Текст книги "Опасная близость (СИ)"

Автор книги: Элли Джелли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)

Глава 21

Есеня

Трасса почти пустая. Асфальт чёрный, мокрый, блестит под фарами, как свежий гудрон. Дворники лениво смахивают первые снежинки – плотные, колючие, будто кто-то швыряет горстями соли в стекло.

Музыка давно не играет, от басов до сих пор гудит в висках. Голова болит и пульсирует, словно кто-то изнутри бьёт ложкой по стеклянной банке. Тишина давит сильнее, чем шум. Слышен только ровный гул шин и редкое щёлканье поворотника, когда я обгоняю фуры.

Пальцы мёрзнут на руле. Печка дует еле-еле, слегка тёплый воздух пахнет старой пылью. Пью кофе из термокружки, которую я не мыла примерно тысячу лет. На стенках коричневый налёт и запах горечи и металла. Уверена, если бы Корнев её увидел, обязательно бы её выкинул. Но я к ней привыкла.

Сегодня день рождения деда, а я опять пропускаю, но никто не удивлен. Наверное, когда я сказала Сергею, что обо мне есть кому позаботиться – я соврала. У нас нормальная семья, но мы воспитанны так, что личные интересы всегда стоят важнее семейных. Привычки и здоровый эгоизм передаются из поколения в поколение. Мама, не смотря на довольно крепкое здоровье и кучу свободного времени, никогда не станет посвящать себя внукам. Она занята своей оранжереей. Брат запросто пропустит стандартную сходку из-за встречи с товарищами. Дед до сих пор деловой. Любит мотаться с лекциями по универам. Всех всё устраивает. Мой звонок с поздравлениями был принят как должное. Я не стала говорить куда еду. Я и сама не знаю куда.

Я могу отработать только два эпизода. Торжок и деревню Камыши. Личность пропавшей девочки из Торжка, которую в свое время помогал искать Корнев, мне известна. В крошечной деревушке пропала всего одна, и то, судя по всему нашлась, спустя несколько лет её родители заявили, что она им звонила и дело о поиске прекратили. Но я проверю. Что сделали остальные два жмурика – загадка тысячелетия. Корнев молчит, а география такова, что искать их жертв – как иголку в стоге сена. Это может быть кто угодно и когда угодно. Мое неофициальное расследование связывает мне руки примерно как наручники Корнева.

Торжок встречает меня слякотью и холодным, косым ветром с дождем. Город дышит вечерней усталостью, люди тянутся с работы домой. Рассматриваю угрюмые лица на перекрестках и мечтаю поскорее выпить. Вбиваю в навигаторе адрес Королевых, которые значатся в заявлении о пропажи девочки Кристины, и понимаю, что придется ехать на самую окраину, в другом конце города. Чем ближе приближаюсь к месту, тем яснее понимаю, что это идеальная локация для пропажи. Дома старые, низкие, запущенные. Улицы темные, плохо освещены. Ни одного крупного супермаркета. Не так далеко от Москвы, а выглядит как другое государство. В столице в каждом подъезде есть умный домофон, который круглосуточно ведет запись, камеры натыканы на каждом углу, работает система распознавания лиц. Здесь очень сложно пропасть бесследно. Обязательно найдется последняя точка видео фиксации или хотя бы данные биллинга. Можно проследить какие машины ехали по маршруту, какие трубки бились рядом. Здесь же – полный провал, темень и мрак. Если не наделать шума, могут утащить в любой подъезд, любой подвал или чердак, и в тот же вечер вывезут в один из ближайших лесов. Искать будет не так просто, особенно, если пропавший, так же, как и Кристина Королева, вышел на улицу без телефона.

