Текст книги "Опасная близость (СИ)"

Автор книги: Элли Джелли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)

Глава 4

Есеня

Примерно с минуту я молча, сосредоточено его рассматриваю. Меня очень смущает, как он выглядит. Как живой. Верю, что когда убийца забирает у кого-то жизнь, особенно если дело касается нескольких человек, смерть ставит на нём свою печать. А здесь совершенно нормальное, сильное, волевое мужское лицо, и взгляд, хоть и слегка ехидный, но тёплый.

– Мы вновь открыли ваше дело, Сергей Владимирович, – говорю сосредоточенно, не сводя глаз с его недвигающихся зрачков.

– Вот как… – произносит совершенно не удивлённо, – В связи с чем?

– Устраняем следственные недоработки, – отвечаю холодно.

– Считаете, что майор Черненко не доработал? – уголки его губ ползут вверх.

– Возможно…

Разрываю наш зрительный контакт, щелкаю челюстью и лезу в куртку за сигаретами. Зажигалка вспыхивает коротким, ярким огоньком, я с упоением затягиваюсь, отправляю под потолок густое облако дыма и вновь смотрю на Корнева.

– Хотите? – говорю немного хрипло, на выдохе.

– Не курю, – не моргает Корнев.

– Занимаетесь спортом?

– Естественно. А вы – нет?

– Предпочитаю другие обязательные мероприятия, – я стряхиваю пепел на раскрытый блокнот. На клетчатом листе появляется маленькое тлеющее пятно.

– Сколько вам лет, Есеня Петровна?

– Двадцать семь, – говорю невозмутимо, – А вам?

– Вы не читали моё дело? – улыбается Корнев.

– У меня плохая память на ненужную информацию, – я делаю ещё одну затяжку.

– Вы замужем?

– Нет, а вы?

– Пока – нет, – ехидно хмыкает Корнев.

– А вы оптимист… Думаю, мы достаточно близко познакомили …

– Вам не идёт ваше отчество, – он не даёт мне договорить, отчего я недовольно скалюсь, – Я могу называть вас просто Есеня?

– А я могу называть вас Серёжа?

– Сергей, – поправляет Корнев и едва заметно морщит нос.

– Договорились, – я тушу сигарету об подошву берца, вырываю лист, складываю его в стаканчик и отправляю в него окурок, – Расскажите о себе, Сергей.

– У нас интервью? – Корнев приподнимает брови и расплывается в насмешливой гримасе.

– Вы против? – говорю спокойно.

– Предпочитаю другие обязательные мероприятия.

– Я не нашла данных о вашей семье, – продолжаю невозмутимо, – Ваши родители живы?

– Наши родители всегда живы, ведь мы их продолжение…

– Вы поддерживаете связь с братом? – говорю навскидку, мне кажется он у него есть.

– Какую? Духовную? – насмехается Корнев, – И уточните, пожалуйста, какого брата вы имеете ввиду.

– Почему у вас длинные волосы, Сергей? – я не свожу с него сконцентрированного взгляда.

– Разве это длинные? – цокает он, – Я так совсем не думаю.

– Вы не обриты налысо.

– Сколько лет вы работаете в органах, Есеня?

– Достаточно.

– Назовите нормативный акт, обязующий меня меня ходить лысым?

– Вы считаете, что мне нечем заняться, кроме как запоминать нормативные акты соседней структуры?

– Почему вам поручили моё дело? – Корнев пристально меня разглядывает.

– Вы сексист? – я опираюсь локтями об стол и наклоняюсь ближе.

– Да вроде нет, – Корнев тоже слегка наклоняется к решетке, – Помнится, в начале нашего интервью был оптимист. Какие недоработки вы нашли в моём деле?

Игнорирую этот вопрос. Тянусь за новой сигаретой. Ему не нужно знать, что именно нам известно.

– Зачем вы взяли на себя чужие убийства? – спрашиваю уверенно, будто наверняка знаю, что он их не совершал.

– Выгораживал брата, – отвечает коротко и опускает глаза, но только на секунду, затем – вновь смотрит на меня с издевательской улыбкой, – Вы же это хотите услышать?

