Текст книги "Моя любимая ошибка (ЛП)"
Автор книги: Элизабет О’Роарк
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 19 страниц)
Сходила, и в этом-то и проблема. Я была настолько без ума от кое-кого, что мир бледнел на контрасте, и до сих пор остался таким. Я устала надеяться, что найду это снова.
– Да, но с этим покончено, и я устала от поисков.
Его лицо становится мягким, когда он поднимает руку, чтобы выключить свет.
– Я бы не сдавался так быстро, Кит.
– Пожалуйста, скажи, что ты закончила раньше и вылетаешь прямо сейчас, – сказал Роб, когда я ему позвонила.
Я училась на втором курсе медицинского колледжа, с трудом продираясь к финалу. Месяц, который мы собирались провести, путешествуя по Швейцарии, был единственным светлым пятном в моем мире на той неделе.
– Нет, детка. В медицинской школе все иначе. Но я сдала три экзамена, остался всего один.
Позади него стоял оглушительный шум. Он был там с компанией парней, но игривые крики, которые я слышала, были женскими. Это немного портило мне настроение. Не потому, что я боялась, что Роб подцепит одну из них, а просто потому, что, если это больше не была поездка только для парней, мне было сложнее не принимать в ней участия.
– У тебя там шумно.
Он вздохнул.
– Да, вечеринка в самом разгаре. Не могу дождаться, когда ты приедешь.
Я никогда не слышала, чтобы он так удрученно вздыхал, хотя, думаю, он был очень близок к этому, когда впервые встретил мою мать. А он был в Шамони, катался на лыжах со своими лучшими друзьями, он должен был быть в восторге.
– Что происходит? – спросила я. – Я думала, ты проводишь лучшее время своей жизни.
– Не знаю. Я просто устал. Утром спустился пару раз, и с тех пор не могу себя заставить что-то сделать.
Рядом с ним раздался шум и крики, а затем на линии появился новый голос.
– Твой парень врет, – сказал Сэм, его лучший друг детства. – Этот парень катался на лыжах как маньяк с тех пор, как открылись склоны.
Роб забрал у него телефон.
– Ладно, может, он и прав. Но в любом случае, я не могу дождаться встречи с тобой.
– Тебе нужно выпить, ублюдок! – крикнул Сэм.
– Просто постарайся отдохнуть до субботы, – предупредила я. – У меня на тебя планы.
Мы не виделись с весенних каникул – я была уверена, что половину времени в Швейцарии мы проведем, запершись в гостиничном номере, и меня это вполне устраивало.
– Давай я отойду в сторонку, – сказал он. – Я хочу услышать больше подробностей об этих планах.
Я рассмеялась.
– Я не собираюсь заниматься с тобой сексом по телефону, когда ты в одной комнате со всеми твоими тупыми друзьями, и мне пора на занятия. Иди, выпей.
– Ладно. Я позволю тебе заниматься, но только потому, что весь следующий месяц ты будешь моей.
Это было три года назад, но я до сих пор помню свое возбуждение, когда он сказал «будешь моей». Я до сих пор помню, как сильно я хотела его, и четыре недели с ним простирались передо мной, как мягкая постель после долгого дня.
Когда мои глаза закрываются, я понимаю, что последние несколько лет мне не хватало не волнения.
Мне не хватало надежды.
Глава 9
Кит
ДЕНЬ 5: БАРРАНКО – КАРАНГА
12 800 футов – 13 600 футов
Когда портер будит нас утром, дождя уже нет.
Я благодарю его, хотя мне хочется стонать вслух, пока Миллер включает лампу.
Внутренняя часть палатки снова покрылась льдом, но тент совсем не прогибается. Рискуя показаться подозрительной, я не понимаю, почему моя палатка так легко выдерживает вес льда, а у Миллера она сломалась.
Неважно. Мне даже нравится чувствовать его рядом с собой в темноте, тяжелого и твердого. Это странно успокаивает, хотя я никогда и ни за что не скажу этого вслух.
– Проснись и пой, Котенок, – говорит он.
Уф. Это прозвище.
– Дай мне секунду, – отвечаю я. – Я пытаюсь понять, какие симптомы мне нужно изобразить, чтобы меня спустили с горы.
Он смеется.
– Представь, сколько дерьма наговорит Джеральд, если ты это сделаешь.
Я сбрасываю с себя одеяло.