Паркую машину у одной из трехэтажек, которые выглядят живыми только за счет горящих окон. Дом низкий и кривой, обрушившаяся штукатурка обнажает серую дранку, местами проступают чёрные подтеки влаги. С одной стороны погнута крыша, вода скапливается в ендовах и капает вниз, оставляя на земле темные пятна. Справа – ржавые гаражи, слева – мигающий фонарь, похожий на больной глаз, он хаотично моргает, отбрасывая на стены пятна тусклого жёлтого света. Двор тесный, забит мусором. Сломанный велосипед, пластиковое ведро, пустая банка из-под краски. Я глушу двигатель, прикуриваю и тишина становится гуще. Даю себе пару минут, допиваю последние глотки холодного кофе и выбираюсь из машины. Поднимаюсь на второй этаж, в подъезде нет света и пахнет кошачьей мочой. Подсвечиваю себе телефоном, стучу в дверь с цифрой шесть. Несчастливое число. В квартире раздаются глухие, шаркающие шаги, а следом распахивается дверь. Даже не спросили: «кто?».

Передо мной стоит женщина лет сорока, кутается в старую, серую шаль, на ногах – шерстяные носки и красные тапочки на толстой резиновой подошве.

– Есения Веллер, следственный комитет, – я распахиваю перед ней корочку и тут же убираю ее в куртку, – Я могу задать вам несколько вопросов?

Женщина молча кивает. На лице ни волнения, ни паники – холодный, равнодушный штиль. Она сдает назад, запуская меня внутрь, я хлопаю за собой дверью, прохожу в тесный коридор и двигаюсь за ней следом.

Кухня похожа на камеру. Стены и потолок давят, грязные, засаленые обои навивают тоску. Я опускаюсь на стул у старого стола, на котором лежит скромная вязанная салфетка, с пожелтевшими от времени краями. Стол скрипит, когда я кладу на него блокнот и упираюсь в него локтями. На стене висит календарь с видом на собор – там от руки подчеркнута дата, и я отмечаю её в уме.

– Мы поднимаем старые дела, – я прерываю молчание, – Хотела бы уточнить некоторые данные по поводу пропажи вашей дочери Кристины.

Ещё один спокойный кивок и женщина поворачивается к чайнику, с тонкой струящейся полосой пара. Молча наблюдаю за тем, как передо мной приземляется кружка, в отличии от моей – чистая, но старая, со сбитым краем и маленькой трещиной в ручке. Потом женщина опускается на стул напротив меня и складывает ладони в теплые складки шали. В квартире действительно холодно, от батареи идёт едва уловимое тепло и тут же рассеивается в воздухе.

– Я знакома с деталями вашего дела, – говорю собрано, – Но хотела бы уточнить, не появились ли какие-нибудь новости, о которых вы не сообщили следствию?

– Нет, – коротко отвечает она.

– Вы подозреваете кого-нибудь? – спрашиваю вкрадчиво, но она только качает головой.

– Никого я не подозреваю…

Её потухший взгляд говорит о том, что она давно смирилась. Восемь лет прошло. Я видела, что сначала она писала во все инстанции и дергала всех, кого только можно. А потом обращений становилось все меньше. Мне тяжело смотреть на неё, тем более я даже не знаю, что от неё хочу. Сейчас я должна попросить посмотреть вещи Кристины, а это ещё тяжелее. Обычно родители сооружают алтарь и годами ничего не трогают в детских спальнях. Они выглядят так, будто ребенок только от туда вышел, только энергетика внутри совсем другая: тяжелая, безжизненная, полная слёз.

– У вас наверняка должны быть предположения, что произошло, – говорю аккуратно.

Как правило, родительское сердце верит в чудеса. Они готовы поверить в кражу ребенка бездетными людьми, побег, потерю памяти, во что угодно – только не смерть. В своей практике я слышала такие фантастические версии, что становилось дико больно.

Она молчит ещё минуту, смотрит на меня глубоко и скорбно, потом тянется к своей чашке.

– Я рассчитывала, что о том, что произошло мне ответит следствие, – говорит со злобной иронией.

– Я здесь как раз для того, чтобы вам помочь, – произношу уверено.