– Я хочу услышать правду.

– В деле всё подробно расписано, больше добавить мне нечего, – Корнев жмёт плечами, – А где ваш протокол допроса, Есеня?

– Сегодня у нас неформальная встреча, – произношу с точно такой же ухмылкой.

– Вы к нам надолго?

– Вам не нравится моё общество? – новый окурок летит в ту же импровизируемую урну.

– А вам нравится моё?

– Я привыкла работать с убийцами, поэтому чувствую себя комфортно.

– Разве вы считаете меня убийцей? – хмыкает Корнев, – Вы же спрашивали меня, для чего я взял на себя чужие дела.

– Не все дела. Думаю, вы убили как минимум двоих.

– Которых? – голос Корнева звучит остро, как хлопок снежка по стеклу.

Он смотрит на меня так напряженно, что я не могу отвезти глаз и проиграть эту битву взглядов. Буквально буравлю его своим испепеляющим, но не могу поймать в нём ни одной типичной преступной черты.

– Ну же, Есеня, которых? – произносит мягче.

Проверяет насколько я хороший следак? Из груди вырывается ехидный смешок и я прячу усталую улыбку.

– Первого и последнего, – говорю с сарказмом.

– Неожиданный выбор, – Корнев меняется в лице, выглядит довольно забавным, – Почему именно их?

– С удовольствием расскажу вам об этом, если вы захотите сотрудничать со следствием.

– Вы думаете, я не хочу?

– Вы не ответили ни на один мой вопрос…

– Я говорил, что не люблю интервью. Простите, Есеня, должен признаться, у меня есть сомнения по поводу вашей компетентности. Разве вы не должны ознакомить меня с новыми обстоятельствами моего дела? Брать показания под запись? Если у следствия остались ко мне какие-то вопросы – я отвечу на них более опытному сотруднику. Давайте не будем красть время друг друга. Спасибо, что приехали, но я, пожалуй, пока возьму пятьдесят первую статью, позволяющую мне не свидетельствовать против себя.

Мудак! Злость подступает к горлу, но я сохраняю хладнокровие и не выдаю ни жестом, ни взглядом, что я в бешенстве.

– Почему вы не хотите, чтобы я вам помогла? – произношу мягко.

– Я как раз очень хочу, чтобы мне помогли, поэтому предпочту другого следователя, – улыбается в ответ.

– Не думаю, что в ваших обстоятельствах вы можете выбирать, и вряд ли у вас найдется повод, чтобы заявить мне отвод, – посылаю ему точно такую же ехидную улыбку. Дам вам время, чтобы смириться, и продолжим завтра.

– Посмотрим, получится ли у вас меня разговорить, – произносит с иронией.

Я закрываю блокнот, неторопливо кладу сверху ручку, намеренно акцентируя на ней внимание, но реакции на этот предмет я не вижу. Поднимаюсь со стула, сминаю «пепельницу» и убираю в карман, перекладываю блокнот в другую руку. Корнев не моргает, взгляд скользит по моим пальцам, задерживается на лице.

– Хорошего дня, Сергей, – говорю со смешком, подходя к двери.

Дважды стучу кулаком в стальное полотно, замок щёлкает, дверь распахивается резким движением. В лицо ударяет запах коридора – смесь дезинфекции и прокуренной формы. Рядом со мной суетятся трое постовых, но меня интересует начальник тюрьмы, который движется мне навстречу. Лицо напряжённое, щеки горят алым цветом, глаза бегают.

– Как дела, Есеня Петровна? – спрашивает взволновано.

– В полном порядке. Завтра с утра продолжим, – отвечаю ровно и прижимаю блокнот к корпусу.

– Чаю? – его голос слегка дрожит.

– Благодарю, – произношу холодно, – В другой раз.

По коридору двигаюсь быстро, звуки шагов гулко пружинят от стены к стене. Начальник идёт рядом, расспрашивает о дороге, заговаривает зубы. Чего же это он так нервничает? Ещё один мутный тип.