– Спасибо за мотивирующую речь. Пойдем надерём задницу стене Барранко.
Мы натягиваем несколько слоев поверх шерстяной одежды, в которой спали, перепаковываем снаряжение и идем в палатку-столовую. Атмосфера сегодня нервная, и я понимаю, почему – теперь, когда дождь закончился, нам хорошо видна стена, и отсюда кажется, что мы будем карабкаться по отвесной скале.
– Один из вас точно не справится, – говорит Джеральд, кивая на меня. – Стена чертовски сложная. Обычно он несет полную чушь, но я слышала о стене еще до поездки, поэтому меня беспокоит, что в этот раз он может оказаться прав.
Я потягиваю кофе и беру несколько яиц, которые, вероятно, не буду есть – высота и волнение лишили меня аппетита.
– Еще, Кит, – тихо говорит Миллер, протягивая мне поджаренный хлеб.
– Я планировала просто съесть все снэки, которые у тебя с собой, – отвечаю я.
– Да, именно это меня и беспокоит, – говорит он, но его улыбка – на щеках появляются застенчивые ямочки, говорит о том, что он, вероятно, позволил бы мне.
– Пожалуйста, будьте осторожны сегодня, – умоляет Стейси своих детей.
– Мама, это не должно быть так плохо, – отвечает Алекс. Он улыбается мне, но отношения между нами определенно изменились с тех пор, как он узнал, что у меня есть парень. А может, все изменилось потому, что никто, кажется, не верит, что палатка Миллера действительно сломалась.
– Там есть часть, которая называется «стена поцелуев», – отвечает Стейси. – Знаете, почему? Потому что тропа настолько узкая, что приходится прижиматься к стене, чтобы не свалиться.
У меня сводит желудок, и я ищу лицо Миллера. Я никогда не хотела, чтобы он был для меня кем-то значимым, точкой отсчета, тем, кто успокаивает меня, но это так, и здесь, наверху, он – все, что у меня есть.
– Все будет хорошо, – говорит он, не сводя с меня взгляда. Я не позволю тебе пострадать – вот что говорит этот взгляд, и я ему верю.
Вот чем отличаются Миллер и Блейк – Миллер говорит очень мало и имеет в виду каждое слово, а Блейк склонен говорить то, во что сам совершенно не верит. Он заявит, что ваше любимое блюдо – лучшее в мире, что ваш любимый комик, фильм или вид спорта тот же, что и у него. Скажите ему, что мечтаете побывать в Ботсване, или Боливии, или Бутане, и он ответит вам, что мечтает о том же.
Это не столько ложь, сколько желание угодить и восторженность, но из-за этого ему трудно верить, когда мы остаемся наедине. Когда он говорит, как сильно меня любит, наблюдая за игрой. Когда он говорит мне, какая я красивая, просто чтобы затащить меня в постель и даже не смотрит на меня, произнося это.
Если бы Миллер говорил такие вещи, они бы задевали за живое. Он бы смотрел в глаза, когда говорил их. Слова проникали бы так глубоко, что проникали бы в кости.
От этой мысли, одновременно приятной и неприятной, у меня внутри все переворачивается. Я не хочу, чтобы кто-то так сильно любил меня, потому что я не хочу никого любить так сильно в ответ.
Но, Боже, какая-то часть меня мечтает об этом.
Мы возвращаемся в палатку за рюкзаками и отправляемся в путь. Джеральд, как всегда, шагает впереди. Лия больше не пытается за ним угнаться, не то чтобы я ее винила. На ее месте я бы даже не пыталась поспевать за ним.
Сегодня, Миллер держится рядом со мной. Не знаю, потому ли, что он действительно хочет быть рядом, или потому, что беспокоится, как я буду забираться на стену, но я больше не возражаю. Мне нравятся портеры, мне нравятся Арно, я не возражаю против Лии, когда она не поет и не дает фейковых советов в отношении здоровья, но Миллер – мой любимый спутник.
Когда он рядом, мне комфортно. Как будто, даже если что-то пойдет не так, я все равно буду чувствовать себя хорошо, если он будет рядом. Наверное, это должно беспокоить меня больше, но все закончится через три дня. Блейк не будет возражать против того, чтобы я утешалась присутствием друга, даже если этот друг – очень горячий и, предположительно, одинокий мужчина.
