Текст книги "Опасная близость (СИ)"
Автор книги: Элли Джелли
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)
Глава 13
Сергей Корнев
– Граждане осужденные, выходим из машины. Головные уборы – надеть! Напоминаю, при попытке побега или нападения, оружие будет применяться без предупреждения! – грозно чеканит голос ФСИНовца.
В автозаке ледяное спокойствие, такое же, как ветер бьющий в стальную, серую обшивку. Смотрю на лица своих соседей и сразу понимаю, что такое путешествие им предстоит не впервой, так же, как и мне. Нас выводят по очереди, меня – четвертым. Ведут под руки до вагона. Рядом никаких гражданских, только сотрудники и собаки. Наш вагон стоит на отдельных путях, чтобы не было возможности случайно с кем-нибудь встретиться. Прицепят его потом.
Меня передают в другие руки и ведут в тюремное купе. Здесь всё как дома – узкие нары и решетка. Никаких матрасов, подушек, нет привычного поезду столика и нет окон. Но этот вагон намного лучше того, в котором я ехал в Соликамск, он значительно новее. В прошлый раз я чилил в стандартном Столыпинском. Стояла жуткая вонь и жара, не смотря на конец осени. Поезд топили, он был забит битком. Я ехал с каким-то фраером, который жутко кашлял и чесался, думал, что подхвачу от него какое-нибудь смертельное заболевание, но бог миловал. В прошлый раз в купе нас было шестеро, не смотря на стандартные четыре полки, теперь – троё. Соседи – кайф: молодой торчок, которого судя по всему до сих пор куматозит, либо от ломки, либо от истерики, и старый дед с татуированными пальцами и очень противной, надменной мордой. Нижние полки уже заняты. Я сажусь рядом с торчком молча, слушаю суету в соседних отсеках.
– Слышь, а тебя здороваться не учили? – высокомерно произносит старый.
Я качаю головой и усмехаюсь краем губ.
– Здороваться я умею, только не со всеми считаю нужным, – отвечаю спокойно, даже лениво.
Дед прищуривается, барабанит пальцами по колену. Наколки старые, синюшные, видно, что ещё лагерные.
– Ты, фраер, язык-то придержи. Тут не улица, не кабак. Тут свой закон.
Торчок дергается, шипит, что у него раскалывается голова, и это жутко нервирует деда.
– Молчи, шавка, – бросает ему резко.
Я откидываюсь к решётке, скрещиваю руки на груди. Едва слышно выдыхаю. Уххх. Как же я ненавижу эту падаль.
Немного подаюсь вперед, бросая на него надменный, брезгливый взгляд.
– Слушай, старый, лучше отъебись. У меня слабые нервы и тяжелый кулак. Могу оформить тебе телепорт к праотцам.
– Смелый… – цедит он, но голос уже не такой уверенный, в нём появляется осторожность. – Ну посмотрим – насколько.
Ой, пиздец! Напугал ежа голой жопой! Нас обшмонали так, что пронести с собой что-то опасное – нереально, а голыми руками он мне ничего не сделает.
Поезд стоит долго. Думаю, мы опять будем добираться ни одни сутки, собирая по городам других осужденных, это бесконечный процесс: отцепляют, прицепляют. Хотя, возможно, всех уже набрали и мы поедем экспрессом. Пока выдан только один паек. В полупустой сумке мотыляется бутылка. На этот раз я учёный. В туалет водят раз в сутки, в остальное время – делай, что хочешь. Не знаю, законно ли это, но у конвоиров был прекрасный ответ: «Нам что заняться больше нехуй, каждые пять минут вас поссать водить?». В целом, дорога должна быть нормальной, если дед или торчок не начнут чудить. Сидишь и едешь. Мы законсервированы, как в банке. Двери на станциях не открываются, прохода к нашему вагону нет.
На дорожку Есеня оставила мне смачный засос на запястье, совершенно профессиональный: один в один – синяк от чужого пальца. А я ей – засос на шее: один в один – засос на шее. Она человек свободный, ей можно. А дальше-то что?