Надо многое записать, пока впечатления яркие.

Обратный маршрут занимает меньше времени. Я забираю оружие и рюкзак , прохожусь по казенному двору и выхожу за ворота. На улице темно. Я глубоко вдыхаю, лёгкие наполняет прохлада, словно выталкивая изнутри вязкий осадок, оставшийся после разговора с Корневым. Достаю телефон, набираю номер шефа.

– Ну? – сразу рычит.

– Решил говнить, разговаривать не хочет.

– Вот с-с-сука, – цокает Болдин, – Намекала на возможный пересмотр дела, если сдаст подельника?

– Он не сдаст, это кто-то близкий, думаю он мог взять полную вину на себя, – протягиваю.

– Что планируешь делать?

– Мне нужно больше полномочий, Александр Иванович…

– Работай, Есеня, – одобрительно произносит Болдин.

Глава 5

Сергей Корнев

Шесть утра. В стальную дверь бьет дубина. Дежурный лениво орёт «Подъём!».

Я открываю глаза мгновенно, будто и не спал. Валяться здесь не положено – сажусь, спуская ноги на пол. Холод от бетона идёт вверх по ступням, напоминая, где я нахожусь, будто об этом можно забыть.

Далее – привычная рутина, привести в порядок сначала себя, потом помещение. Порядок вокруг держит порядок внутри.

Поднимаю матрас, ровняю его, сворачиваю, заправляю угол в угол, протираю стол, железную табуретку, решётку на окне и пол. Из-за стены доносятся привычные звуки: лязг ключей, шаги, голоса, кашель, вдалеке глухо гремит металлическая тележка. В половине седьмого завтрак. Через кормушку спускают миску. Сегодня – густая, как клей, овсянка, ломоть хлеба и чай в алюминиевой кружке. Запах ржавчины и кипятка сильнее, чем запах заварки.

Беру еду и сажусь за стол. Внутри – тишина. Я привык к этому вкусу утра: холод, металл, запах сырости, плесени и хлорки, звук ключей и свободных голосов. Всё лишнее отрезано, остались только ритуалы.

Калмык шепнул, что следачка приедет с утра, поэтому работа на сегодня отменяется. Это скорее грустно, чем радостно, потому что мне приходится слоняться из угла в угол – в течении дня садиться на кровать или стул запрещено. Это раздражает так же, как никогда не выключающийся свет.

Выполняю ежедневные упражнения: отжимания, присед, планка. Чтобы быть в форме, приходится работать только с собственным весом, изо дня в день увеличивая количество повторений и подходов.

У москвички своё представление о понятии «утро» – время тянется очень долго. Впрочем, как и всегда. Если бы можно было описать одной фразой то, что здесь происходит, я бы выбрал: «Смертная казнь растянутая в вечность». Наконец, железо снова лязгает, дежурный орёт мою фамилию и коридор заполняется эхом. Занимаю позицию у стены, демонстрирую пустые руки, по команде подхожу к решетке, сгибаюсь и просовываю их в щель, чтобы меня окольцевали. Выводят. Ощупывают. До сих пор не могу смириться с этим мерзким способом передвижения: в раскоряку, лицом в пол и застегнутыми за спиной, высоко поднятыми руками. Двигаюсь в сопровождении троих конвоиров, по одному на каждую руку, третий – с собакой за спиной. Вообще-то, при перемещении по одному корпусу собак берут не всегда, но сегодня действуют исключительно по протоколу.

Меня заводят в пустое ПКТ, перестёгиваюсь, падаю на табурет, скрипят замки, хлопает дверь, и я остаюсь один. Сегодня помещение выглядит иначе: стол стоит намного ближе, он вплотную приставлен к решетке, на столешнице стоит алюминиевая пустая пепельница. Видимо, по протоколу планируется не всё. Судя по моим внутренним часам, должно быть около одиннадцати. Проходит ещё минут двадцать и в коридоре звучат голоса, а потом снова лязгают замки и в камеру входит следачка. На меня не смотрит: руки заняты, в одной широкая папка и блокнот, во второй крафтовый пакет, слегка надорванный на углу. Между плечом и ухом зажат телефон.