– Вы планируете ещё раз опросить людей, прочесать лес, а потом долго и упорно давить на то, что я сделала это сама? – хмыкает Королева.

Господи. К сожалению, такое бывает. Очень часто к пропаже детей причастны их родители, которые пытаются инсценировать похищение и нагло врут, пуская следствие по ложному следу.

– Вовсе нет, я знаю, что вы не причастны к пропаже Кристины, – я опускаю глаза и отпиваю горячий, обжигающий чай, – Хотела показать вам несколько фотографий.

Я достаю из кармана телефон, захожу в галерею и разворачиваю экран к лицу Королевой. Смахиваю пальцем фотографию Лёхи из социальной сети, следом за ним идёт фотография Корнева. Наблюдаю за её реакцией.

– Вам знакомы эти люди?

– Второй, – отвечает спокойно, – Сергей. Волонтер. Помогал в организации поискового отряда. Хороший парень.

– Когда вы видели его в последний раз?

– Кто бы помнил. Дни одинаковые, как в чистилище, – бросает в сторону и натягивает шаль ниже.

Чувствую, как у меня сводит живот. Мне всегда тяжело дается разговор с родственниками пропавших, не всегда удается делать это профессионально. Переодически хочется сделать передышку, перед тем, как перейти к следующей части.

– Извините, я могу воспользоваться вашим туалетом?

Ещё один равнодушный кивок, и я поднимаюсь из-за стола. Бреду в коридор, нащупываю за поясом свою маленькую бутылку. Замечаю, что комната в квартире всего одна. Вместо того, чтобы завернуть к уборной, останавливаюсь на пороге. Заглядываю. В глаза сразу бросается стандартный антураж, присущий одинокой женщине. Пусто, как у меня. Ни одной детской вещи, открытки, мягкой игрушки, куклы или яркой книги. О том, что у гражданки Королевой есть дочь говорит лишь одна вещь – портрет за стеклом массивного шкафа. С черным уголком. По спине и рукам тут же бегут мурашки. Тело не найдено, а она уже ее похоронила.

Запираюсь в ванной и залпом глушу допинг, нависаю над раковиной, умываюсь холодной водой с легким запахом болотной тины. Смотрю на свое отражение в маленьком зеркале. Не могу отвести взгляда от своих пустых зрачков. Где-то глубоко уже пробирается это поганое чувство, оно царапает под ложечкой и отправляет в голову тревожную мысль, но я гоню её от себя. Я не хочу, чтобы так было. Я не хочу жить в таком мире. Мне казалось, что я живу для того, чтобы бороться со злом, но я не борюсь с ним. Я просто каждый день с ним сталкиваюсь, а оно существует само по себе. Его нельзя контролировать и уничтожить.

У меня осталась самая важная вещь, ради которой я сюда ехала. Я хотела найти связь между девочкой и погибшим Агаповым. Если бы мама подкинула мне хоть какую-нибудь информацию, мне было бы гораздо легче искать и собирать доказательства его вины.

Я возвращаюсь в кухню. Снова беру в руки телефон и поворачиваю его к Королевой. На экране горит портрет Агапова, погибшего от тридцати ударов ножом. Но на этом снимке он ещё жив и здоров. Вижу, как её лицо в ту же секунду дергается в брезгливой гримасе, губа вздрагивает спазмом, брови слегка сдвигаются, стискивается челюсть, а пальцы, сжимающие шаль, почти пробивает судорога.

– Вам знаком этот человек? – говорю хрипло. Я уже знаю, что знаком.

– Нет, – отвечает холодно, сквозь зубы.

– Посмотрите внимательнее, – говорю для проформы, – Возможно, он тоже участвовал в поисках, или живет где-то неподалеку.

– Впервые вижу…

– Хорошо, – я блокирую экран, возвращаю телефон на место.