Всё уже скатилось в глубокую задницу. Мне нужен план «Б», а голова не варит, ни у меня, ни у «Эльзы». Вот кто догадался отправить мне именно Есеню? Ведь всё так прекрасно шло, и отпечатки сохранились, и ДНК нашли. Мне подошел бы абсолютно любой следователь, главное – мужик. Она ещё и мутит что-то, про два новых эпизода не говорит, и мне приходится делать вид, что я ничего не знаю. Как мне теперь её сплавить, если я слишком сильно хочу её видеть? Даже если я уговорю её отказаться от дела, больше видеть я её не смогу.
Ведь всё должно было быть не так. Планировалось, что найдут мои следы, дернут меня в Москву. Мне должны были оставить ствол и тачку, рядом с «местом преступления», куда меня привезли бы на следственный эксперимент. Риск один к трем: пристрелят, свалю, не пристрелят, но поймают, и я вернусь к своему пожизненному. В кого мне стрелять на следственном эксперименте? В Есеню? Я не собирался никого убивать, но я не смогу её ранить, да и вообще не смогу стрелять в кого-то другого, если она стоит рядом. Это же надо быть полным идиотом, чтобы думать, что меня кто-то не ударит по руке или не скрутит, и пуля не отлетит куда угодно.
Меня бы устроили только первые два варианта развития событий, потому что у меня больше нет сил находиться в этом месте и с этими людьми. Особенно, теперь.
Жалею ли я, что всё взял на себя? Сейчас – да, а тогда казалось, что идея совершенно прекрасная. А ведь можно же было чистить «место», как в первые два раза, и никто бы нас не нашёл. Вспоминаю, как специально ляпал пальцами всё подряд, чтобы меня поймали на третьем, хочется вернуться в тот день и откатить всё назад. Все равно нашли не сразу, и вообще связали в одну серию только после четверного эпизода. Хотя, чему я удивляюсь? Ведь всё через жопу… Не каждое преступление можно раскрыть, не каждого преступника поймать. «Эльза» – тупица, не понимаю, зачем нужно было притягивать к делу Семёнова, Есеня сразу чухнула, что гибнут неслучайные люди. Не понимаю, как уговорить её не копать… В «Лебеде» вроде выходило. Но там я не сильно заморачивался, слишком быстро и резко снесло крышу. Удивительно долбанутая женщина. Думаю о ней, и сжимаются челюсти. Почему же она встретилась мне сейчас? Не раньше, чтобы отговорить меня, не позже – в роли какой-нибудь доярки в небольшом селе, где я бы отсиживался в первое время. Сейчас…Написал Эльзе, что пока у нас отбой. Дальше – понятия не имею.
Двое суток в тесном купе со стальными решетками по ощущениям тянулись как неделя. Торчка сняли с поезда, на одной из станций его забрала скорая – словил какую-то шизу и бился головой об полку. Получил пизды дубиной, не успокоился и поехал в больницу. Соседей больше не подселяли. Дед всю дорогу смотрел на меня, как прожженый вор в законе на опущенного, но с разговорами больше не лез. Когда мы добрались до Москвы, началась та же эпопея: дальние железнодорожные пути, долгая очередь к автозакам. Жаль, ничего не успел разглядеть, хотелось бы ещё раз посмотреть на любимый город.
Знаю, что нас повезут в СИЗО. Интересно, сколько человек будет в камере. Интересно, когда Есеня ко мне придет.
Автозак паркуется, внутри снова творится умеренный кипиш. Нас встречает новый конвой, по очереди заводят внутрь. Выбираюсь из машины и понимаю, что мне уже здесь нравится, хотя бы потому, что меня не ведут раком, я могу передвигаться нормально. Движения все такие же быстрые, спешные и отточенные, как по уставу, меня сдержано «провожают» к дверям СИЗО. Но не смотря на скорость, легкий ветер и сумрак, я успеваю поймать взволнованный взгляд голубых глаз – Есеня стоит совсем рядом, привычно собранная, но я знаю, что хранится за этим спокойствием. Там пламя, которым мне так понравилось греться. Около неё два мужика в штатском. Один – провинившийся майор Черненко, второго вижу в первый раз. Она смотрит на меня всего секунду, но в груди обрывается что-то ужасно тяжелое и катится куда-то в пропасть, в тот же момент по моей спине хлопает чужая рука, передающая меня в другие лапы правосудия, и я больше её не вижу.