Помещение сразу меняется, оно наполняется запахами, резко перекрикивающими друг друга: сначала – приятный, обволакивающий запах жареной еды, в след за ним – аромат сладкого парфюма. Вчера духами она не пользовалась. Сучка.

– Котик, я сейчас не могу, – говорит спешно, но мягко, – Пришли позже, я всё посмотрю. Нет, мультики пока нельзя. Нельзя! Ну всё, я перезвоню позже, я занята…

Последнюю фразу буквально шепчет. Скидывает вещи на стол, выкладывает из кармана сигареты и зажигалку, снимает куртку и вешает её на спинку стула и остаётся в белой майке из-под которой торчат черные лямки нижнего белья.

– Доброе утро, Корнев, – говорит буднично и занимает стул.

– Здравствуйте, Есеня, – смотрю на неё сосредоточено, запах нормальной еды полностью заполняет мой мозг.

– Как ваше настроение? – она ехидно приподнимает бровь.

– Отлично, а ваше?

– Прекрасно.

– У вас есть дети, Есеня?

– Почти, – она зевает, прикрывая рот ладонью, – Младшая сестра, но иногда складывается ощущение, что я её родитель.

Какая наглая ложь. Нет у неё никакой младшей сестры, а тем более родительской ответственности, думаю есть старший брат, такой же следак. Или отец. Кто-то подтянул её в органы.

– Итак, Корнев, – Есеня стучит подстриженными под корень ногтями по черному, кожаному блокноту, – Давайте начнем с самого начала. Как видите, сегодня я снова без бумаг. Я не люблю уставную волокиту, поэтому буду записывать ваши показания от руки, завтра принесу вам протокол, вы сможете ознакомиться и подписаться, либо внести свои правки.

Блатная. Это не брат. Отец, дядя или дед занимает хорошую должность.

– Вынуждена раскрыть карты, – невозмутимо продолжает Есеня, – Интерес к вашему делу возник не просто так. Против майора Черненко ведется служебное расследование. Пока закрытое и неофициальное. Есть подозрения, что показания и доказательства в некоторых его делах были сфабрикованы, он утратил доверие у руководства, и мы вынуждены проверять неоднозначные уголовные дела.

– Даже так… – произношу с легкой усмешкой.

– Пробежимся по основным моментам, если вы не заняты? – коварно спрашивает Есеня.

– Давайте попробуем, – я жму плечами.

– Вы не против, если я перекушу? Не успела позавтракать.

– Пожалуйста, – говорю с иронией.

Есеня тянется к крафтовому пакету, воздух разрезает звук рвущейся бумаги. Она выкладывает высокий, покрытый каплями, стакан с трубочкой и темно-серый контейнер из полистирола. Запах звучит ярче, во рту мгновенно образуется слюна. Крышка открывается, взгляд тут же падает на фантастическую картинку. Огромная порция картошки фри с наструганным реберным мясом, щедро политая сырным и унаги соусом, посыпанная сверху кунжутом и нашинкованными пластинами маринованного огурца. Это не просто сука. Это очень жестокая сука.

– Вот черт… Приборы не положили, – шипит агрессивно.

Есеня подцепляет пальцами сразу два бруска картошки, зачерпывает с соседних кусков побольше соуса и отправляет их в рот. Её глаза сдержано закатываются от блаженства. Давай, давай, тебе прямо надо. Судя по всему, график питания тут трехразовый: понедельник, среда, пятница. Есеня вообще не похожа на сотрудника полиции. Когда по молодости я тусил, такой типаж называли «героиновый шик». Астеническое телосложение. Высокая и очень худая, особенно в майке отчетливо бросаются в глаза её острые плечи и очень худые руки. Никаких мышц. Светлые волосы непонятной длины заправлены в небрежный пучок, миндалевидные голубые глаза с большими синяками, россыпь родинок на щеках, красивые губы, с глубокими красными трещинами по середине. Судя по лицу, вчера бухала.

