Текст книги "Опасная близость (СИ)"
Автор книги: Элли Джелли
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)
Глава 27
Есеня
Просыпаюсь и сразу понимаю, что что-то не так. В моей спальне слишком светло и тихо. Подскакиваю, хватаюсь за телефон – десять тридцать семь. Десять тридцать семь! Меня даже никто не хватился и не позвонил! Я опоздала. Впервые. Обычно мой организм как немецкий будильник: за час до звонка каждые пять-десять минут подаёт сигнал тревоги, заставляя меня открывать глаза, а потом снова проваливаться в сон.
Вскакиваю, спотыкаюсь о зарядку, матерюсь. С пола подбираю джинсы, натягиваю на бегу. На кофе нет времени – наливаю в кружку воду, делаю глоток – и тут же чувствую, как где-то внизу живота что-то нехорошо тянет.
– Только не это, – бормочу себе под нос, наклоняясь. – Ну пожалуйста, не сейчас.
Боль простреливает правый яичник, как будто кто-то ковыряется в нём спицей. Пиздец! Накаркала! Спасибо, Вселенная, вовремя! Наверное, на вчерашнем морозе застудила всё, что можно застудить. Прекрасно, просто идеально. Опираюсь задницей на край стола, опускаю ладонь на бок, дышу. Тянет, но не критично. Терпимо. Ладно, Есеня, ты справишься. Перекидываю волосы, ловлю в зеркале своё отражение – бледное и по обыкновению мрачное. Прикуриваю прямо в лифте и сразу понимаю – зря, в голове тут же поднимается туман, чувствую как меня качает, будто переворачивает, как в центрифуге, в ушах звучит тонкий, нарастающий с каждой секундой писк. Нихера себе…
Тушу сигарету ботинком, выбрасываю в урну у подъезда и несколько секунд стою с закрытыми глазами, прислонившись плечом к стене. Глубоко дышу. Голова немного проясняется, но тело ещё потряхивает. Открываю глаза и смотрю как мою почти белую руку, с выступающими синими венами, бьет мелкий тремор. Так и знала, что однажды допрыгаюсь, очень жалко что это «однажды» наступило сейчас.
Испытываю дикое чувство вины, но все таки заезжаю в кофейню, беру капучино и большой кусок шоколадного торта. Возможно, у меня просто упал сахар. Взять бы ещё один больничный, чтобы не заниматься взяточником, но Болдин точно меня съест. Телефон подозрительно помалкивает. Уверена, Лёха уже сообщил Черненко, что я готова разворошить этот улей. Ладно, эти два придурка – пожалели баб, прониклись состраданием и решили спасти их от суда, перекинув вину на Корнева. Но этот-то куда? Он вёл дело, он закрывал глаза на нестыковки. Я ужасно на него зла!
Когда захожу в кабинет, сразу замечаю, что наши чувства взаимны. Смотрит на меня так, будто в любой момент сорвется с места и придушит голыми руками.
– Всем доброе утро, – говорю бегло и кидаю на стол свой потрепанный черный блокнот.
Все – это громко сказано, кабинет почти пустой, только Черненко борется с приступом ярости и Пакетик раскачивается на стуле, поглощая чай с бубликами.
– Здарова! – чавкает он, – Ты че такая бледная?
– Авитаминоз, – произношу ехидно и во все глаза смотрю на Рому, у нас бессловесная перестрелка, – Сгоняй в аптеку за витаминами.
– Давай попозже, а? В такую погоду хозяин собаку на улицу не выгонит…
– А ты варежки мои возьми. С твоими кедами – просто загляденье, – говорю настойчиво.
– В обед, – стонет Пакет.
– Сейчас! – цежу сквозь зубы.
– Ну пожалуйста!
– Сходи! – я не отрываюсь от Черненко.
– Но я тоже хочу послушать, Сень! – пищит Пакетик, – Ты всегда очень скупо пересказываешь! Всё самое интересное пропускаешь.
– Да иди ты уже! – громко гаркает Рома и по кабинету разносится пугающее эхо.
– Суки – собаки, – дуется Пакет, поднимается с места, звенит кружкой, – Я вам тоже больше ничего рассказывать не буду…
Когда дверь в кабинет хлопает, сначала жду, что Черненко заговорит, внимательно и колко его осматривая, но понимая, что делать этого он не торопится, беру инициативу в свои руки.