Глава 14
Есеня
– Ну, Есеня, докладывай, – говорит Болдин.
Кабинет заполнен людьми, идёт стандартная планерка, я рассчитывала отсидеться и поговорить с шефом лично, но видимо не выйдет.
– Контакт с Корневым налажен, но давать показания он не намерен, – произношу со вздохом, – В ходе личных бесед удалось сформировать его психологический портрет. Умён, хитер, изворотлив. Не склонен к прямой агрессии, эмпатичен, обладает ярко выраженными лидерскими качествами. Вероятнее всего, прямое участие в убийствах не принимал, но курировал процесс. Преступления совершены по идейным соображениям, скорее всего, каждый из убитых был причастен к насилию над женщинами или детьми, но сумел избежать наказания.
– Уловимый мститель? – хмыкает Черненко.
– Вроде того, – бурчу я.
– Зачем мне его психологический портрет? – гаркает Болдин, – Кто подельник?
– Он не скажет, – говорю немного виновато.
– Чем ты вообще занималась эти две недели? – генерал напряженно на меня смотрит, – Характеристику собирала? У нас два нераскрытых убийства с его ДНК. По существу доложить ничего не хочешь?
– Формально – самоубийства, – еле слышно произносит Гриша.
Формально.
Действительно, что Семёнов, что Курков ушли из жизни самостоятельно, либо сделали это под давлением. Никто бы и не обратил на это внимание, если бы оба не резали себе руку, чтобы впоследствии нарисовать на лбу крест. Мутные жмурики. Так и всплыло ДНК. А тот, что вылез в Твери – вообще под вопросом. Отпечатки не читаемые, найденного материала недостаточно для проведения ДНК, рука не порезана, в результате повторной экспертизы – крест образовался при падении и рассечении тканей об железную перекладину стула.
– Мне нужно поработать с ним ещё, – я поднимаю глаза за начальника, – Не думаю, что он даст информацию напрямую, но возможно удастся узнать что-то о его круге друзей.
– Кстати, я нашел его старую, удаленную страницу в ВК, – радостно взвизгивает Пакет, сидящий рядом со мной.
Сердце предательски ёкает, я быстро луплю его ботинок своим берцем, Пакет подскакивает и затыкается.
– Буду разбираться… – он откашливается в кулак и утыкается взглядом в дубовый стол.
– Разбирайся! – цокает Болдин, – Как закончишь – начинай разбираться для чего подложили ДНК Корнева в новые дела. А то у нас Есеня никак не разберется!
На всякий случай с усилием нажимаю на ногу Пакета, продолжая вертеть между пальцев ручку. Этот хитрый пиздюк вполне мог догадаться для чего.
– Это манифест, – важно произносит Черненко, – Я – ушёл, но дело моё ещё живет… Или он знал, что если всплывут новые эпизоды, его дёрнут в Москву, и собирается устроить побег.
Ебаный Черненко! Ты бы лучше в прошлый раз расследовал дело нормально! Куда ты лезешь? Я злобно стискиваю челюсти и давлю на ручку сильнее.
– Не думаю, – я качаю головой, – Корнев слишком сильно наследил, знал, что поймают, не подавал ни одной апелляции. Возможно, осознавал, что придется понести наказание, но был к этому готов.
– В общем, не разводи тягомотину Есеня, – грозно произносит генерал, – Даю ему три дня побыть в качестве свидетеля. Показания берешь вместе с Черненко и Хромулей. Не захочет говорить – переводи в подозреваемые по новым. Уговаривать я его не собираюсь. Намекни, что переедет в пресс-хату.
– Не надо его в пресс-хату! – вскрикиваю возмущенно, круглые глаза лезут на лоб, – Во-первых, он здоровый лось и сам кого-нибудь там завалит, во-вторых, он слишком хорошо знает свои права, и мы потом задолбаемся писать отписки по его жалобам.
– Ты мне тут не командуй! – гневно плюётся Болдин.