– Давайте начнем с вашего дебюта, – аппетитно жует Есеня и прикладывается к трубочке, – Торжок. Ноябрь две тысячи двадцатого года. Павел Агапов. Знаете такого?

– Естественно, – киваю с улыбкой.

– Вы были знакомы? – она смотрит на меня внимательно.

– Познакомились накануне, – спокойно моргаю я.

– Где?

– У меня плохая память на незначительные детали. Где-то на улице. Я голосовал, он предложил меня довезти…

– А что вы делали в Торжке? – чавкает, даже не пытается что-то записывать.

– Я люблю путешествовать. Автостопом, – добавляю с ухмылкой.

– Угу, – кивает Есеня, – Да вы угощайтесь, Сергей.

Она пододвигает контейнер к краю стола, к самой решетке. Технически, я могу его взять, но, разумеется, делать этого не буду. Есеня видит моё комичное выражение лица и морщится.

– Да бросьте… – она закатывает глаза, – Не думаю, что пыжикам часто предлагают реберное мясо! Вы больше никогда его не попробуете, так что – берите! (*пыжик – пожизненно осужденный)

– Решили купить меня за еду? – у меня вырывается смешок.

– А вы готовы продаться за порцию картошки? – улыбается она.

– Не думаю.

– Тогда, тем более угощайтесь.

Я медлю, слюна неконтролируемо течет, глубоко вздохнув, я просовываю руку через решетку, цепляю три вытянутых бруска, посыпанных огурцом, и наклоняю голову, чтобы отправить их в рот.

Блядь. Еда. Нормальная. Неужели.

Лишь бы не хрюкнуть. Тянусь за следующим куском.

Мой экстаз восхищения прерывает мельтешение над контейнером. В картошке ковыряется узкая кисть, Есеня просыпает на стол мелкие куски мяса и кунжута и продолжает жевать.

– Продолжим, – бубнит она, – Куда вы поехали с Агаповым?

Я не концентрируюсь на вопросе.

Следак ест со мной из одного контейнера. С пыжиком, которого несмотря на все старания, переодически все равно бреют налысо, если в колонии возникает вспышка вшей. Она даже не выбирает еду со своей стороны, каждый раз лезет ближе к центру – там больше мяса и соуса.

Обидно, что она считает меня таким тупым.

– Сережа? – говорит мягко, – Куда вы поехали с Агаповым?

– В гаражи…

– Зачем? – Есеня громко втягивает в себя темную жидкость. Думаю, это кола.

– Он предложил выпить, я согласился.

– Я думала, вы не пьете, – хихикает Есеня.

– С тех пор и не пью, – говорю ехидно.

– Что было дальше?

– Пили. Поссорились на фоне политических разногласий. Я психанул и ударил его ножом, – слово в слово повторяю свои показания.

– Сколько раз?

– Не помню. Около тридцати.

– Видимо, очень сильно поссорились, – вздыхает Есеня, – Тридцать ударов – это прямо жестко.

– Скорее всего. Я был пьян.

– А зачем вы носили с собой нож?

– В целях безопастности.

– Почему на месте не нашли ваших отпечатков? – спрашивает как бы невзначай.

– Ноябрь. Холодно. Был в перчатках.

– Удобно пить в перчатках?

– Вполне, – я улыбаюсь, – Попробуйте.

– В деле нет биллинга, подтверждающего, что вы были в Торжке. Не знаете, почему?

– Понятия не имею, – я беру новую порцию мяса и стараюсь жевать не как животное, – Возможно, он не пригодился. Я не брал с собой телефон: поссорился со своей девушкой и поехал проветриться, поэтому был зол.

– А как с ней можно связаться? – тут же находится Есеня.

– Не знаю, мы не поддерживаем связь.

– Подскажите её ФИО, я запрошу повторный биллинг, – Есеня тянется жирными пальцами к блокноту.

– Не помню, – комично вздыхаю я, – Мы не знакомились близко, и не уверен, что мы созванивались… Это же не страшно?

