Текст книги "Опасная близость (СИ)"
Автор книги: Элли Джелли
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)
Глава 32
Есеня
Пять утра. Я лежу на влажной подушке и пустым взглядом смотрю в потолок. Беззвучные слёзы тонкими струйками стекают по моему уху и теряются в волосах и шее. В воздухе пахнет самым неприятным запахом – больницей. Даже запах СИЗО не кажется мне таким противным, а в последнее время – и вовсе навевает только приятные воспоминания.
Всё случилось очень быстро и незаметно. У меня ничего не болело, не кружилось и не тянуло. Я легла спать пораньше, даже не трогала телефон. А потом внезапно почувствовала под собой странную влагу. Провела пальцами – кровь. Пульс мгновенно подскочил под сотню, меня сковал тихий, немой ужас, с каждой секундой переходящий в довольно громкую истерику. Трясущимися руками набрала Скорую Помощь. Думала сразу отошьют, но нет – забрали. Привезли в больницу, где сонный дежурный врач осмотрел меня, вздохнул и отправил меня в процедурную, где такая же сонная медсестра поставила мне какой-то укол и дала таблетку. Меня определили в битком забитую палату, с единственной свободной кроватью, и сказали ждать утра. Больше никакой информации, ждем обход.
Этим утром у меня было назначено довольно много важных бумажных дел, которые горят по срокам. И по Корневу, и по взяточнику. Там ещё и по Шуйко пришло куча всего, а я ещё ничем не занималась. Но все эти проблемы отходят на второй план, потому что мне очень страшно. Мне никто ничего не объяснил – уже всё совсем плохо или это можно исправить витаминами и постельным режимом.
Вчера перед тем, как лечь спать я думала об этой беременности. Почему-то долго размышляла, хочу ли я этого ребенка. Во-первых, я в принципе никогда не хотела детей. Не потому что не люблю их, потому что мне страшно приводить их в этот мир. Во-вторых, надо помнить о том, кто его папа. Как к личности, к Корневу нет никаких претензий, вопросы – только к месту его нахождения. У меня высокий шанс стать матерью-одиночкой, родившей от пожизненно заключенного. Не знаю, что пугает больше: реакция моей семьи или поездка на длительные свидания с маленьким ребенком, которого нужно познакомить с папой. Отличное место для малыша.
Мне кажется, Корнев обрадовался. Лицо было очень смешным, немного испуганным, но таким взволнованным, трогательным и живым. Глаза блестели, сказал, что любит меня. Мне так хотелось крепко его обнять и рассказать обо всем подробно. Сейчас понимаю, что он мне так и не написал, сначала было не до этого, а теперь я крепко сжимаю в руке телефон и надеюсь, что он просто на радостях опять избил какого-нибудь уголовника и сидит в ШИЗО. Или нашлась его нычка. Других оправданий у меня для него нет.
Наверное, мне не стоило сомневаться, хочу ли я ребенка. Возможно, за такие мысли меня наказал бог, хоть я в него и не верю. Но сейчас готова поверить во что угодно.
Я в больнице четвертый день. Из хорошего – ХГЧ растет, кровило из-за эрозии шейки матки. Из плохого – у меня повышенный тонус и судя по показателям я продолжаю умирать. Хотя вроде бы много сплю, исправно пью лекарства и ем три раза в день. Видимо, не так быстро и не так легко исправить то, что разрушалось годами. Врач – очень жесткая женщина, чем-то похожа на меня, такая же худая и уставшая. Я её немного побаиваюсь и каждый раз с замиранием сердца реагирую на её приход в палату. Боюсь, что скажет что-нибудь неутешительное. Меня автоматически поставили на учет с диагнозом: угроза прерывания беременности, и попросили принести ксерокопии документов будущего отца, а так же его флюорографию и анализы на ВИЧ. Обхохочешься… Допустим, ксерокопии я возьму из дела, но справки нужны со свежей датой. На малолетку, которая не знает от кого беременна, я вроде не похожа, а ещё я заполняла свои данные, и в больнице знают, кем я работаю.