– Ну что будем делать, Ром? – говорю спокойно, но с ярко выраженным язвительным налётом, – У меня на руках выписка из больничной карты, что накануне убийства Агапова, Корнев попал в довольно серьезную аварию и получил осколочный перелом правой руки, и при всем желании не смог бы в такой физической форме нанести ему тридцать ударов. По Сорокину: выписка с карты и биллинг – Корнев был в Серпухове. По Кравченко – мать приедет писать явку с повинной. Как собираешься перед Болдиным оправдываться?
Молчит. Смотрит с ненавистью. Вижу, что прямо очень хочет наорать, но держится из последних сил.
– Я с вас херею, – бросает мрачно, – Сначала очень хочется сесть, неважно за что. Потом очень хочется обратно – и похуй, что из-за этого все нарвутся на огромные неприятности. Тебе любимый рассказал, зачем в тюрьму рвался?
– А как же! – киваю я.
– Но об этом ты упоминать не собираешься, я правильно понимаю? – спрашивает ехидно.
– Абсолютно правильно! – я улыбаюсь, чувствую как живот снова колет.
– А ты не охуела? – злобно цедит Рома.
– Давай так, Ром, – вздыхаю я, – Мы не хотим подставлять ни тебя, ни Лёху. Как Корнев даёт показания – мы видели. Чтобы не мутить воду, пусть это будет самооговор…
– Ты хочешь чтобы меня по 299 пустили? – злобно цедит Ромка, (299 УК РФ, Привлечение заведомо невиновного к уголовной ответственности или незаконное возбуждение уголовного дела, наказывается лишением свободы на срок от пяти до десяти лет)
– Ты же ничего не сфабриковывал, – говорю спокойно, – Просто не доглядел… А вообще о таких вещах нужно было думать тогда, когда ты сдавал дело прокурору…
– Ты просто представь, какой будет скандал… – произносит испуганно.
– Никакого, – хмыкаю я, – А прокурор куда смотрел? Вообще насрать, что подписывать? Не ссы, Ромка, главное, что Корнев не будет говорить, что сделал это под давлением. А дальше все начнут прикрывать свои задницы и дружно кивать, что этот негодяй ввел в заблуждение следствие. Или боишься, что свои своих не прикроют?
– Я не думал, что свои своих сдают…
– А я тебе не своя…
Не успеваю договорить, чувствую как живот сводит новым спазмом, вместе с ним появляется новое головокружение, на этот раз такое сильное, что я цепляюсь пальцами в столешницу.
– Эй, ты чего? – слышу где-то далеко в голове и съезжаю по стулу.
* * *
Ночь. Луна задумчиво светит в моё окно. Я лежу в темноте, завернувшись в теплое одеяло и сверлю глазами экран своего телефона, жду новое смс от Сергея. Чувствую себя значительно лучше, но слабость прочно прибила меня к кровати. Пакетик свозил меня в приемный покой. Врач пощупал живот, взял анализы. Воспаления не нашел, а вот показатели просто ужасные. У меня рухнуло всё: белок, сахар, железо. И давление восемьдесят пять на шестьдесят. В общем и целом – умираем.
Корнев: Ещё неизвестно, когда меня отправят назад?
Есеня: Пока нет.
Не отправят тебя назад. Завтра приезжают Татьяна и Ванька. Пакет будет встречать их с поезда, отвезет в реабилитационный центр, а потом сразу к нам. Жду грандиозный скандал, с нетерпением…
Корнев: Может быть, ты придешь ко мне ещё раз? Я по тебе очень скучаю.
Есеня: Приду на днях :-*
Правда, не одна, а в сопровождении государственного адвоката. И целоваться мы будем вряд ли…
Корнев: Насколько серьезно ты говорила про свадьбу?
Есеня: Абсолютно серьезно)
Корнев: Из-за длительных свиданий?
Есеня: По зову сердца) Ты – отличный вариант, я всегда буду знать, где ты находишься, никаких проблем с изменами…
Корнев: Я ещё и с приданным…
Есеня: Ну-ка, удиви меня!
Корнев: Одна бабка оставила на меня завещание. Я очень долго и упорно искал её деда. У них сын погиб, никого не осталось. Но как я не откручивался – мне оставили деревянный дом в Подмосковье. Он старый, но симпатичный, похож на небольшую усадьбу. Ключи у Лёхи. Я не знаю, приезжал ли он подтапливать зимой. Можешь съездить посмотреть и управлять владениями.