– Абсолютно! – улыбается Есеня, делает пару глотков из стакана, где судя по цвету, осталось не больше половины, и пододвигает его ко мне.

Окей! В принципе, эта игра мне нравится. Беру стакан и жадно причмокиваю трубочку. Да! Это кола! Все ещё прохладная, несмотря на соседство с горячим контейнером еды. С усилием себя останавливаю и ставлю стакан на стол. Есеня тут же сгребает его назад и одним махом вытягивает оставшуюся жидкость. Я теряю дар речи.

– Ты че вообще ебанутая? – произношу громко и резко, с круглыми, ошарашенными глазами, – Я, конечно, понимаю, что ты изо всех сил стараешься выстроить между нами атмосферу близкого приятельства и доверия, но ты берега-то видь! А если у меня тубик?

Из горла следачки донисится низкий, гортанный гогот.

– Я проверила твою флюорографию, – смеется она.

– И где ваше декольте, Есеня Петровна?

– Мы с вами разбираем лишь первое дело… – кокетливо говорит она.

– В следующий раз не филоньте! А если меня на каждом будут нормально кормить… – я растекаюсь в улыбке.

– Возьмете на себя что-нибудь ещё? – смотрит на меня пристально.

– Помнится, вы говорили, что уверены, что я убил первого и последнего, – произношу с интересом.

– Я блефовала, – цокает Есеня, а потом тянется к куртке и достает из кармана маленькую бутылку виски.

Срывает пробку, делает три больших глотка и даже не морщится.

– Хочешь? – она кивает на флакон, – А… ты же не пьешь…

Блядь. Честно, говоря, сегодня бы выпил. Но она уже усосала маленький пузырёк.

Есеня открывает блокнот, в котором расписаны два листа нервным, кривым почерком.

– Ну давай, Серёжа, включай фантазию, сейчас будем восстанавливать хронологию поминутно… – язвительно говорит она.

Глава 6

Есеня

Лёгкая дрожь ветра за окном пробирается сквозь тонкие стены. Я лежу на жесткой кровати дешёвой гостиницы и смотрю в потолок. Белая краска давно облезла, посередине – крупная трещина, похожая на профиль лошади, от неё отходят в разные стороны более тонкие ветки. От выпитого коньяка трещина расплывается, мелкие полосы сначала стягиваются ближе, потом складываются в тюремную решетку. В сознание тут же всплывают удивленные, круглые как монеты, зеленые глаза и резкий вскрик: «Ты ебанутая? А если у меня туберкулёз?».

Девяносто девять процентов осужденных на пожизненное заключение при возможности оближут тебе лицо. Они ненавидят нас за возможность жить нормальной жизнью, они ни в чем не раскаиваются и ни о чем не жалеют. Разве, что о том, что их поймали.

По похожей схеме я колола Архипова. Втиралась в доверие, стирала грань следователь-преступник, немного флиртовала, немного скрашивала его существование подачками, не осуждала, пыталась понять и простить. И получила ещё два ранее неизвестных места захоронения.

Этот жук хитрый. Но я и не старалась. Я не из брезгливых, но с одной трубочки с Архиповым не пила. Всё таки, Архипову было шестьдесят, а зубов всего двадцать и ярко-коричневых. И глаза у него были просто жуткие, чего не скажешь про Корнева.

Что с ним не так? Кого он выгораживает? Я отправила запросы в паспортный стол, буду восстанавливать его родословную принудительно. На период первых двух преступлений он пользовался другим номером, каким – не говорит, а сим-карта на его имя зарегистрирована не была.

Врет просто сказочно, с улыбкой, не моргая глазом, уверенно стелет какую-то чушь, но надо отдать ему должное – с фантазией не заигрывает, все умещается в рамках показаний, который он давал Черненко.

Тридцать ударов ножом – это глубоко личный мотив и крайняя степень ненависти. Ну или сексуальное расстройство и имитация фрикций лезвием. Сегодня я рассматривала Корнева очень пристально. Не могу себе представить, что бы он делал это. Я не вижу в нём преступника – и это не профессионально. Но он в любом случае преступник, даже если он не совершал убийств, он выгораживает того, кто их совершал.