– Не командую, не командую, – бурчу под нос, а саму трясет, – Попробую с ним договориться…
Каждое слово отдается глухими ударами под ребра. Я знаю, что Сергей ничего мне не скажет за эти три дня. Но есть хороший способ разговорить неразговорчивых, очень надежный. Про полицейские пытки ходят легенды, но на своем веку я ни разу не видела, чтобы кто-то из сотрудников делал это лично. Зато заключенного можно заселить в пресс-хату, существование которой разумеется отрицает любая колония или СИЗО. Как правило там сидят «быки», негласно сотрудничающие с администрацией. Обычно, это физически крепкие люди, которые сделали что-то такое, за что сами боятся мести или расправы среди себе подобных. Начальство дает им защиту, не отправляя в общие камеры, а они не гнушаются очень грязными методами в общение с подследственными, которые к ним попадают. Это могут быть как психологические, как и физические способы выбивания показаний. Бедолагу могут морить голодом, не давать спать, избивать, при чем очень изощренным способом, и делать такие вещи, от которых в жилах стынет кровь. После такого, желание написать явку с повинной резко возрастает, но срабатывает не всегда.
Меня никогда не интересовал этот вопрос. А теперь жуть берет.
Из кабинета Болдина вываливаемся недовольной группой, втык получили абсолютно все. По длинному коридору разносится ленивый гул тихих голосов. Думаю о том, что купить по дороге в СИЗО. Там все свои, думаю, проблем с тщательным досмотром еды не будет.
Хорошо, что в ближайшие три дня Корнев будет числиться свидетелем, и мы сможем поговорить не под запись. Плохо, что Болдин посадил мне на хвост Черненко и Хромулю. Идиотизм! Почему не весь отдел? Неужели мой любимый сговорчивый Борис Аркадьевич что-то ляпнул?
– Пойдем покурим, что ли? – на моё плечо опускается тяжелая рука Пакета.
Он вальяжно катится по коридору, прижимая меня к себе, шаркая потасканными кедами, которые не меняются ни зимой, ни летом.
– Пойдем, – ворчу рассерженно.
Сейчас придется делиться идеями с мелким… Мне не хотелось бы этого делать, но мне нужен свежий взгляд. И союзник.
Пакет – он же Кирилл Покидько официально числится работником канцелярии, но только ради пропуска в следственный комитет. На самом деле он сын полка, взращенный следаками. Вернее, племянник. Его тетка Ирина Федоровна – заместитель Болдина и очень трудолюбивая женщина. Не знаю, как так вышло, но наш Пакет на её воспитании с семи лет. Своих детей у Ирины Федоровны нет, она замужем за своей работой, оставлять маленького Кирюху одного в квартире она не хотела, поэтому таскала его с собой, под косые взгляды Болдина. А Пакет шастал по кабинетам, знакомился, вынюхивал, пил чай, делал уроки на томах уголовных дел и в пол уха слушал обсуждения совсем недетских вопросов. Пакет настолько пропитался духом коллектива, что до сих пор не собирается от нас уходить, хотя в марте ему стукнуло девятнадцать. Я считаю, что он гений, и в будущем обязательно станет великим сыщиком. Он буквально горит идеей, имеет феноменальную память, помнит всех преступников и их жертв, обращает внимание на такие мелочи, за которые ни один нормальный человек не зацепился бы взглядом. Его наблюдательность и желание работать за идею и без зарплаты – сэкономили нам кучу времени и нервных клеток.
– Ну что там у тебя? – говорю в пол голоса, затягиваясь. Осенний ветер бьет в лицо и сжимает в холодных объятиях моё тело. Похоже пора сменить кожаную куртку на что-то теплее.
– Сначала ты! – Пакет сверлит меня хитрым взглядом голубых глаз.
Напряженно смотрю по сторонам, шмыгаю носом и не решаюсь сказать, что уже разложила примерную схему в своей голове.
– Особо ценной информации пока нет, – я выпускаю из себя горькое облако дыма, – Ещё раз сяду за архив. Не могу связать откуда он мог узнавать про похищения или убийства. Если он был в связке с кем-то в погонах – почему такая обширная география? У нас ничего не проходило в том же Торжке. Или в Камышах, которые вообще вымирают…
– Так я тебе скажу! – тихо произносит Кирюха, с победоносной ухмылкой, – Он – волонтер…
– А? – брови ползут вверх, губы кривятся.