Наши взгляды пересекаются, подозрительные и тревожные. Смотрю на неё не моргая, и не понимаю, как вести себя дальше. Моя проблема теперь кажется ещё серьезнее. И, к сожалению, нет времени набухаться.

– Я загляну к вам на днях, – я ещё раз окидываю взглядом кухню.

– Как вы говорите вас зовут? – спрашивает Королева.

– Есеня.

– Есеня, – она вздыхает, – Не нужно ко мне приходить. Я только смирилась и научилась с этим жить. Я не хочу переживать это ещё раз. Кристина все равно не найдется.

– Почему вы так думаете?

– Я – мать, я чувствую, – глухо говорит она.

Я тоже много, что чувствую. Например то, что Корнев рассказал Королевой, кто похитил её дочь. И скорее всего, дал понять, что этот человек теперь точно никому не навредит. Но она не даст никаких показаний, потому что не верит в работу полиции.

Глава 22

Есеня

Сон рвётся, как тонкая плёнка. Подрываюсь от стука в стекло, дыхание сбивается, сердце колотится где-то между лопаток. В темноте вижу силуэт, наклонившийся к окну. Стекло затянуто инеем, сквозь него виден только мутный контур лица. Кто-то стучит снова – глухо и настойчиво. Я рывком выпрямляюсь в кресле, рука уже на кобуре. Холодный металл под пальцами возвращает в реальность. Фары встречных машин пробегают по темной фигуре. Мужик средних лет, в тёплой куртке, на лицо наброшен капюшон.

Приоткрываю окно на пару сантиметров.

– Что? – гаркаю недовольно. Голос ещё не отошел от сна.

– Да ничего, – он снова наклоняется, чтобы перекричать ветер. – Я просто проезжал. Увидел, что вы стоите на обочине с выключенными фарами. Думал, может, помощь нужна.

– Всё нормально, спасибо, – коротко киваю, не отпуская кобуру.

Он смотрит на меня пару секунд и собирается уходить, но снова возвращает корпус к моей тачке.

– Тут место нехорошее. Грузовики ночью носятся, да и народ бывает всякий. Лучше дотяните до заправки. Километров пять отсюда.

Я киваю и благодарно машу ему рукой, мужик отходит к своему старому внедорожнику. Красные габариты мигают в темноте, потом растворяются в снежной пыли.

Вообще-то, я так и планировала, но почувствовала, что меня совсем вырубает. Тянусь к бутылке воды. Жадно глотаю прохладную жидкость. Наощупь ищу на приборной панели свой телефон. Двадцать минут второго. На экране горит непрочитанное сообщение с незнакомого номера. Кликаю по нему пальцем.

«Пришли сиськи»

Сначала несколько раз моргаю, пытаясь сообразить что происходит. Потом до меня доходит, что это номер Корнева, который я купила нелегально, а себе зарегистрировала второй – такой же паленый, виртуальный. Из груди вырывается звонкий смешок. Потрясающая шутка. Я оставила ему кнопочный телефон, с черно-белым экраном, настолько древний, что он даже не в курсе, что раньше существовала такая вещь, как ММС.

Бегло печатаю ответ.

Есеня: ( . )( . )

Не знаю, когда он прочитает. Писал около часа назад. Телефон вибрирует в руке.

Корнев: (*о*)

Есеня: Устраивает? Не слишком большие?

Корнев: Вполне себе. Когда операция?

Есеня: Завтра.

Корнев: Не волнуйся, все будет хорошо.

Есеня: Я не волнуюсь.

Корнев: Я по тебе соскучился…

Есеня: И я по тебе. Пожалуйста, если тебя будут допрашивать, веди себя хорошо и побольше болтай. Я переживаю, что пока меня нет, тебя переведут из свидетелей в подозреваемые, и наша лавочка закроется.

Без видеозаписи свидетеля допрашивать можно, подозреваемого – нет.

Корнев: Слушаюсь, гражданин следователь!

Есеня: И сразу удаляй переписку.