О работе вообще не хочется думать. Там меня прокляли до седьмого колена. Прав был Корнев, кому нужны мои жертвы? Если бы не он – уволилась бы одним днем, сразу после больничного. Не знаю, что там у него сейчас происходит, мне никто не звонит, а сама я не спрашиваю – мне же нельзя расстраиваться. Но сердце ноет и ноет. Вчера приезжал Пакет, привез мне одежду и продукты. Очень знатно охуел, приблизительно как мама с братом, которые у меня были позавчера. Я не сказала им от кого беременна, но их очень шокировал сам факт. Очевидно, что у меня никого нет. Хоть нанимай смазливого эскортника, чтобы меня не донимали расспросами, которые снова будут меня расстраивать.
Следующим утром поднимаюсь на этаж выше с талоном УЗИ. Сначала долго сижу в очереди пузатых, потом захожу в темный кабинет. Врач – мужчина. Слава богу! Честно говоря, я так привыкла к мужскому коллективу, что в обществе женщин чувствую себя некомфортно. А здесь они просто повсюду. Кто-то перекатывается неповоротливым бегемотиком, кто-то тихо ревет в подушку, ожидая выскабливания, кто-то, как и я – спит и блюет. Мне кажется селить в одну палату тех, кто лежит с каким-нибудь пустяком, для подстраховки и тех, кому не удалось сохранить беременность – ужасная ошибка, но я наблюдаю за всем с философским спокойствием, как часть большого, похожего механизма, понимающая как это работает. Ох и сорвет меня, в конце концов…
Я молча опускаюсь на кушетку, задираю футболку вверх, обнажая живот, но врач качает головой и просит снять бельё, беря в руки очень неоднозначную штуку. Когда он натягивает на неё резинку, мои широко распахнутые глаза не моргают. Ладно.
Я снова не дышу и очень нервничаю. Меня раздражает, что во мне ковыряются этим датчиком. Пальцы судорожно сжимают жеваный край футболки, зубы скрипят. В пол глаза кошусь на монитор: серое мерцание, белые тени, пятна, похожие на снег и помехи, как на старом телевизоре. Но врач что-то видит – щурится, меняет угол датчика.
– Вот он, – наконец говорит доктор, и разворачивает экран ближе ко мне, – Видите?
Я киваю, хотя ничего не понимаю. Похоже на фасоль, плавающую в маленьком, темном пузыре.
– Сейчас я включу звук, – спокойно говорит он.
Кликает по кнопке. И вдруг из динамика доносится глухой, неровный стук. Быстрый, как дождь по крыше. Тук-тук-тук-тук-тук.
Я замираю и окончательно перестаю дышать. Этот стук проникает в меня, будто бьётся где-то внутри груди, под рёбрами, не в животе, а в сердце. Глаза начинают наполняться слезами. От умиления, облегчения и чувства вины одновременно.
– Размер соответствует шести акушерским неделям. Патологий пока не вижу, сердцебиение тоже соответствует сроку.
Я долго и протяжно выдыхаю. Врач извлекает из меня датчик, гасит экран, сбрасывает с прибора резинку, снимает перчатки и отправляет их в мусорное ведро у кушетки.
– Скажи следующей, чтобы заходила, – говорит вскользь, разворачиваясь на стуле к компьютеру.
А я медлю и не могу пошевелиться, мягко ощупывая рукой живот. Пытаясь уловить маленькое доказательство того, что внутри меня кто-то жив, несмотря ни на что.
К вечеру немного успокаиваюсь. Стресс всё ещё со мной, но теперь я тревожусь не за ребенка, а за то, какой буду матерью. И что делать с заключенным отцом. Что он там без меня наподписывал? Я очень боюсь, что пока меня нет, Болдин даст негласное распоряжение, не подшивать к делу доказательства невиновности Корнева, учитывая его стабильные признательные показания. Второй раз я такое не разворочу. Да и когда мне теперь? Мне бы это доделать… Дверь в палату скрипит. Вечерний обход. Я жду своей очереди, разглядывая пугающую меня Сидоренко. Она спрашивает есть ли у меня жалобы, я отрицательно киваю, и она собирается уходить.
– Подскажите, а когда меня выпишут? – говорю вдогонку, доктор останавливается и возвращается ко мне.
– А я не могу ненадолго съездить на работу и сразу вернуться? – быстро говорю я, – Просто это очень важно. Вопрос жизни и смерти.
– Можешь, почему нет? – она равнодушно жмет плечами, – Пиши отказ от госпитализации и можешь ехать домой.
Я снова выдыхаю с облегчением, а потом ловлю на себе злобный, язвительный взгляд.