– Саму страницу уже не восстановить, мы не сможем прочитать переписки, но я нашел архивную копию страницы. Там есть фото, репосты, комментарии, посты. Сейчас пришлю, – Пакет тянется рукой к телефону, параллельно роняя пепел на мои ботинки.
Слышу как в кармане звучит звонкий колокольчик.
– Корнев – поисковик, – добавляет Кирилл, – У него вся страница в информации по потеряшкам, начиная с две тысячи тринадцатого года. Я побродил по группам, стер палец, мотая вниз, но нашёл обсуждения, как они организовывают выезды в соседние города и даже регионы. Корнев часто брал кого-нибудь с собой.
– Ты молодец… – произношу очень тихо, но крайне восхищенно.
– Хвалишь Пакетика? – Кирюша расплывается в широкой улыбке и подставляет мне кудрявую голову.
– Конечно, хвалю, – я взъерошиваю его волосы и чмокаю в лоб.
– Отгадай, что ещё нашел? – Пакет сейчас взорвется от восторга.
– Торжок? – смотрю на него не моргая.
– Торжок, – кивает Пакет.
– Которая? – у меня есть список нераскрытых убийств и потеряшек за последние десять лет, но я не смогла подбить к ним ни Корнева, ни Агапова, с которым тот, якобы, пил в гаражах.
– Кристина Королева, девять лет.
В груди автоматически образуется нервный спазм, спину простреливает невидимыми стрелами. Рука сжимает пустой внутренний карман.
– Лет восемь назад, – говорю сама с собой, – Поругалась с мамой, ушла на улицу и больше не вернулась. Не найдена до сих пор.
Пакет дергает меня за плечо, выбивая из подгруженного состояния.
– Корнев выезжал не её поиски минимум трижды. Сразу после пропажи в две тысячи семнадцатом. Ещё раз – через неделю. И весной следующего года.
– Девочку не нашёл, зато нашёл Агапова. А как… – бормочу сосредоточено.
– А это ты у него спроси. Я такое не накопал, – вздыхает Пакет, – Зато знаешь что нарыл?
– Ну, – я нетерпеливо дергаю подбородком.
– Я прочекал страницу Станислава Сорокина, которого Корнев хлопнул в парке, и мне не понравилось, что в его пабликах слишком много анимешных групп. По лайкам и комментариям – чисто. Но жопа чует приключения. Я побродил по его друзьям, нашел в скрытых очень подозрительную страницу – девочки тринадцати лет. Короче, нет времени объяснять, клянусь – нет никакой девочки, он писал с этой страницы детям. Вскрыть страницу я не могу, нужно подать запрос модераторам ВК, поэтому хочу взять бумагу у Иваныча.
– Тихо, – я прикладываю палец к губам и бегло смотрю по сторонам, – Я сама подам запрос. Все обстоятельства по этому делу мы не афишируем.
– Ты бы лучше не афишировала, что наконец-то потрахалась, – гогочет Пакет и отстреливают окурок прямо в урну.
Я отвешиваю ему легкий подзатыльник, пальцы пружинят по пшеничным кудрям, Кирилл все ещё ржет.
– Вот что ты несешь? – недовольно шиплю сквозь зубы.
– Когда я стану настоящим следователем, я тоже найду себе в колонии сексуальную самку, и буду крысить от коллектива обстоятельства её дела, – мечтательно тянет Пакет.
– Я ничего не крышу!
– Да? – он довольно хрюкает, – А где лист из электронной медицинской карты Корнева за октябрь и ноябрь двадцатого года?
Я медленно качаю головой. Говорю же – очень наблюдательный пиздюк.
– Прости, Сенька, – улыбается Пакет, – Но я зашел в твою почту с рабочего компьютера и посмотрел оригинал. Интересно, как Корнев наносил Агапову тридцать ударов ножом с загипсованной правой рукой… Ну скажи, кого он прикрывает!?
– Не знаю… Не говорит, – я опять дёргано озираюсь.