Есеня: А там случайно нет яблоневого сада?
Корнев: Только если пару яблонь. Там высокие березы.
Есеня: Тоже ничего. Слушай, ты не хочешь заявить, что убил ещё кого-нибудь на этой усадьбе? Съездим вместе на следственный эксперимент, а потом ты вспомнишь, что тебе это приснилось…
Корнев: Гениальная идея. Вызови мне адвоката, завтра напишу)
Сердце сразу громко ёкает. Я боюсь не только реакции Болдина и заварухи по этому поводу, я боюсь как на признание Шуйко отреагирует Сергей.
Есеня: Обязательно. Насколько серьезно ты говорил, что я могу пользоваться твоей деревянной усадьбой?
Корнев: Абсолютно серьезно. Но «усадьба» – слишком красиво звучит, обычный дом, квадратов восемьдесят примерно. Просто выглядит чудаковато. Резные перила, ставни, высокое крыльцо.
Есеня: Отлично! Как только уволюсь – сразу поеду туда.
Корнев: Ты собираешься увольняться?
Есеня: Да, сразу как завершу последнее дело.
Посылаю ему ещё один кривой поцелуйчик из символов и расстроено морщусь. Не хочу его обманывать, и очень боюсь завтрашнего дня.
Глава 28
Сергей Корнев
Каждое утро в нашем заведении начинается одинаково. Металлический скрежет замков, глухое «подъём», а после – тишина, в которой слышно, как кто-то медленно переворачивается на шконке. Пахнет холодом, сыростью и потом. В углу капает труба. Но мне всё равно здесь нравится. И мне не хочется отсюда уезжать. Во-первых, здесь есть соседи. В принципе, приятные люди – в основном политические, не считая придурка, попавшего сюда за неправильный репост, который пару дней назад стал нарываться, разлагать обстановку в коллективе и выхватил от меня в табло. Во-вторых, условия здесь намного лучше, чем в Лебеде. В-третьих, моя долбанутая зая совсем рядом.
Такое со мной впервые. Никогда не думал, что можно сойти с ума от человека. Есеня поселилась во мне как вирус, как тихое безумие, въелась под кожу, заполнила сердце, и иногда я уже не различаю, где мои мысли, а где её. И не смотря на все стены и решетки, что нас разделяют, я чувствую её присутствие совсем рядом, во мне.
Она убила меня своим желанием пожениться. Я бы тоже хотел, но предлагать бы не стал. Мне жаль жизнь, которую Есеня собирается потратить на пустое ожидание, без проблеска надежды. Нужно будет перелистать триста шестьдесят два дня, прежде чем наступят заветные три. И так каждый раз. Из года в год. Чтобы поехать на длительное свидание не обязательно быть законной женой, можно просто получить разрешение у начальника тюрьмы, думаю у Есени не возникло бы с этим проблем, но если ей хочется быть настоящей женой – пусть будет так. Мне тоже хочется, это дает ощущение, что моя жизнь не полностью похерена, в ней было хоть что-то. А что будет дальше – посмотрим. Думаю, однажды ей надоест, и она со мной разведется. Или не разведется. Она ведь всё-таки долбанутая.
Дни тянутся подозрительно долго. Не понимаю, почему меня все ещё не отправляют назад, но в душе радуюсь. У нас есть возможность переписываться по телефону, несколько раз я звонил Есене. Чтобы не палиться перед сокамерниками – молчал, но слушал её голос. Это будит во мне какое-то странное, несвойственное мне романтическое тепло. Еще чуть-чуть и стану шансонье, напишу тридцать душевных куплетов про любовь за колючей проволокой. Сидел бы с «мужиками» уже бахнул бы себе татуировку с её именем, но увы.
– Корнев, на выход, – звучит холодно и громко, в груди тут же разливается волна счастья.
Сердце стучит быстрее, чем нужно. Я стараюсь спрятаться под привычным равнодушием, подхожу медленно. Мне кажется, я сильно палюсь, и окружающие заметили, что допросы для меня – совсем не наказание, а наоборот. Возможность на пару часов вернуть в свой мир что-то нормальное, теплое, живое. И немного безумное, если Есеня включает свой дар убеждения. Как же было страшно делать это в Белом Лебеде, когда за дверью стоят люди с собаками, а здесь – ещё страшнее. Но к счастью, мы оба ебанутые, и нам обоим уже нечего терять.