– Почему ты решил совершить это восхождение? – спрашиваю я, пока мы подходим все ближе к стене. Воздух прохладный, а усыпанная камнями земля относительно ровная, но я уже обливаюсь потом на ярком солнце.
Он пожимает плечом.
– У меня есть фишка. Правило шести месяцев. Каждые шесть месяцев я должен делать что-то очень трудное – то, в чем я даже не уверен, что справлюсь.
Я смеюсь.
– Это звучит… чрезмерно.
Он улыбается мне, но улыбка быстро гаснет.
– Наша жизнь слишком простая. Люди эволюционировали, постоянно находясь начеку. Когда твоя жизнь относительно безопасна, как наша, ты начинаешь находить причины для беспокойства там, где их нет.
Я делаю глоток воды.
– Что ты имеешь в виду?
– Кто-то идет позади меня один квартал, и я начинаю готовиться к драке, – говорит он, поправляя бейсболку, чтобы защититься от солнца. – Что-то идет не так с проектом, и я начинаю представлять, как все это может развалиться, или рейс задерживается, и я беспокоюсь, что его отменят.
Это просто звучит как предусмотрительность. Беспокойство о будущем готовит вас к тому, что все пойдет наперекосяк.
– А что в этом плохого?
– Все дело в том, – говорит он, – что современная жизнь полностью состоит из этих маленьких, бессмысленных моментов. Предполагается, что мы должны уметь отключаться от них. Предполагается, что в жизни должны быть моменты, когда не нужно быть бдительным. Вот только когда вся эта бессмысленная ерунда представляет собой опасность, это означает, что ты никогда не бываешь в безопасности. Ты поймешь, что я имею в виду, когда вернешься домой. В течение короткого периода времени ничто из этих вещей не будет тебя беспокоить.
Я хочу возразить, что то, что он говорит, ко мне не относится, но, может быть, это именно так? Дома я всегда переживаю из-за всякой ерунды, и всю дорогу сюда я беспокоилась о пятне от вина на футболке, о том, что мой багаж не закроется, о том, что какое-нибудь иностранное правительство попытается отобрать у меня снотворное.
Даже мои опасения по поводу этой роскошной палатки кажутся сейчас смешными. Вооруженная охрана патрулирует этот закрытый лагерь. Мы в полной безопасности.
– Так что ты собираешься сделать через полгода? – спрашиваю я, пока он обходит небольшой валун.
– Я собираюсь подняться на Эверест в июне, – говорит он. – Я подумал, что акклиматизация здесь будет полезной.
Моя грудь сжимается.
– Эверест... Ты серьезно? Разве это не для профессионалов? Восхождение по льду?
Он кивает, направляя меня вокруг камня, о который я бы точно споткнулась, если бы он этого не сделал.
– Я довольно много готовился. Думаю, у меня есть нужные навыки, но многое зависит от погоды. В этом-то и суть – действительно не знать, сможешь ли ты это сделать.
У меня перехватывает дыхание, когда я представляю себе, как он там, наверху, пытается сделать то, что погубило столько людей.
– Ты совершаешь все эти путешествия в одиночку? – спрашиваю я. – Ну, ты не хочешь делать это с девушкой или что-то в этом роде?
Он усмехается, прикусывая губу. Появляется ямочка.
– Это твой способ спросить, одинок ли я?
Я закатываю глаза.
– Мечтай дальше. Моя сестра сейчас счастлива в браке. Ты невероятно основательно облажался в этом деле.
Он моргает, как будто это не тот ответ, которого он ждал. Может, он просто подозревает, что это ложь, и это так и есть.
– Мои друзья, – отвечает он через минуту, – не хотят участвовать в таком дерьме, как восхождение вроде этого или покорение Эвереста. Большинство женщин, с которыми я встречался, тоже не стали бы этим заниматься, кроме того, это еще и серьезное обязательство. Ты не просишь женщину планировать что-то на полгода вперед, если не уверен, что будешь с ней еще полгода, а я никогда не был уверен.
– Именно поэтому, – говорю я, указывая на него, – я рада, что больше не одинока.
– Ты устала от того, что мужчины не приглашают тебя на Эверест?
Я смеюсь.
– Нет. Я устала от парней, которые хотят переспать со всеми женщинами мира, пока им не стукнуло пятьдесят. В конце концов, вы все превращаетесь в Джеральдов.
Я перепрыгиваю с одного камня на другой, и он протягивает руку, чтобы поддержать меня.