– Но ты же мне расскажешь, – Кирюша заглядывает мне в лицо.
– Расскажу, расскажу…
В отличии от мужиков, я всегда лояльно относилась к любознательности Пакета, и разрешала ему ковыряться в своих делах. Ничего, кроме пользы от этого не было. Нужно только удостовериться, что он по-прежнему ставит личные интересы выше должностных инструкций.
Из дверей появляются Черненко и Хромуля. О чем-то спорят, активно жестикулируя, и движутся в нашу сторону. Мы с Кириллом тут же замолкаем, я кутаюсь в куртку, он – поднимает воротник и прячет руки в карманы.
– Ну рассказывай, что раскопал, Пакетик, – Хромуля достает из пачки сигарету шоколадного цвета и зажимает её губами.
– Кучу всего интересного, – тут же отзывается Кирилл, и моё сердце снова замирает, – Корнев любитель Металлики и AC-DC. Сечешь, о чём я?
– Пока – не очень, – Хромуля выдувает дым в его сторону.
– А ты в курсе, что по результатам исследований, у любителей тяжелой музыки и рока – самый высокий ай-кью?
– Пакет, Пакет… – вздыхает Черненко и хлопает его по плечу.
– Что? Это важно! – возмущается Кирюха.
– Ладно, мы погнали, а ты пока помоги Даше– путешественнице найти Жулика.
Мы одновременно хмыкаем, детектив-любитель громче всех.
– Пошли, – я делаю шаг к воротам.
– Если хочешь – оставайся, – говорит Рома Черненко, – Мы можем сами.
– Ну уж нет! – отвечаю возмущенно, – Я его добью!
Мужики переглядываются, и мне сразу это не нравится. Пакет прав, в следующий раз надо быть аккуратнее в эмоциях и высказываниях. Хорошо, что я не успела предложить остаться им.
Глава 15
Есеня
– Вам понятно содержание статей 51 Конституции РФ, 307 УК РФ, 308 УК РФ? – голос Черненко звучит фоном, где-то глубоко в голове.
В комнате слишком тесно, криво побеленный потолок будто падает на меня сверху. Нам досталась допросная для свидетелей. Видеокамеры снова нет, зато есть ненужные люди.
Смотрю на Корнева не отрываясь, внимательно рассматриваю его спокойное, сдержанное лицо. Мы сидим на противоположных концах стола, Хромуля устроился здесь же, на стуле, с торца, Черненко стоит за моей спиной, зачитывает Сергею его права и обязанности, а потом переходит к сути дела. Чувствую себя так, будто поймала какой-то сомнительный кайф, мне маниакально хочется коснуться Корнева. До зубного скрежета. Наручники впиваются в запястья, лежащие на светлой столешнице, блестят холодным металом на фоне теплой кожи, этот контраст будоражит сильнее, чем должно бы. Надолго задерживаюсь взглядом на венах, костяшках, изгибах пальцев. Хочу потрогать. Прямо сейчас. Но могу себе позволить только закрыть глаза, глубоко вдохнуть и продолжить контролировать свое дыхание. Корнев старается на меня не смотреть, лишь изредка вскользь задевает меня беглым взглядом, продолжая паясничать перед знакомым ему майором. До меня долетают обрывки их фраз:
– Вам знаком гражданин Семенов?
– А вам?
Глаза движутся от шеи к лицу. Скулы резкие, будто вырубленные, глаза ясные, но недовольные, темная щетина очерчивает острый изгиб линии подбородка. В груди зудит: раздражение от чужого присутствия и дикое желание провести пальцем по этой линии и проверить насколько она твёрдая на ощупь. Отвожу взгляд на столешницу цвета светлого ореха и слегка прикусываю сухую нижнюю губу. Я помню вкус его поцелуев, и именно это воспоминание вонзается в меня, словно кинжал.
– Отвечайте по существу вопроса, – слишком резко произносит Черненко, и я вздрагиваю, его голос слишком близко, почти касается моего уха.
Корнев лениво поворачивает голову, тянется взглядом к майору, но отвечает всё тем же тоном, будто его развлекает этот спектакль:
– По существу у меня к вам встречный вопрос. Вы считаете, что я умею телепортироваться? Выбираюсь из камеры и отмечаю людей крестами?