Мне надевают наручники, холодная сталь привычно обнимает запястья. Нужно держать лицо, быть каменным, опасным, но внутри ощущаю себя как пацан перед первым свиданием.
– Шевелись, – бурчит конвойный, подталкивая.
Иду по коридору, каждый шаг ощущается как обратный отсчёт. Чем ближе к допросной, тем сильнее бьётся сердце. Приходится закусывать щеки, чтобы случайно не улыбнуться. Меня подводят к знакомой двери. Открывают, тянут внутрь. В груди тут же съеживается тревожный комок и я замираю, не могу сделать шаг, будто упираюсь в стену. В комнате, кроме неё, ещё трое. Мужики. Двое в «гражданке», один – в костюме. У стены – камера, красный глаз монотонно мигает, записывает каждое движение. Есеня стоит слева от стола. Лицо спокойное, но чужое. Не моё. Губы сжаты в тонкую линию, руки сцеплены за спиной. Бледная, зажатая. Что-то случилось.
Меня сажают на стул. Металл холодный, наручники звенят. Вижу, как она избегает моего взгляда. Как напряжённо дышит. Чужой мужик справа листает папку, шуршит листами.
– Подследственный Корнев, здравствуйте, – говорит, не поднимая глаз, очень сдержано и холодно, как посторонняя, – Сегодня допрос будет проводить следственная группа в расширенном составе. Ваш адвокат – Устюжанин Юрий Валерьевич.
Сердце все ещё громко колотится, на спине выступает пот.
– Сергей Владимирович, в соответствии со статьёй … – тараторит быстро, как по бумаге, но я не слушаю этот бред, у меня аллергия на все выученные наизусть статьи, – … Вы можете пользоваться помощью адвоката, а также знакомиться с протоколом допроса и пользоваться документами …
Не спотыкается, не глотает слова, не смотрит на меня. Камера пугающе мигает.
– … Предупреждаю вас об уголовной ответственности за дачу заведомо ложных показаний, – продолжает Есеня, а я всё смотрю на её сдержанное, отрешенное, почти белое лицо.
Один из мужчин кашляет, Есеня останавливается, её взгляд на секунду скользит по мне, но она тут же от меня закрывается.
– Вам понятно содержание статей? – спрашивает, смотря себе под ноги.
– Угу, – мычу мрачно.
– Тогда начнем, – она опускается за стол, сканирует глазами лист с напечатанным текстом, – Вам знакома гражданка Шуйко Татьяна Ивановна?
Чувствую, словно кто-то ударил поддых. Резко и больно. Так, что разом выбивает из легких весь воздух, хочется сделать глубокий вдох, но не получается. Молчу. Только дышу тяжелее.
– Корнев? – говорит громче и настойчивее, – Вам знакома гражданка Шуйко?
Я смотрю на своего адвоката. У него ноль эмоций, пока меня трясет в тихой истерике. Отнекиваться бесполезно. Знакомство можно доказать, а значит, не получится скрыть.
– Да, – отвечаю под нос.
– При каких обстоятельствах вы познакомились?
– Я участвовал в поиске её дочери, организованным поисковым отрядом.
– Чем закончился поиск?
– Ничем. Дочь нашлась позже. Вышла на связь с матерью, повторный поиск не потребовался.
– Кто вам сообщил об этом? – спрашивает Есеня.
– Затрудняюсь ответить. Возможно, координатор группы.
– Вы поддерживали личное общение с гражданкой Шуйко?
– Затрудняюсь ответить, – говорю злобно, сквозь зубы, – Я участвовал во многих поисках, с кем-то из потерпевших общался, с кем-то – нет. Прошло много времени. Я не помню.
– Ваше третье убийство совершено в деревне Камыши, в которой проживает гражданка Шуйко…
– Всё верно, – перебиваю я, – Там я познакомился с Кравченко. Позже, проезжая мимо по трассе, решил заехать к нему в гости. Мы выпили, поссорились, и я его убил…
– А к Татьяне Шуйко вы в этот день заезжали?