– Я не превращаюсь в Джеральда, и мне не нужен шведский стол из женщин. Я просто хочу найти ту, к которой мне будет не терпеться вернуться домой.
В его низком мурлыкающем тоне, в том, как уверенно он держит меня за руку, есть что-то такое, от чего у меня в животе все сжимается. Быть девушкой, к которой Миллер Уэст хочет вернуться домой, должно быть просто волшебно. Быть такой желанной, чтобы кто-то хотел вернуться к тебе, тоже было бы волшебно.
И несмотря на все то, что у меня есть с Блейком, этого у меня нет.
Мы уже почти добрались до стены. Вблизи она выглядит чуть менее вертикальной, чем издалека – скалы словно высечены для нанесения максимального ущерба, гладкие и угловатые, практически без растительности или опор для рук, за которые можно ухватиться, если что-то пойдет не так.
– Я буду рядом с тобой, Кит, – говорит Миллер. – Не волнуйся.
Я качаю головой.
– Вообще-то, – шепчу я, – может, ты пойдешь за Мэдди?
Он поднимает бровь.
– Ее отец и брат смогут присмотреть за ней.
– На эпилепсию может влиять высота над уровнем моря. Сегодня мы поднимаемся довольно высоко. Я не хотела их тревожить, но мне страшно, что здесь может произойти, и они не ожидают, что у нее может случится припадок.
Он пристально смотрит на меня.
– Вот о чем ты так беспокоишься. Вот почему ты запоминаешь уровень кислорода у всех.
Я пожимаю плечами.
– Ты можешь просто присмотреть за ней? Со мной все будет в порядке. Не считая того, что я с рождения лишена координации.
– Конечно, Котенок, – мягко говорит он.
Карабкаться по скалам не так страшно, как я думала, но большой рюкзак точно не помогает. Миллер в основном держится позади Мэдди, но в какой-то момент подходит ко мне и подсаживает на валун.
Я благодарю его, притворяясь, что больше не чувствую его ладонь на своей заднице, пока иду дальше.
Пока мы поднимаемся, разговоров не так много, так как мы все сосредоточенно идем друг за другом. Я время от времени оглядываюсь на него. Он кивает мне и говорит:
– Ты отлично справляешься.
Существует ли параллельная вселенная, в которой я могла бы отправиться с ним на Эверест? Такая, в которой это не расстроило бы всех в моем мире, а Марен и Блейк не сочли бы это предательством? Я пошла бы с ним только как друг, чтобы убедиться, что высота не действует на него и чтобы он не принимал глупых решений. Но каким бы ни было замужество Марен, даже дружба с Миллером была бы для нее пощечиной – худшим проявлением предательства.
Мы проходим стену поцелуев, которая оказывается не такой страшной, как ожидалось, и, наконец, заканчиваем самую пугающую часть путешествия, не считая подъема на вершину. Все ликуют. Лия и Джеральд целуются по-французски – у меня в животе все переворачивается. Арно обнимают друг друга.
Я бы хотела обнять Миллера, но это было бы странно. Он обхватывает меня за плечи и быстро сжимает, как будто я его младшая сестра.
Но этого недостаточно.
Мы добираемся до лагеря Каранга к обеду, что для нас довольно рано. Виды открываются потрясающие, но слишком холодно и ветрено, чтобы наслаждаться ими. Мы переодеваемся в сухую одежду и, на этот раз, поскольку дождя нет, Миллер оставляет меня одну, хотя утверждает, что делает это для того, чтобы я «не слишком возбуждалась».
Мы проводим вторую половину дня в наших спальных мешках за просмотром «Студии 30» на его телефоне. И все это время мне хочется, чтобы мы выключили сериал и просто поговорили. Я хочу узнать, почему он тогда уехал из Хэмптона. Я хочу знать, почему он так и не смог увидеть себя в серьезных отношениях с моей сестрой и был ли вообще кто-то, с кем у него были серьезные отношения. Эти вопросы я, наверное, не должна задавать.
– Почему ты не пошел работать на своего отца? – спрашиваю я, протягивая руку, чтобы поставить серию на паузу. Он удивленно вскидывает бровь. – Я имею в виду, зачем проходить через это, а потом не использовать полученную степень? Я полагаю, что юридическая школа – не такое плёвое дело, как все полагают.
Он тихо смеется.
– Я и не знал, что люди говорят о ней «плёвое дело».
Я усмехаюсь.