– Нет, я думаю, что кто-то владеет вашим ДНК. С кем вы проживали до задержания?
– Один, – Корнев жмет плечами, и даже этот совершенно обычный жест отзывается покалыванием в грудине.
Я так соскучилась.
– У кого был доступ к вашим вещам? – продолжает Рома.
– Понятия не имею, я даже не знаю, кто собирал их в съемной квартире и куда они в итоге делись.
– У кого были ключи?
– У меня и у хозяйки, – произносит Сергей с широкой улыбкой, и я снова закрываю глаза и размеренно дышу.
– Мне нужен список вашего окружения, – настаивает Черненко.
– Я уже говорил вашей Есене Петровне, – Корнев бросает на меня хитрый взгляд, – Я необщительный человек. Долго нигде не задерживался, в коллективах не уживался, поэтому предпочитал мелкие подработки. Друзей не завел. Но если для вас это важно – записывайте.
Корнев берет многозначительную паузу, Хромуля шуршит бумагой.
– Андрей, фамилию не знаю. Дворник. Мы часто болтали по утрам. Афанасий Степанович из третьего подъезда, с собакой Динкой, однажды одалживал мне ящик с инструментами. Венера – самая улыбчивая продавщица «Пятерочки», взвешивала мне дорогие яблоки по цене сезонных. Надеюсь, это не уголовно наказуемо. Артур из качалки, мы ходили в одно время и договорились страховать друг друга с тяжелым весом. Данил – школьный друг, эмигрировал в Эстонию, но регулярно был со мной на связи.
Уговариваю губы не ползти вверх. Я привыкла к манере Корнева давать показания, но мужики заводятся прямо на глазах.
– Еще неплохо закорешился с Давидом, мы работали с одном ЧОПе с две тысячи семнадцатого по две тысячи восемнадцатый. Я ездил к нему на дачу.
– Хватит, – резко гаркает Хромуля, – Думаешь, пацанов нашёл?
Его голос гулко ударяется об стены. Корнев приподнимает бровь и вальяжно откидывается на спинку стула, будто ждёт кофе в кофейне. А я даже ничего ему не взяла, решила не рисковать.
– Вы просили меня перечислить знакомых – я перечислил. Если хотите, могу ещё кого-нибудь вспомнить.
Вижу, как у Хромули дергается челюсть и сжимается кулак, но он терпит.
– Перестаньте устраивать балаган, – басит майор за моей спиной, – Кто имел доступ в вашу квартиру, помимо хозяйки? Кому вы давали ключи? С кем вы находились в отношениях?
– Никому не давал. Ни с кем не находился, – беззаботно произносит Корнев, – У вас детализация звонков на руках. Вы не можете посмотреть кому я звонил?
Нет, не можем. Никому он не звонил. Такси, доставка и большой интернет трафик. Либо был второй номер, о котором нам неизвестно, либо все вопросы решались в переписке. Но Черненко так обрадовался полному признанию вины, что не стал заморачиваться с вскрытием удаленных сообщений, подбил к делу биллинги по двум последним эпизодам, а на первые два забил. Ни орудия убийства, ни отпечатков, нихрена. Но Корнев очень подробно рассказал об обстоятельствах преступления и сам показал место.
В комнате сгущается тишина. Только Хромуля нервно постукивает пальцами по папке.
– Я ему сейчас всеку! – не выдерживает Черненко и начинает метаться из стороны в сторону.
– А можно немного уважительнее? – Корнев давится смешком.
– Уважительнее, говоришь? – голос Ромы тяжелеет, становится низким, глухим. Он делает шаг к столу, на бумаги ложится тень.
– Я не понимаю, в чём проблема, мужики? – спокойно произносит Сергей, – Всё что моё – признал. Покаялся. Сижу, никого не трогаю. Откуда я могу знать, откуда взялся мой волос на месте преступления? По вашему, я его в посылке отправил? Вы же читаете мою почту, вы знаете, что у меня не было гостей. Какие я могу вам дать свидетельские показания? Как я вообще могу быть свидетелем того, чего не видел? Звоните хозяйке – узнавайте куда она дела мои вещи. А если в них ходит какой-то бомж? Потом он кого-нибудь хлопнет, и мне надо будет давать объяснения, как это произошло? Может хозяйка была знакома с Семеновым и отдала ему мои вещи? Или она сдала их в социальный фонд, а он взял оттуда. У меня и письменные ручки были. Он взял бесплатно и подарил дочери.