– Ты молодая, родишь ещё. Сейчас и в сорок, и пятьдесят рожают…
Я тут же расстроено цокаю, скольжу рукой вниз по животу и напряженно хмурюсь.
– Я что с тобой шутки шучу, Веллер? – хмыкает врач, – То, что ты вообще забеременела – чудо…
Да прям, чудо. Можно сказать – легко и вообще ничего для этого не делая.
– Вот бывают энциклопедичные беременности – хоть сейчас в учебник. Вот это – ты! – продолжает Сидоренко, – Только не в радостном ключе. Все что можно собрать в анамнезе – ты собрала. Если тебе ребенка не жалко, ты лучше решай этот вопрос сразу, не жди, когда он ребенком станет, потом будет тяжелее…
Каждое ее слово больно ударяется звоном в голове и сердце.
– Если хочешь, я подпишу тебе показания для прерывания, они у тебя есть.
– Я не собираюсь ничего прерывать, – отвечаю обижено, – Я просто хотела съездить на пару часов на работу.
– Тебе нельзя работать. Особенно, в органах. Тебе нужно девять месяцев лежать, слушать пение птичек, звук водопада и жевать яблоки. И то нет никакой гарантии, что ты не будешь к нам кататься по среди ночи. Но ничего, ещё раз или два приедешь – и посмотрим, будешь ли проситься на работу. Только потом не плачь, и не говори, что я тебя не предупреждала.
– Я поняла, – говорю мрачно, отвожу взгляд в сторону и подтягиваю одеяло повыше.
Это очень злой, жестокий и несправедливый выбор. Как и весь этот мир. Я не хочу его делать. Я не хочу выбирать. Я разворотила большое осиное гнездо, привлекла к ответственности людей, подставила коллег, а в итоге должна всё это бросить. Пустить всё на самотёк и ждать, когда проблема разрешится без моего участия. Без участия самого заинтересованного в этом лица. А ещё я чувствую, что предаю Корнева, хотя, скорее всего, он сказал бы, что это не так. Теперь внутри ноёт только сильнее, я умоляю себя не нервничать, а как? Я же не робот, чтобы отключить в себе все чувства и настроиться на новую программу. В итоге, опять, сама того не желая, подвергаю опасности маленькое сердце, которое сегодня слышала.
Под подушкой вибрирует телефон. Лицо освещает горящий экран. СМС в вотсап, с незнакомого номера: «Ты в больнице?» Быстро печатаю: «Да», и отправляю телефон назад. Понятия не имею, кто это. Кто угодно. Кто-то с работы. «Как ты себя чувствуешь?» – приходит следом. «Нормально», – печатаю в ответ. Меня раздражают эти сплетники. Никакого чувства такта, лишь бы был повод почесать языками. Однажды ко мне в коридоре подошла девчонка из канцелярии, которую я видела буквально пару раз, сказала, что конечно очень сильно извиняется, но хочет задать вопрос. Правда ли я героиновая наркоманка? Сильно извиняется. Очень сильно.
«Что с ребенком?»
Сердце сразу схватывается тревогой, в желудке что-то подскакивает, брови мрачно хмурятся. Я прикусываю губу, которая всё никак не заживёт. Знает только Пакет, не думаю, что мои родные уже успели об этом растрезвонить. Хвастаться нечем. Остается только Сергей.
Есеня: Откуда у тебя другой телефон?
Корнев: Замотивированный человек умеет крутиться. Ты мне не ответила. Просто скажи, всё плохо или терпимо?
Есеня: Сегодня слышала, как бьется сердце. Пока похож на фасоль…
Чувствую, как к горлу снова подкатывает. Но на этот раз не тошнота, а комок слез.
Корнев: Фу-у-у-ух… Я очень переживал…
Есеня: Как твои дела? Что у вас сейчас происходит?
Корнев: Ты серьезно? 😡
Есеня: Я не могу об этом не думать.
Корнев: Можешь! Зачем нервничать? Все будет хорошо. Мы уже обсуждали, что как бы не сложились дальнейшие обстоятельства – мы будем видеться. Я же не умер. И не планирую.
Есеня: Я не могу это контролировать …
Корнев: Зая… Давай я сам разберусь со своими проблемами, ладно? А ты побудешь слабой женщиной.
Есеня: Ты в своих проблемах разбираешься так, что потом в них не может разобраться целый следственный комитет!