Я снова смотрю на государственного адвоката. Его снова ничего не смущает. А я просто киплю, потому что понимаю, куда она ведет.
– Нет, не заезжал.
– Гражданка Шуйко написала явку с повинной и призналась, что это именно она убила Кравченко, которого подозревает в похищении и убийстве своей дочери, – сглатывает Есеня, и меня мгновенно дергает разрядом электрического тока, проходящего от макушки в ноги.
Уже написала явку с повинной…
– Это полностью противоречит вашим признательным показаниям. Вы принимали наркотические или психотропные вещества в тот период времени?
Вот теперь Есеня на меня смотрит, напряженно кусая губы. Трещина снова кровит. Глаза круглые и взволнованные, будто они пытаются подтолкнуть меня сказать: да.
– Нет, не принимал, – отвечаю недовольно.
– Зачем вы взяли на себя убийство Кравченко?
– Я ничего на себя не брал. Я его убил.
– Могло ли быть такое, что вы видели, как Кравченко был убит? Или проснулись наутро, увидели Кравченко мертвым и подумали, что это сделали вы?
– Нет такого не может быть! – рычу, прожигая её глазами.
– Это наводящий вопрос, – наконец-то оживает адвокат.
– Хорошо, мы не будем его учитывать, – бегло кивает Есеня.
Можно подумать это что-то даст. Она же напрямую указала мне, что мне говорить и как съезжать с убийства Кравченко. Шуйко никогда бы не пришла сама. Её нашла Есеня. Присела на уши, убедила сдаться. Как она на это подписалась, и где сейчас Ванька, с тяжелой степенью ДЦП? Что же ты наделала, ебанутая женщина? Разве я тебя об этом просил?
– Вы оставляли гражданке Шуйко что-то из своих вещей? – продолжает Есеня.
– Я беру 51 статью! – говорю громко, желчно, буравя её тяжелым, обиженным взглядом.
– Ваше право, – вздыхает Есеня, – Вы можете переговорить со своим адвокатом.
* * *
Ночь. Камера спит, а я – нет. Стараюсь не двигаться, чтобы лишний раз не скрипела шконка. Я злой. До такой степени, что от плотно стиснутой челюсти болит затылок.
Что же ты сделала? Нашла всех или только Шуйко? По-любому не только её. Минус одно убийство мне ничего не даст, Есеня будет копать до победного. И тогда всё рухнет.
Я сам принял это решение. Возможно, оно было неправильным и сделанным с горяча. Но я искренне хотел защитить этих женщин. Если судьба в лице Есени подкинет им ещё и срок в колонии, в добавок ко всему прочему – это будет полный провал. Королёву могли бы вообще никогда не найти, а теперь моя благоверная сдаст её с потрохами. За ней – всех остальных, параллельно цепляя Лёху и Черненко, который подписал этот геморрой по доброте душевной. Что будет дальше?
Я сам решил поставить крест на своей жизни. Дело сделано, сдавать назад нельзя . В конце концов, я взрослый человек, который должен нести ответственность за свои решения. Конечно, я не знал, что Есеня появится в моей жизни, но что-то менять – просто немыслимо, нечестно, подло. Я дал людям возможность избежать наказания и провести остаток жизни немного лучше. Я сделал для них хоть что-то. Как минимум то, что у их детей не заберут родителей. Не спорю, мне тоже себя жаль. Но стоит хотя бы учитывать численное преимущество. Один я – и все остальные. Их больше, и их судьба куда страшнее. Я потерял сестру, а они потеряли родных детей, Афанасьева всю жизнь будет смотреть в глаза дочери и испытывать боль и чувство вины от того, что это она привела в дом этого мужчину, Ломовой будет смотреть в глаза сыну и знать, что не смог уберечь его от мерзкого педофила. Каждый из них уже наказан. Я киплю так, что не могу унять ни частое дыхание, ни внутреннюю ломку. Телефон под подушкой молчит. Обычно в это время мы с Есеней активно переписываемся, но сегодня она выступает только в роли моего следователя. Либо ждёт, когда я сам что-нибудь ей напишу. И я напишу.