Корнев: Ну кого ты учишь, зай?

Есеня: Кто? Какая я тебе зая?

От возмущения давлюсь слюной и громко кашляю. На глаза наворачиваются слёзы, никак не могу продышаться, пока телефон снова сигналит в моей руке. Господи, какой же нелепой могла бы быть такая смерть.

Корнев: А как тебя называть? Любимая? Не слишком оскорбительно?

Есеня: Есеня. Но «любимая» тоже хорошо звучит. А как мне называть тебя?

Корнев: Лютый. Кирпич. Кент. Бродяга.

Есеня: Я смотрю, ты в хорошем настроении.

Я смеюсь в кромешной темноте. Одна. В машине. На трассе.

Корнев: Просто немного нервничаю. Напиши мне, как все пройдет.

Вот теперь мне немного стыдно. Похоже, Корнев и правда поверил в мои сказки. Вздыхаю и прикусываю щеки.

Ну, прости… Кто же знал, что все так выйдет. Я не настроена жить моментом и гулять по гаражам в сопровождении опергруппы. Тем более, сегодня я посмотрела на те самые гаражи. Не особо романтичное место.

Есеня: Обязательно. Ложись, тебе рано вставать. Заваривать чифирь и отжиматься.

Корнев: Дура :-) Кстати, я его никогда не пробовал.

Есеня: Вот мы и нашли тебе занятие. Потом расскажешь. Меня вырубает. Целую. Люблю.

Корнев: И я тебя.

Пока внутри меня щемящее горячее тепло смешивается с чувством вины, решаю отвлечь себя от мыслей и наконец-то перекусить. Дорога будет неблизкой. Достаю из бардачка шоколадку и орешки в пакетике. Мешаю сладкое с соленым – получается такое же буйство вкусов, как и чувств.

С Королевой более-менее понятно. Так как по этому эпизоду на Корнева вообще ничего нет, кроме сломанной руки и признательных показаний, все-таки попробую вариант самооговора. Второй эпизод такой же сомнительный. Плюс в том, что следствию нужно доказать вину, а никаких доказательств я тут не вижу. В отличии от случая в Камышах, в которые я направляюсь. Глухая, вымирающая деревня. Убит гражданин Кравченко. Безработный, пьющий, замкнутый. Зарублен топором в своем же доме. По официальной версии следствия и Корнева: в очередном из своих путешествий он познакомился с Кравченко, поехал к нему домой, распивал с ним алкогольные напитки, поругался и убил. Тело нашли не сразу, только когда из дома пошел запах. Доказательств полный комплект: орудие убийства с «пальчиками» осталось на месте, отпечатки на рюмках и бутылках, ДНК на посуде, и бьется трубка. По моей версии: Корнев не мог убить Кравченко. Тем более топором, со спины. Мне не нравится экспертиза и угол вхождения лезвия. Корнев значительно выше ростом, топор должен был бить сверху, под другим углом. Но кого это интересует, когда на месте преступления есть оружие убийства с отпечатками? А сам Корнев радостно рассказывает, как все это произошло, мысленно отправляясь в Белый Лебедь мстить за сестру.

Встречаю рассвет у старого дорожного, ещё советского указателя – «Камыши». Заворачиваю на проселочную дорогу по грязной колее. Небо ещё не определилось, серое оно или розовое, воздух неподвижен. Машина катится по ямам и выбоинам.

Деревня будто вымерла, но не до конца: где-то вдалеке скрипит калитка, глухо хлопает железный лист на крыше. У одного из домов стоит старенькая баня, из трубы тонко вьётся дым – кто-то ещё живёт. В каждом перекошенном окне – отражение другой эпохи: занавеска, кукла без головы, ржавая кастрюля. Где-то протяжно мычит корова, за моей машиной плетется молодой пёс с худым брюхом. Дом Кравченко последний на улице, у самого леса. Крыша просела, на деревянных стенах облезла зеленая краска, от крыльца остались три гнилые ступени. Слева – сарай, дверь которого держится на одной петле. За ним – поле, переходящее в тёмную стену деревьев.