Корнев: Всё будет хорошо! Ко мне второй день приходят Тюрин и Хромуля. Мы вроде нашли общий язык. Ищем варианты. По Татьяне – я подпишу то, что ты хочешь.
Фу-у-у-ух… Хоть капельку легче.
Есеня: И по всем остальным тоже!
Корнев: Не думай об этом. Я говорил тебе, что взрослые мужики как-нибудь сами без тебя разберутся.
Ага! Разберутся! Ох уж эти, взрослые мужики! Ходил бы сейчас из угла в угол в Белом Лебеде, и искал у себя новые точки. А так – уже отец фасолинки.
Есеня: Ты не сказал мне, ты рад?
Корнев: Конечно же, рад. Я переживаю не меньше тебя. И не могу тебе ничем помочь…. Есеня, пожалуйста, будь умницей, забей на моё дело, сейчас у тебя есть дело намного важнее. Самое важное в твоей жизни… И в моей тоже. Не смотря на то, что я на тебя наорал, я благодарен тебе за всё, что ты для меня сделала. Но давай, дальше я сам.
Мне становится ещё немного легче. Я запускаю руку под футболку, глажу теплую кожу.
Есеня: Я знаю, что ты мастер придумывать складный бред. Делай что хочешь – но у фасоли должен быть отец!
Корнев: Слушаюсь, гражданин Зая! 🫡
Глава 33
Есеня
Стою на крыльце больницы, смотрю как в вечернем небе, в свете фонаря, медленно спускаются вниз пушистые снежинки. Надо же, как быстро теперь темнеет. Не замечала. В руке сжимаю большой пакет, он лёгкий – внутри только одежда, посуда и зарядка для телефона. Под мышкой почти пустая сумка. Глубоко вдыхаю прохладный воздух, медленно растягивая его по легким. Наконец-то я на свободе!
Краем глаза вижу, как с дороги заворачивает темная Приора, сбавляет скорость, медленно останавливается у крыльца. Осторожно спускаюсь, дергаю за ручку пассажирской двери. Вместо того, чтобы поздороваться с Лёхой, выпученными глазами смотрю на большой букет цветов, лежащий на пустом сиденье.
– Это тебе твой парень передал, – говорит Лёха, с легкой ноткой язвы.
– Спасибо… – бурчу под нос.
Кидаю пакет на коврик, усаживаюсь на сиденье, устроив букет на коленях, вдыхаю запах ярких, разноцветных бутонов. Кстати, мне дарили цветы буквально пару раз в жизни, на работе. Дома не принято, а мужикам из отдела я сказала, что намного больше обрадуюсь бутылке вискаря. Приятный запах немного пьянит, я поворачиваю голову на молчаливого Лёху. Вижу, что он чувствует себя неловко. Блин, мужик, ты счастливчик, что со мной не связался, даже не представляешь, как тебе повезло!
– Ну как там дела? – спрашиваю негромко.
– Нормально вроде… – отвечает невозмутимо, но совершенно неинформативно.
– Это ты передал Сергею телефон?
– Не-а. Хромуля, – вздыхает Лёха, – Я же теперь неблагонадежный.
Я сосредоточенно смотрю, как он крутит руль, плотно сжимая кожаную оплетку. Ничего не спрашиваю, жду когда сам расскажет.
– Косяки вешают на меня … – говорит грустно.
– Почему на тебя? А Черненко? – морщусь я.
– А кто улики собирал? – ехидно цокает Лёха, – Официально Черненко дает команду – я делаю, что принес – то принес. Да, ладно, всё правильно. Чьи косяки-то, если не наши с Серегой? Его-то за что?
Отмахивается, вздыхает.
– И что будет?
– Ну ничего. Обойдемся малой кровью, уволят по статье и всё…
– Блин, Лёха, ну прости… – тяну грустно.
– Нормально. Я тоже, честно говоря уже задолбался. В частную практику пойду. И график лучше и зарплата. Уже кое-что предложили. Это все равно лучше, чем Серега в тюрьме. А так, хоть хороший для него шанс. Кстати, хочешь прикол?
Я тихонько киваю.
– Черненко под шумок от вас лыжи намылил. Последние недели дорабатывает… Знаешь, куда идёт? – Лёха берет многозначительную паузу, – В прокуратуру!
– Да ладно? – глаза ползут вверх.