– Может, и нет. Но твой отец построил им стадион, чтобы тебе не приходилось ходить на занятия.
– Именно. На деньги, которые он заработал, защищая торговцев людьми. – Он пожимает плечами. – Я поступил в юридическую школу по неверным причинам и ушел с середины второго курса, чтобы основать компанию.
Я сворачиваюсь калачиком, положив голову на подушку. Я и не подозревала, что он бросил юридическую школу.
– По какой причине? Любовь к деньгам?
Он усмехается.
– Нет, я по-прежнему люблю деньги. Но есть такое выражение: от лохмотьев к лохмотьям за три поколения7. Знаешь, когда какой-то нищий предок вкалывал не покладая рук, а через несколько поколений его потомки настолько привыкли к тому, что у них все есть, что решают, будто им не нужно работать, и, вместо этого, занимаются всяким нелепым дерьмом. Я никогда не хотел быть адвокатом, но я также не хотел быть таким ребенком. Я не хотел бесцельно плыть по течению свой третий десяток.
Я смеюсь.
– Не уверена, что создание невероятного и, полагаю, высокодоходного приложения можно считать «нелепым дерьмом».
Он поворачивается ко мне лицом.
– Осторожно, Котенок. Это прозвучало почти как комплимент.
– Верно. И я еще не видела твое приложение. Готова поспорить, оно ужасное.
Он снова смеется.
– А вот и Кит, которую я помню. Я просто ждал подходящей альтернативы, и когда я работал летом в офисе отца, к нам попало дело об опеке над ребенком. Мать взяла своих детей в горы, и одного из них ужалила пчела, у него началась аллергическая реакция, а она понятия не имела, где найти врача. Я подумал, как это чертовски страшно. Я не мог поверить, что не существует какого-то простого способа найти такую информацию.
Его лицо оживилось, когда он рассказывал об этом, глаза заблестели ярче.
Какими противоположными путями мы пошли. Он отказался от того, что знал, чтобы найти то, что сделает его счастливым, невзирая на риск.
А я отказалась от того, что уже делало меня счастливой, без всякой причины.
На ужин были снова рагу и шашлыки. Высота над уровнем моря лишает меня аппетита, я не могу четыре дня подряд есть одно и то же дерьмо.
– Ты почти ничего не съела, – говорит Миллер, когда мы забираемся в палатку.
– Я приберегу место для Чипотле8 или Макдоналдса в следующем лагере.
Он ухмыляется и тянется к своей сумке.
– Угадай, что у меня есть? – спрашивает он, размахивая коробкой конфет Raisinets9 над моей головой.
Я стону.
– Мои любимые. Как ты узнал?
Он отводит взгляд.
– Это было всего десять лет назад. Я не все забыл.
– Ты собираешься поделиться? – спрашиваю я.
– Тебе придется потрудиться для этого, – говорит он с несомненным сексуальным подтекстом.
Я удивленно моргаю, а он смеется.
– Нет, я не прошу тебя заниматься проституцией. Просто ответь на вопрос.
Я хмурюсь, внезапно насторожившись. Есть вопросы, которые он может задать, и на которые я точно не хочу отвечать. На самом деле, есть вопросы, на которые я не стану отвечать, даже если сама задам их себе.
– Какой?
– Парень, от которого ты была без ума, до Блейка. Что случилось?
На мгновение я замираю, а потом падаю на свой спальный мешок.
– Ты надеешься, что я скажу, что рассталась с ним по смс?
Он качает головой.
– Не думаю, что все так закончилось, иначе ты бы так не переживала из-за этого.
Нет, думаю, что нет.
– Он умер, – отвечаю я. – И я действительно не хочу это обсуждать. Можешь оставить себе свои конфеты.
Он кладет их на мой спальный мешок.
– Нет, – говорит он мягко. – Ты их заслужила.
Глава 10
Кит
ДЕНЬ 6: КАРАНГА – КОСОВО
13 600 футов – 16 000 футов
– Доброе утро, – говорит Джозеф, постукивая в темноте по нашей палатке.
– Доброе утро, – вежливо отвечает Миллер.
– Черт, – шепчу я, угрюмая, как всегда.
Прошлой ночью я спала невероятно плохо. Сердце колотилось – не знаю, из-за высоты или просто от волнения, ведь сегодня тот самый день. Мы проведем утро в восхождении, минуя лагерь Барафу, где останавливается большинство людей на этом маршруте, и продолжим путь в Косово, на девяносто минут ближе к вершине.