Достаю трубку, прячу её под одеяло, стискиваю челюсть ещё плотней и быстро печатаю:
Корнев: Ты не имела права. Ты должна была обсудить это со мной. Когда ты говоришь, что будешь со мной всегда —. ты должна принимать меня, моё прошлое и уважать мои решения. Я хотел выйти, но не так. Я был готов рискнуть собой, но никого при этом не подставлять. Я не подпишу то, что ты хочешь. Я буду отстаивать свои признания до последнего. Завтра я заявлю тебе отвод, с другими людьми у меня получается договариваться намного лучше. Наверное, зря мы встретились. Я ценил в тебе то, что ты принимаешь мои грехи, как данность, но я не просил их отпускать. Можешь считать, что с сегодняшнего для ты для меня просто – гражданин начальник.
Не жду ответа. Отключаю телефон.
Глава 29
Есеня
– Это что такое? – взвывает Болдин, едва не выпрыгивая из кителя.
Передо мной бахает его кулак, припечатывающий к столу лист бумаги, исписанный от руки. Я подскакиваю, морщусь, а потом бегло пробегаюсь по нему глазами. Какое же дерьмо…
– Это что такое, я тебя спрашиваю! – орёт ещё громче.
Это отвод, который Корнев обещал мне выкатить. Не обманул. Написал, что мы находимся в отношениях с первых дней моего приезда в Белый Лебедь. Грудь сводит тяжелым спазмом, пальцы дрожат, живот заходится новой ноющей болью. Я опускаю голову вниз.
– Почитай! – Болдин красный, как рак, – Ты совсем ополоумела, Веллер?! Ты просила снять с него браслеты?! Выпускала его из аквариума?!
– Нет, – отвечаю тихо и спокойно.
– Он пишет, что выпускала! И там и здесь! – Александр Иванович заходится в припадке.
– Мало ли, что он пишет, – вздыхаю я, – А если он завтра напишет, что у него были гомосексуальные связи с Черненко, мы тоже в это поверим?
– Ты из меня дурака не делай!
– Да не делаю я! Блефует Корнев, чтобы время оттянуть. Не хочет давать новые показания. Ждёт пока ему заменят следователя.
Из-за Шуйко Болдин тоже в истерике. Мне казалось, отдел будет переживать и расстроится, когда я сообщу о своем уходе, но похоже все будут только счастливы. Черненко пока живой, хоть и выглядит как покойник. Официальная версия – что Корнев либо торчок, который сам не понял, что произошло, либо прикрывает Шуйко специально, взяв вину на себя, чтобы на них обоих не повесили «группу лиц по предварительному сговору». Но баба потекла, расчувствовалась и решила признаться.
– Пиши мне, в какие даты ты у него была! – передо мной грозно приземляется пустой листок.
Немного подумав, пишу.
Ну всё, мне пизда! Сочинять бессмысленно, всё равно поднимут настоящую информацию. Борис Аркадьевич возможно будет помалкивать, прикрываясь пятую точку, но мой эпизод с воображаемым полиграфом сразу всплывет. Уговариваю руку не трястись, пока возвращаю лист Болдину. Он смотрит на него прищурившись, а потом хватается за телефонную трубку, стационарного телефона.
– Ты писала допросы на видео? – говорит злобно, пока идут гудки.
– Нет…
– А почему?
– Так он же свидетелем был. Необязательно…
– Ёбаный насрал! Доигрался хуй на скрипке! – вскрикивает обиженно Болдин, а мне хочется и смеяться и плакать, – Алло! Да! Кто говорит?
Внутри снова все сдавлено прессом. Зато больше ничего не болит, кортизол стукнул так, что на этом ощущении я смогу протянуть пару недель без еды и воды.
– Михайлов? – слишком громко басит Александр Иванович, – Ты мне скажи! У вас там пыжик сидит. Корнев. Веллер ведет. Его куда-нибудь , кроме допросной выводили?
Звуки разбиваются о череп и оседают в голове тяжелым гулом. В груди словно разлили ведро цемента, сердце громко колотится, пытаясь пробиться сквозь него наружу. Кожа лица горит.
– Отцепляли его?
Внутри всё падает, будто проваливается вниз, этаж за этажом, с тяжелыми хлопками. Я просто дышу. Медленно. Носом. Не дергаюсь.
– Из «стакана» не выходил? – продолжает Болдин, – Понял!
Трубка громко падает, Болдин кидает на меня тяжелый взгляд. Но ярости в нём значительно меньше. Господи! Михайлов! Большое тебе спасибо! Я тебе таких сплетен насобираю, с ума сойдешь!