Это какой-то сюр, я клянусь. Одного по статье, второго – в прокуратуру. Вот не зря Рома всю жизнь перед всеми лебезит и со всеми «васькается».
Обсуждать со мной ход дела Корнева – под строжайшим запретом. Все причастные молчат как партизаны, даже Пакетик. Хоть бери и звони Михайлову. Как и предполагалось, Лёха не балует меня новостями. Я знаю, что следствие будет идти долго и нудно. Но Сергею здесь будет намного лучше, чем в Белом Лебеде. И мы можем переписываться. Наглость Корнева вышла на какой-то запредельный уровень, вслед за смсками, я стала получать голосовые сообщения и даже кружочки в телеграмм. Похоже, без меня от стал каким-то криминальным авторитетом и больше не боится, что его сдадут сокамерники. Официально я все ещё веду его дело, на днях нужно ехать и писать рапорт об увольнении, надо успеть заскочить к нему в СИЗО, предварительно сняв с карты тринадцать тысяч. Потом не пустят даже за бабки.
Москва стоит в пробке. Мы тоже стоим. Больничный режим приучил засыпать меня в любое время дня и ночи. Я приваливаюсь головой к стеклу и прикрываю глаза. Мысленно прикидываю, какого числа мне в следующий раз нужно прийти в больницу и какие анализы нужно сдать накануне. Показатели немного улучшились, надо что-то делать с низкой свертываемостью крови, аритмией, инсулинорезистентностью и сужением сосудов головного мозга. Фасолинка, в отличии от меня, в порядке. Мама говорит, ребенок тянет из меня силы, которых и так нет. Она не произносит это вслух, но я чувствую, как она недовольна. Поэтому я и не хочу особо ничего им рассказывать и даже ехать в гости. Тем более, сегодня у меня новоселье – с корабля на бал.
В следующий раз открываю глаза, когда Лёха паркует тачку. Мы стоим около небольшого деревянного темно-серого дома, с белыми резными ставнями, высоким крыльцом и чудаковатыми белоснежными перилами. Сбоку светит одинокий фонарь. Вокруг – лысые, высокие березы. Вау.
Молча выбираюсь из машины, сжимая в руках цветы и осматриваюсь. Снег ярко искрится крапинками, не слышно ни шума машин, ни шума людей, будто я попала в сказку. Вслед за мной из машины выходит Лёха, захватив с собой мой пакет с вещами. Он поднимается на крыльцо, щелкает ключами, входит в дом, и в окнах тут же загорается мягкий свет. Я медленно поднимаюсь за ним.
Внутри дом оказывается гораздо просторнее, чем казался снаружи. Большая прихожая с потертой, но чистой ковровой дорожкой ведёт вглубь жилища. Первая комната, куда мы попадаем, оказывается гостиной. В углу стоит массивный деревянный шкаф, заполненный книгами от пола до потолка. Старые корешки томов потёрты, но каждая книга аккуратно расставлена по полкам. На стенах висят пожелтевшие фотографии в деревянных рамках, а в центре комнаты – уютный диван с вышитыми подушечками. Слева виднеется дверь в кухню, справа – ещё одна дверь, вероятно, в спальню. Мебель в комнате выглядит старинной, но тщательно ухоженной: ни пылинки, ни соринки. На окнах – занавески с цветочным узором. Лёха ставит мой пакет на небольшой столик у дивана и зачем-то включает ещё и торшер. Мягкий свет лампы падает на деревянный пол. Я не могу оторвать взгляд от этого уголка спокойствия и умиротворения, так непохожего на городскую суету.
– С новосельем, – говорит Лёха, – Тебе бы сюда собаку какую-нибудь завести. Посмотреть по объявлениям?
– Ага, – киваю я, и всё ещё верчу головой по сторонам, разглядывая новые владения.
– Лучше, наверное, взрослую… – Лёха говорит сам с собой, – Щенку будет тяжело первую зиму на улице.
– Тут так чисто… – бормочу я, мне казалось меня встретит какой-нибудь старинный разгром.
– Мы тут прибрались немного… С твоей лучшей подругой Эльзой… – добавляет со смешком, – Она до сих пор трясется от твоего имени…
– Это твоя девушка?
– Да не, подруга детства, в одном доме живем.
– Спасибо вам, – я провожу рукой по поверхности дивана, потом трогаю шторы.