– Ты нас за идиотов держишь? – гаркает Черненко, – А откуда крест на лбу?
– А у меня к вам точно такой же вопрос! – нагло произносит Корнев, – Почему мой крест оказался на лбу какого-то Семенова? Может это вы нарисовали? Соскучились по мне, товарищ майор? В прошлый раз мы очень мало общались, потому что вам не терпелось поехать в отпуск…
Я сглатываю. Мне физически тяжело молчать. Слишком хорошо знаю Корнева – он провоцирует специально. Но если на мужиков это срабатывает как красная тряпка на быка, то мне очень хочется сначала дать ему по уху, потом – поцеловать.
– Может, я сама, а? – наконец подаю голос.
Корнев медленно переводит взгляд на меня. Глаза цепкие, внимательные. Я ловлю этот взгляд и внутри всё сжимается, желание сначала двинуть, а потом вцепиться в него губами усиливается в два раза.
– С удовольствием бы перекурил, – бормочет взбешенный Черненко, – Пойдешь?
– Не-а, – отвечает Хромуля, и продолжает вырисовывать на бумаге широкий кулак, сжимающий пистолет.
Козёл, блин!
Пользуясь тем, что он низко склонился над блокнотом, а Черненко все ещё стоит за моей спиной, я тоскливо свожу брови, глядя Корневу прямо в глаза и расстроенно надуваю губу.
– У вас остались ко мне какие-то вопросы, товарищ Есеня? – слегка улыбается Корнев. Но губы тоже дрогнули. Сзади хлопает дверь.
– Изучив вашу переписку, я заметила, что у вас есть любимая женщина, – говорю многозначительно, – Покрывая преступника, вы лишаете себя возможности на пересмотр дела. Преступник будет ходить на свободе и жить полноценно, а вы – нет. Вас это не смущает?
Сергей вздыхает, выражение лица окрашивается волнением.
– Повторяю, – немного нервно отвечает Корнев, – Я признаю свою вину и несу за неё ответственность. А моя любимая женщина прекрасно видела с кем связывается, но её это не смутило. Поэтому, не вижу смысла это обсуждать.
Ещё один козел.
– Как знаете, – холодно говорю я.
Я опускаю глаза вниз, потом кошусь на Хромулю, из его нарисованного пистолета уже вылетает пуля, по траектории движения – прямо в Корнева. Поднимаю глаза вверх. Тишина тяжелая, как свинец, только шаркающий звук ручки. Сергей не моргает, будто держит меня на прицеле. Снаружи я остаюсь каменной, а в груди горит. Его глаза все такие же спокойные, но я знаю, что под тонким слоем иронии бьется что-то живое и ранимое. Уже узнаваемое. Мое. Я стараюсь не дышать. Лицо следователя должно быть безупречно отрешённым. Я ловлю его еле заметную улыбку, Корнев едва уловимо морщит нос, не переставая рассматривать моё лицо. Чувствую, как пересыхает в горле. Между нами не больше метра, но этот метр сейчас ощущается как пропасть.
Это так просто – взять и протянуть руку, но я не имею на это права. Скорее всего, Сергей понимает о чем я сейчас думаю. Прикрывает глаза, ресницы подрагивают, будто он что-то представляет. И я делаю так же. Забавно. Несмотря на глухую, беспробудную тоску внутри, все равно хочется улыбнуться. Но шорох ручки смолкает, и мы мгновенно открываем глаза.
– Вопросов больше нет? – Корнев тут же находится.
– Нет, – отвечаю сухо.
– Тогда отпустите меня, пожалуйста, не хочу пропустить обед.
– Пидарас, блядь… – Хромуля тихо откашливается в свой кулак, а мы с Корневым обмениваемся взглядами ещё раз. Теперь – ехидными.