– Александр Иванович, – я жалобно морщу брови и смотрю на него щенячьими глазами, – Корнев знает, что я знаю, что он никого не убивал. Я думаю, первый, второй и третий – причастны к пропаже детей, но по каким-то причинам не попали в разработку. Их убийства – скорее всего месть родителей, которые вели свое расследование. Первые два – стопроцентные висяки, если никто не признается – ими и останутся. Но адвокат Корнева принес мне его биллинг и медицинскую карту, которые ранее не запрашивались. Мы не можем их игнорировать – у Корнева алиби. Он не хочет давать показания, чтобы не подставлять Черненко, с которым у него сложились доверительные отношения во время первого следствия. Черненко спрашивал его о причастности к похожим делам – Корнев говорил: да, это я. Он искал этих детей, может ему голову перемкнуло…
– Получается у тебя есть список подозреваемых? – сосредоточенно спрашивает Болдин.
– Частично. Но кроме Шуйко не могу никого подписать.
– А ты лучше старайся!
– А надо? – я колко на него смотрю, – Что лучше, новая палка из-за которой всплывет информация о том, что у нас орудовали педофилы, пока мы непонятно куда смотрели? Или пару висяков? (*палка – раскрытое преступление)
Это моя единственная надежда на помощь со стороны руководства. Задетая честь органов. Самолюбие. Страх, что прилетит свыше. Нас часто обвиняют в бездействии или в плохой работе. Но люди не понимают, что это не волшебство. Что всегда есть минимальный процент вот таких дел, о которых вовремя не сообщили, на каком-то этапе недоглядели, не смогли собрать достаточное количество улик. Их лупят дубинками, выбивая показания, когда все внутренние сигналы кричат, что это сделали они – они пишут жалобы о полицейском беспределе. Неблагодарная работа. И выработанная система, в которой мы крутимся маленькими винтиками, поддерживая один большой организм, в котором иногда бывают сбои. Мы можем надавить на Королёву и остальных, и раскрыть четыре убийства. Но никто не скажет за это спасибо. Это будет гигантский скандал, по поводу бездействия полиции и общественный резонанс, с сюжетами по каждому каналу, что родителям лично пришлось искать преступников.
– Да перегидрит твою перекись водорода... – цокает Болдин, явно понимая, что я имею ввиду.
– Я Шуйко минималку обещала. Дочь – совершеннолетняя, может присяжных запросить. Есть сын с ДЦП. Корнев видимо будет настаивать на своих показаниях. Топор её, угол ударов подходит под её рост… Что делать?
– Муравью хуй приделать! – взвизгивает Болдин, – Иди отсюда! Чтобы мои глаза вас всех не видели!
Я бегло поднимаюсь со стула, мне и самой хочется поскорее отсюда сбежать. Но перед тем как выйти, я внимательно вглядываюсь в лицо Александра Ивановича, держась за ручку двери.
– Вы удовлетворите отвод Корнева? Или я продолжаю заниматься? – спрашиваю взволнованно.
– Занимайся! Официально пока ничего не проводи. Полностью мне распиши: кто, кого, когда. Какие дети пропадали, что указывает на связь с убитыми. Делай, что хочешь, но если после очной ставки Корнева с Шуйко их показания не будут совпадать: бабе – психиатрическую экспертизу и домой. Скажи, что государство её прощает. За дебилами мы не бегаем, если Корнев хочет сидеть – пусть сидит, – рычит Болдин.
Киваю и быстро скрываюсь за дверью.
Я так и думала. Признания мало. Мне нужно доказать ее вину, а пока доказана вина только Сергея. Если бы он начал говорить – было бы намного лучше, а так проще сказать, что к нам пришла сдаваться сумасшедшая женщина, которая сообщает, что убила Кравченко, Кеннеди и Талькова. Приняли, провели проверку – отпустили домой или на лечение.
В кабинете у меня начинается форменная истерика. Слёзы льют водопадом. Всё плохо и не понятно, что нужно сделать, чтобы стало хорошо. Дебил, как его назвал Болдин, обиделся, бросил меня и не отвечает на сообщения. Написал на меня донос, а потом подрался с сокамерником и сидит в ШИЗО. Шуйко смотрит на меня такими глазами, будто я пустила её жизнь под откос, и явно обо всем жалеет, а я умираю от чувства вины. Черненко со мной даже не здоровается. И я не могу бухнуть или покурить, потому что как только открываю бутылку или достаю из пачки сигарету – к горлу подкатывает, тело пробивает испарина и ещё минут двадцать кружится голова.