Новое утро встречает меня просто безумной погодой. Начальник колонии отправил за мной служебную машину, но остаться сухой не вышло. Сначала я заходила за заказом в кафе, потом маршировала по тюремному плацу. Продрогла. Не уверена, что захочу снимать куртку, чтобы продемонстрировать Корневу обещанное декольте. У меня нет груди и нет одежды с глубоким вырезом, но я надрезала свою черную футболку от горловины вниз, чтобы подчеркнуть абсурдность этой ситуации.

– Доброе утро, Корнев, – говорю войдя в прохладное помещение ПКТ.

Опускаю на стол пакет и блокнот. После звонка из Москвы, мне разрешили проносить еду, но это должно быть что-то, что возможно досмотреть на наличие опасных предметов, поэтому в моем крафтовом пакете лежит двойная порция оливье, в котором долго ковырялся постовой куском спицы. А вот пластиковую ложку отбраковали, зато проигнорировали мой алкоголь.

– Доброе утро, Есеня, – Корнев изо всех сил старается смотреть мне в глаза, а не на возвышающийся над столом сверток, – Дождь?

– Да.

– Может, ну его, и поедете домой? – улыбается Корнев.

– Мы с вами ещё не закончили.

– Сегодня будем говорить о моём втором убийстве? – он приподнимает брови.

– Нет, – я поджимаю губы, – Хотелось узнать, что вы почувствовали, когда убивали первого?

Я достаю из пакета контейнер с салатом и двигаю его к решетке, заботливо открывая прозрачную крышку.

– Когда буквально шинковали ещё живого человека… – растягиваю с наслаждением.

Смотрю.

Смотрю внимательно. Кадык дергается, Корнев сглатывает, а я киваю головой на салат.

– Сколько он был в сознании?

– Не помню.

– Вы испачкались его кровью?

– Да, – отвечает негромко.

– Только кровью? У него выпал кишечник… Да вы ешьте, Сергей, – улыбаюсь я.

Вижу, что аппетит у Корнева испорчен. Только это ничего мне не дало. Мне нужно, чтобы он признался в том, что Агапова убил кто-то другой.

– Только кровью, – сдержано отвечает Сергей и старается сохранить невозмутимый вид.

Опускаюсь на стул, салат все ещё стоит нетронутым.

– Так что вы почувствовали?

– Я чувствовал вспышку ярости, Есеня, – собрано произносит Корнев, без малейшего намека на улыбку, – Которую не мог контролировать. А потом – животный страх и панику. Если вас интересует, получил ли я от этого удовольствие – нет.

– А зачем вы нарисовали на его лбу крест? – гляжу с интересом, очень интересно узнать, что он придумает.

– Это вышло случайно. Я испачкал перчатки, хотел стряхнуть кровь, получилось два мазка.

Нормально. Вполне себе.

Между мной и решеткой напряженная пауза. Ветер свистит в стены камеры, завывания слышны даже изнутри. Скользкий сквозняк пробирается через трещину от трубы, уходящей в стену, и вентиляционной решеткой под потолком на противоположной стене.

– Вы не любите Оливье? – говорю с усмешкой.

– Вы не дали мне ложку.

– Хм! Да вы эстет! – хмыкаю я.

Хлопаю себя по карманам. Ничего подходящего. Только картхолдер и ключи. Достаю бумажник. Банковскую карту я ему не дам, а вот дисконтную карту в Перекресток – можно.

– Сгодится? – я протягиваю ему кусок зеленого пластика.

– Сгодится, – Корнев вытаскивает правую руку из решетки.

Случайно касаюсь его пальцами – руки холодные и шершавые. Мои тоже не горят теплом, но после его – хочется отогреться. Почему-то опять внимательно его рассматриваю. Сергей аккуратно протискивает контейнер через стальные прутья, зачерпывает салат карточкой, подносит её к губам, но внезапно замирает. Брови хмурятся.

– А вы можете так не смотреть?