– Я наверно поеду. Дом топится котлом, сама ничего не трогай, там уже все выставлено. В холодильнике есть кое-что из продуктов, но в принципе, сюда и доставка ездит, только ожидание от двух часов. В спальне, в шкафу Серёгины вещи. А с этими… – Лёха кивает на полку с вазочками и шкатулками, – Что хочешь делай. Они от бывших хозяев остались. Мы не трогали.
– Хорошо, – отвечаю я.
Для начала, я буду это очень долго и внимательно рассматривать. Но пока мне всё нравится и ничего не хочется трогать. По внутренним ощущениям мне очень подходит этот дом. Надеюсь, он и правда станет моим домом.
* * *
Сегодня мой последний день в следственном комитете. Вещи собраны, Пакет расстроен, Хромуля пожелал удачи и куда-то свинтил, а больше я никого не видела – все работают, носятся по кабинетам. Ставлю подпись на рапорте об увольнении с завтрашнего числа, на завиток росписи падает соленная капля. Я осторожно прикладываю на неё указательный палец, снимая влагу, и медленно протягиваю Болдину бумагу. Я думала о нём слишком плохо, по лицу видно, что ему жаль. Только не понятно, меня – как следователя, или меня – как женщину.
Молчу. Смотрю в сторону, рассматриваю замеревший метроном на его столе. И Болдин молчит, смотрит в сторону, и разглядывает сейф в углу кабинета. Меня не заставляют отрабатывать положенный месяц, не знаю когда увидимся в следующий раз, и увидимся ли вообще. Все зависит от обстоятельств, и от того, чем закончится дело Корнева.
– Ну я пойду … – прерываю молчание, медленно поднимаюсь.
Александр Иванович сдержано кивает и поднимается следом за мной, обходит стол, чтобы проводить меня к двери. Это приятно. Я замираю на пороге. Оборачиваюсь. Сосредоточенно смотрю в его лицо, не скрывая тяжести этого расставания. Каким бы не был – всё равно люблю, за эти годы я видела его намного чаще, чем отца или деда, и испытываю к нему похожие, родственные чувства. Не хотела плакать, а не выходит. Подаюсь вперед, сгибаюсь и тюкаюсь носом в его плечо. Из груди вырывается короткий, нервный всхлип. Болдин укладывает правую ладонь на мой затылок, левой успокаивающе хлопает по лопатке. Я хрюкаю ещё раз.
– Ч-ч-ч, – шепчет тихо, – Нельзя тебе.
Прекрасно! Похоже, все уже в курсе. Пакет растрепал? Или дед рассказал Болдину?
– Не могу я его просто так выпустить, – гулко говорит Болдин, – Не в сказке живём. Но два эпизода точно снять можно…
– Угу, – единственное, что получается из себя выдавить.
Всхлип выходит жалобным, Болдин стискивает меня крепче.
Еду в СИЗО. Здесь я обещала проставиться, помимо тринадцати тысяч везу с собой несколько тортов: безе с кремом, чтобы не таскать тяжести. Для Корнева тоже есть маленький тортик, скорее, большая пироженка, чтобы отметить моё новоселье. И домашняя еда: жаркое с говядиной и картошкой.
– Есеня, привет! – широко улыбается Михайлов, – Корнева тебе вести?
В груди разливается волна тепла. Я хмыкаю, но тоже улыбаюсь. Непривычно, что я делаю это в последний раз.
– Веди, – говорю хитро, собираюсь спросить про дополнительные опции, но не успеваю.
– Сан Ваныч сказал, у вас опять какие-то оперативные мероприятия намечаются? Отстегнуть что ли? – произносит как-то слишком мягко, и как будто даже не разочаровано.
И не спросишь ведь, это очередная брехня, которую не проверить или правда. Но в любом случае, это существенная экономия для потенциальной матери-одиночки. И я просто благодарно машу головой.
Одно дежавю накладывается на другое. Я снова в серых, казенных стенах с гудящей лампой, снова смотрю на ясные глаза, разглядывающие меня через решетку, дверь в аквариум открывается все с тем же едва уловимым скрипом. Нельзя ничего загадывать. Я думала опять буду плакать, жутко расстроюсь, начну ныть, что мне страшно и я не знаю, когда увижу его в следующий раз, и все ещё думаю, чем закончится эта заваруха. А вместо этого – широко улыбаюсь и жду когда Корнев ко мне подойдет.