– Сенька … – стонет Пакет, приближается вплотную к моему дрожащему телу, облокотившемуся на подоконник, и обнимает. Ухо щекотят его светлые кудри, – Ну хватит… Соберись… Всё идёт нормально. Надо просто это пережить…
– Угу, – вздрагиваю я.
– Всё будет хорошо, поговори с ним, объясни, что Шуйко много не дадут, ребенок под присмотром. Привлекать остальных ты пока не планируешь. Придумаете вместе складную версию – и готово…
– Где поговорить, под камерой? – я всхлипываю, Пакет гладит меня по голове.
– Передай через адвоката…
Можно. Но это не то…
Следующие несколько дней живу на автопилоте. Организм переодически отключается: на всю ночь – так, что не слышу будильник, или прямо посередине рабочего дня, на секунду прислонившись головой к папке. Пока по Шуйко происходит проверка и сбор информации, приложила к делу то, что насобирала по первым двум эпизодам, и возобновила по ним расследования. Хоть Болдин просил меня этого не делать, без объяснений Корнева. Вру, что не могу иначе, потому что биллинг, выписку с карты и больничный лист принес адвокат. Через три дня у нас следственный эксперимент по Сорокину. Вынуждена снова ехать в СИЗО. Не знаю, как буду переговариваться с Сергеем. Азбукой Морзе что ли…
На входе снова крутится Михайлов. Я раздеваюсь и виновато отвожу глаза. Стыдно. Хоть это и не самая большая проблема.
– О, Есенька! – он встречает меня привычной широкой улыбкой и блестящими усами, – Как дела?
– Идут, – бормочу под нос, переминаясь с ноги на ноги.
– Корнева тебе вести? – спрашивает как ни в чем не бывало.
– Угу, – киваю я.
– Добро, добро… – хихикает Палкан и тихонько подталкивает меня под спину по коридору, – Тебе куда его?
Внутри замираю. В смысле, куда? Моя эра встреч без камер и свидетелей давно закончена. Особенно сейчас, когда обо мне шепчутся, как о развратительнице серийный убийц.
– А куда можно? – спрашиваю аккуратно.
– В принципе, допросная для свидетелей не занята…
Я подозрительно на него кошусь, не поворачивая головы. Палкан приближается ближе, наклоняется к моему уху.
– Тринадцать тысяч, – шепчет едва слышно, – Наличными. Две – по пятерке, три – по косарю.
Михайлов тут же отодвигается назад, словно вообще ничего мне не говорил.
– Ладно… – произношу низко и недоверчиво.
– Да не мне, – он снова сбавляет тон, – Андрейке, и там ещё…
Понятно, понятно. Каждый крутится как может. Я знаю, что в СИЗО возможно очень хорошо сидеть, при большом желании и больших возможностях. Но такие вещи, как правило, решаются на уровне администрации, не пугливые сотрудники могут промышлять чем-то по мелочи: передать, закрыть глаза на наличие телефона и так далее. Я не сталкивалась с этим лично, но сейчас безмерно рада такой возможности.
Михайлов не стал заводить меня первой, видимо, чтобы не сдавать всю связку, ведь кто такой Андрейка – я не имею понятия, возможно вымышленный персонаж. Палкан отправил меня пить чай с домашними конвертиками с творогом. На тарелке лежали всего две штуки. Аппетита у меня нет, я украла один для Корнева, завернула в лист бумаги и отправила его в сумку.
Как только с тяжелым сердцем захожу в допросную – понимаю, что мужики отработали свои тринадцать тысяч на полную катушку. Корнев снова не заперт и не пристегнут. Завтра напишет на меня новый донос.
– Привет, – говорю глухо, ставлю сумку на стол и опускаюсь на столешницу, рядом. К нему не подхожу, только рассматриваю сердитое, грозное лицо.
Сергей молчит и не смотрит на меня. Руки опущены на колени, плечи смотрят вниз, спина сгорбленная. Под глазом сияет фонарь не первой свежести, в уголке губ красуется заживающая ссадина. Сердце снова сводит.
