит красный. Машина плавно останавливается, но я давлю на тормоз сильнее, чем нужно, Лёха дергается вперёд и зло фыркает. Чтобы больше не разговаривать, я тянусь к магнитоле, щелкаю кнопкой, верчу колёсиком громкости до упора. Через секунду из динамиков выстреливает гитарный рифф AC/DC. Звук громкий и грязный, моя хреновая колонка не тянет. Лёха вздрагивает, морщится, как будто его ударило током. Жаль нельзя сделать ещё громче. Я не знаю почему я на него злюсь. Корнев убеждал меня, что Лёха ни при чем, и не сделал ему ничего, кроме добра. Скорее всего, я не могу себя сдержать, потому что хочу сидеть в своей старой, раздолбанной тачке и слушать AC/DC совсем не с ним, а с другим человеком. Все продолжают жить: и Черненко, и Лёха, и барашка – Эльза. Даже я. А где-то, совсем рядом, среди темных, серых стен, пропахших плесенью, жизнь остановилась.

* * *

Касаюсь ладонями заросшего лица, мягко скольжу языком по горячим губам. Сегодня поцелуи со вкусом чеснока, но Корнев был жутко доволен, что впервые за долгое время ест настоящую домашнюю еду. Уверена, это было намного хуже бургеров или солянки с гренками, но он уверял меня в обратном. Металл между нами всё такой же холодный и шероховатый, наручники лязгают о трубу, Корнев пытается притянуть меня ближе, подозреваю, что скоро на моих щеках появятся синяки или вмятины.

– Только спрячь телефон нормально, – шепчу я.

– Угу, – мурлычет Сергей, не отрываясь от моих губ.

– Тебя проконсультировать по этому вопросу?

– Не надо, – он растягивается в кривой усмешке, и снова меня чмокает.

– Меня не будет чуть больше недели, – я все-таки отодвигаюсь от решетки, заглядываю ему в глаза, – Пиши мне.

– Чем будешь заниматься? – спрашивает подозрительно и глядит на меня в упор, зацепившись пальцами за мой свитер.

– Мне нужно удалить кисту. Срочно, – я виновато вскидываю брови и прикусываю губу, – Врач говорит, ждать больше нельзя.

Мне не стыдно ему врать. У всех свои недостатки. Он – каратель, я – врушка.

– Болит? – произносит заботливо.

– Нет, – мягко отвечаю я, – Но давай я не буду посвящать тебя в эти подробности…

– У тебя есть кто-то, кто о тебе позаботится? – говорит Сергей.

Я просто киваю. Быстро и взволнованно. Глажу его по голове. Эта фраза снова наворотила в моей груди какой-то переполох, хотя ничего сверхъестественного он мне не сказал.

Я снова наклоняюсь ближе, касаюсь его губ, потом – слегка солоноватой кожи щеки, скулы, виска, и возвращаюсь к губам. Мягкий поцелуй сменяется быстрым и очень горячим. В свитере жарко. Я чувствую, как между нами дрожит металл, как натягиваются мышцы на его руках – он рвётся ко мне, но наручники слишком сильно его сковывают. Целую его глубже. Корнев тяжело дышит, будто пытается втянуть меня вместе с воздухом. Я скольжу пальцами вниз, прохожусь по его груди, мышцам живота, и ползу ещё ниже. Мягкая хватка ловит его возбуждение. Корнев шипит и пытается выкрутиться, но далеко ему не уйти – он пристегнут. Но он старается. В какой-то момент моя попытка тюремного соблазнения и его борьба – перерастают в тихий хохот по разные стороны решетки. Сергей заглядывает мне через плечо, смотрит на дверь и поджимает губы.

– Как я пойду обратно? – смеется Корнев.

– Немного веселее, чем шёл сюда, – я тоже смеюсь, ловлю на себе яркий, искрящийся взгляд.

– Я уверен, такого СИЗО еще не видело, – он пододвигается ко мне ближе, ржет в мои губы и перестает бороться, – Какая же ты у меня ебанутая, Есеня.

– И это я ещё трезвая! – гордо заявляю я, и чувствую как его ладонь отпускает мою руку и тянется к резинке моих спортивных серых штанов.

– А я говорил тебе, что я тебя люблю? – Корнев отодвигает голову и щурится, внимательно в меня всматриваясь.

– Нет, – хитро улыбаюсь я, – Ещё не говорил.

– Люблю.

– Буду иметь ввиду, – я крепче впиваюсь в него пальцами, – А я тебе говорила, что я тебя люблю?

– Не-а, – он качает головой.

– Люблю, – иронично вздыхаю я.

– Я тоже буду иметь это ввиду, – он накрывает мои губы поцелуем, и горячо становится вообще везде.