Сначала на меня опускаются его руки, потом – губы. В этот раз он притягивает меня значительно аккуратнее. Гул под потолком разбавляют влажные звуки поцелуев, потом я висну на его шее и замираю, стараясь запомнить этот момент. Чувствую как под мой свитер пробирается теплая ладонь. Сергей очень осторожно проводит по коже ниже пупка, почти без нажима.
– Как вы себя чувствуете? – говорит тепло.
Это очень забавно звучит. Как мы себя чувствуем…
– Хорошо, – шепчу я, и с улыбкой наблюдаю за тем, как Корнев внимательно рассматривает мой живот. Он выглядит абсолютно точно так же, как в прошлый раз. Он даже не собирается в ближайшее время расти.
– Мне нравятся твои щеки, – произносит со смехом.
– Какие щеки!? – пищу обижено и щипаю его в плечо.
– Человеческие. Ты выглядишь заметно отдохнувшей. Ещё чуть-чуть и будешь румяной.
– Ага, как в сказке «Морозко»! – язвительно киваю я.
Он опускает свитер, прижимает меня к себе, задерживаясь губами на моей ключице.
– Я принесла тебе фотку фасоли! – говорю с гордостью, отодвигаюсь и лезу в задний карман джинс за крошечным снимком с аппарата УЗИ.
– Не называй моего ребенка – фасоль! – произносит возмущенно.
– А что такого? – я дергаю плечами, – Мне кажется, он будет музыкантом. Фа– соль…
Последнюю фразу пропеваю, даю ему в руки бумажный снимок.
– Главное, чтобы не ментом, и не волонтером… – добавляет Корнев и тщательно вглядывается в темное нечто.
Наблюдать за этим ещё забавнее, чем слышать фразу: «Как вы себя чувствуете?».
– По-моему, на деда моего похож, – улыбается Сергей и убирает снимок в карман, я даже не пытаюсь спорить.
Я вновь стиснута в некрепких, нежных объятиях. На этот раз молчим. Но мне не стоится спокойно и внутри прямо зудит. Я набираюсь смелости, делаю глубокий вдох.
– Расскажи, какие у вас новости? Как обстоят дела? – пытаюсь говорить максимально спокойно, не выдавая в голосе волнения.
– Нет, нет и нет! – Корнев меня обрывает.
– Ну… – подстанываю я.
– Мы не говорим об этих вещах, – произносит уверенно и безапелляционно, так что снова не получается спорить, – Мы не обсуждаем твое здоровье. Мы не обсуждаем прогнозы. Мы не обсуждаем следствие. Мы будем расстраиваться или радоваться только тогда, когда это произойдет. А сегодня у нас обычный, хороший день, каких будет ещё много, вне зависимости от того, как будут развиваться события.
– Умеешь ты успокоить… – я трусь об него щекой, – Ты уверен, что всё будет хорошо?
Думаю, что он ни в чем не уверен, но если согласится с этим вслух, захочется в это поверить.
– Конечно, уверен, – врет Сергей, – Фасольке нужен отец, а тебе муж. Тем более, в доме столько снега чистить…
– А кого ты больше хочешь, сына или дочь?
– М-м-м, не знаю, – тихо отвечает Сергей, – А ты?
– И я не знаю…
– Ах да, – Корнев осторожно меня отодвигает, смотрит с очень хитрым прищуром и улыбается. Потом опускается на одно колено, от нервов – сразу начинаю смеяться, в общем-то, как и он. Он берет мою руку, заглядывает в мои глаза, – Ты будешь моей женой?
– Да, – говорю коротко, с улыбкой.
Я ждала какую-нибудь шутку про гражданина следователя или гражданина заю, но их не было. Но совсем без приколов не обходится. Корнев достает из кармана что-то маленькое, очень хлюпкое и серебряное – бумажное кольцо, свернутое из фольги сигаретной пачки. Он надевает его на мой палец, поднимается, целует в губы, а я снова смеюсь.
– Формальности соблюдены. Прости, но меня ужасно бесило, что ты оказалась расторопнее, – он ещё раз меня чмокает, – Лёха привезет тебе нормальное кольцо. Я сам выбирал в интернете, но не могу пронести сюда. Не хочу посвящать твоих коллег.
– Мне и это нравится! – я буквально висну на нем, не скрывая абсолютного счастья.
– Что у нас на обед?
– Жаркое и тортик!
– Скорее давай сюда!