– Боже… – цокаю я и разворачиваюсь в пол оборота, – Какие нежные нынче серийники…

Дальше сидим молча. Корнев жует, я пытаюсь пристроиться, чтобы увернуться от сквозняка, плечи едва заметно подрагивают под влажной курткой. Поток воздуха, зазываемый узкой щелью двери, идёт по странной траектории, прямо на меня.

– Спасибо, – коротко говорит Корнев и убирает контейнер в сторону, – На чем мы остановились?

Открываю блокнот, чтобы освежить в памяти вопросы, которые хотела ему задать, подпираю рукой подрагивающий подбородок. Знобит. Изо всех сил напрягаюсь, чтобы унять тремор.

– На резиновых ковриках машины не нашли ваших следов. Водительская сторона была грязная, пассажирская – нет…

– Я отряхнул ноги, перед тем, как поставить их на коврик, – тут же находится Корнев.

– Я и не сомневалась, – бубню под нос.

Следующий вопрос. Следующий вопрос. Пожалуй, я бы спросила, какого хера так дует, но уверена, у Корнева и на это найдется отговорка. Поднимаю глаза, он внимательно меня рассматривает. Снова возвращаюсь к исписанным листам.

– Как вы добирались в Москву?

– Поймал попутку. Номер и модель не запомнил. В рюкзаке была сменная одежда, я переоделся в соседних гаражах, грязные вещи забрал с собой и выбросил, когда водитель остановился на трассе. Место указать не смогу, была ночь.

– От-тлично, – киваю и случайно стучу зубами, – Вы брали что-то из его личных вещей?

– Нет, – спокойно отвечает Корнев.

Я вновь поднимаю глаза. Он медленно двигается в клетке, максимально сдвигает корпус вправо. Прикрученный стул не дает ему полноценно переместиться и сесть удобнее. Корнев едва касается его бедром, прислонившись плечом к решетке, крепко упирается в пол ногами. Вытянутые руки, пристегнутые наручниками, неестественно натянуты и висят в воздухе, как натянутый канат. Он укладывает голову на напряженный трицепс и сосредоточенно на меня смотрит. Странная поза.

– Где вы работали на тот момент?

– Временно не работал, – зевает Корнев.

– А на что вы жи…

Осекаюсь, зависая над буквами, а потом цепляюсь взглядом за подрагивающее от напряжения плечо Корнева. Я больше не чувствую дрожь ветра, разрезающую маленькую, плохо освещенную камеру. Не дует. Мне.

Поток воздуха теперь должен царапать его спину. Джентельмен. Отличный повод пофлиртовать. Но я делаю это без слов. Сначала слегка приподнимаю брови, затем – уголки губ, тут же опускаю глаза и ещё раз едва заметно улыбаюсь.

– Есень, – тихо говорит Корнев и наши взгляды опять встречаются, – Нахер тебе это надо?

– Это моя работа, – отвечаю, закатывая глаза.

– Я не скажу тебе ничего нового, езжай домой. Я не знаю, что натворил ваш майор, но ко мне это не имеет никакого отношения. Ты не там копаешь.

– А я думаю, что там…

– Ты потеряешь неделю или больше, и поедешь домой в расстроенных чувствах. Ничего другого я не подпишу.

– Кто их убил? – спрашиваю холодно.

– Я, – Корнев жмет подрагивающим плечом, – Ты не веришь только потому, что у меня располагающее лицо. Когда меня взяли, про меня сняли сюжет… Меня бабы в СИЗО пол года долбили письмами. И здесь еще год…

– Это же отличный повод найти себе заочницу, – я улыбаюсь, – Будет приезжать и привозить баулы.

– Не люблю переписываться, – говорит Корнев, а потом на его лице появляется привычная ухмылка, – Но от тебя буду ждать письмо. Очень интересно, что будет с майором.

– Я тоже не люблю переписываться, – бурчу под нос и отворачиваюсь.

– Жаль… – тихо говорит Корнев.

Испытываю легкий дискомфорт от внезапной неловкости. А потом до меня доходит.

Сука.