Глушу двигатель, выбираюсь наружу, разминаю шею и тело и иду в сторону дома. Под ногами хлюпает грязь. Я обхожу постройку, всматриваюсь в окна. Внутри темно. Через трещину в стекле можно разглядеть мебель и валяющиеся на полу тряпки. Дверь в дом не заперта. Я толкаю её плечом, петли жалобно ноют. В нос бьёт запах гнили, плесени и сырости. Я включаю фонарик. Луч скользит по стенам, цепляется за вещи: у двери старые валенки, облупленный таз с ветошью, ведро без ручки. В углу что-то шуршит. Я дергаюсь, когда из него вылетает жирная крыса и быстро скрывается под кроватью. Выдыхаю, иду дальше. Стол у окна, на нём посуда, на полу битые стекла. На клеенчатой скатерти кольца от стаканов и засохшие крошки. На стене – пожелтевший календарь с голой женщиной. Пол неровный, скрипит. У тумбочки куча мусора – скомканные газеты, обломок табурета. Луч фонарика ловит еще одно серое тельце, которое юрко проскальзывает под шкаф. За ним ещё одно. Я прислушиваюсь – в тишине слышно, как они шуршат где-то под половицами. Это единственный звук, кроме моего взволнованного дыхания.

В соседней комнате кровать с продавленным матрасом, подушка без наволочки, на полу кружка с запёкшимся налётом. Возвращаюсь в кухню. У печи в полу виднеется квадратный люк. Невысокий, но заметный. Деревянная крышка, тёмная от влаги. Тяну её вверх, под новый скрип, лицо тут же обдает влажным, зловонным холодом. Фонарь выхватывает тонкие, металлические ступени. Спускаюсь осторожно, чувствуя, как запах земли и гнили усиливается. Потолок низкий, пол утопает в слежавшейся грязи. В углу полка из неструганых досок, на ней ящики, стеклянные банки, проросшая, гнилая картошка. Мыши и здесь, я вижу как мелькают тени и слышится лёгкий шорох и писк. Подхожу ближе. Провожу фонариком по полке, медленно, сверху вниз. Дышится очень тяжело, стараюсь задерживать дыхание. В самом конце стеллажа, между гнилым картофелем и куском гнилой тряпки – несколько длинных, светлых волосков. Слишком длинных, чтобы принадлежать животному. Зацепились за торец доски. Отрываю один, аккуратно отправляю его в прозрачный кармашек картхолдера. Остальные – пусть остаются здесь.

Так же осторожно выбираюсь назад. Воздух становится чище с каждым вдохом, но в лёгких всё ещё стоит затхлость погреба. Делаю пару шагов к двери и выдыхаю. На улице пахнет поздней осенью. Спокойной и тихой. От резкого перепада немного кружится голова. Я прислоняюсь к стене дома, накидываю капюшон, вдыхаю глубже. На краю двора стоит яблоня. Полусухая, заросшая, ветви туго переплетены. На ней висят редкие яблоки – поздний сорт, зелёно-жёлтые, плотные, с тёмными точками на боках. Подхожу ближе, выбираю одно – повыше, с пятном ржавчины. Тянусь, срываю. Хруст ветки звучит особенно звонко, ладонь холодит.

Выхожу из калитки, медленно бреду к своей машине, рассматривая спокойный, безмятежный рассвет. Облокачиваюсь поясницей на капот и вгрызаюсь зубами в яблоко. Сок мгновенно брызжет на губы – кислый и терпкий. Жую, глядя на просыпающееся небо. Я тоже хочу яблоневый сад. Если у меня получится вытащить Корнева – уйду из профессии, чтобы жить, не видя этого дерьма. Посажу целое поле яблонь, буду гнать сидр и разрешу Корневу называть меня заей.