Предполагается, что после ужина в Косово мы поспим несколько часов – я, несомненно, буду слишком нервничать, а затем, в полночь начнем восхождение. Это значит, что я буду подниматься примерно двенадцать часов вверх и несколько часов спускаться, прежде чем снова смогу нормально выспаться.
Миллер включает лампу.
– Ты в порядке? – спрашивает он, осматривая мое лицо, – его красивые губы озабоченно поджаты, между бровями пролегла морщинка.
– Просто отлично, – отвечаю я с натянутой улыбкой.
Он вздыхает.
– Я тоже не спал всю ночь.
Я прижимаю ладони к лицу.
– Как, черт возьми, мы собираемся подниматься весь день, а потом еще шесть или семь часов в полночь?
Он толкает меня локтем.
– Потому что Джеральд смешает нас с дерьмом, если мы этого не сделаем.
Я поднимаю голову и начинаю улыбаться.
– Интересно, кто мотивирует тех людей, у которых в путешествии нет Джеральда?
Он усмехается.
– Джеральд сказал бы, что все они спускаются на носилках.
Я смеюсь и вылезаю из спального мешка.
– Ты гораздо лучший партнер, чем я, – признаю я, натягивая флис. – У тебя лучше отношение к делу.
Он начинает натягивать штаны.
– Это первая лестная вещь, которую ты сказала за все годы, что мы знаем друг друга.
– Я не уверена, что это было лестно, – отвечаю я. – Чаще всего, я веду себя как сука. Я установила довольно низкую планку.
Он дергает прядь моих волос.
– Мне вроде как нравится, когда ты такая, Котенок.
Я прищуриваюсь.
– Ты знаешь, как я отношусь к этому прозвищу.
– Ты его заслужила. Ты царапаешься, царапаешься, царапаешься, но это скорее мило, чем раздражает.
Выходя из палатки, я борюсь с улыбкой, и, Боже мой, мне действительно не следовало бы улыбаться. Моя привязанность к нему совсем не такая сестринская, как должна быть.
– Сегодняшний день будет намного сложнее, чем вы думаете, – говорит Джеральд за завтраком. – Самый трудный день из всех.
Адам закатывает глаза.
– Ты говорил это последние два дня.
– Каждое восхождение кого-то спускают на носилках, – говорит он, устремив взгляд на меня. – Я гарантирую, что один из вас не справится.
– Джеральд, – говорит Миллер, накалывая мясо на вилку, – еще одно такое замечание в адрес Кит, и ты станешь тем, кто спустится на носилках.
В палатке воцаряется полная тишина, глаза у всех расширяются. Алекс тихонько смеется, а его мать бросает на него строгий взгляд. Думаю, большинство людей сказали бы, что Миллер не должен прибегать к угрозам, что мы должны действовать как команда.
Блейк проигнорировал бы это, но мне больше нравится подход Миллера.
– Если бы ты знал, кто я, ты бы не стал мне угрожать, – говорит Джеральд и берет вилку.
– Ты тоже не знаешь, кто я такой, – с веселой улыбкой отвечает Миллер. – Или кто такая Кит. Если бы ты знал, то понял бы, что тебе следует держать свой поганый рот на замке.
Джеральд не произносит больше ни слова. Он выбегает из палатки сразу после завтрака, объявив, что пойдет впереди, потому что мы все слишком, блядь, медленные.
– Скатертью дорога, – бормочет Адам.
– Смотри, чтобы тебя не ударило дверью, когда будешь выходить, – добавляет Алекс.
Мы едины в своей ненависти к Джеральду, и это заставляет меня любить этих людей еще больше, чем я уже люблю. Так странно, что через два дня мы попрощаемся и, скорее всего, я их больше не увижу.
Даже Миллера – мы бываем в одном месте максимум раз в год. Я сглатываю комок в горле от этой мысли. Когда я увижу его в следующий раз после Танзании, мы уже не будем такими, как сейчас. Я буду помолвлена или, возможно, замужем. Он, скорее всего, тоже будет не один. В лучшем случае это будет неловко, а в худшем – невероятно грустно.
Я думаю, что, скорее всего, будет невероятно грустно.
Наш путь в Косово начинается с долгого перехода по относительно ровной местности, а затем мы поднимаемся все выше и выше. Проходит несколько часов, прежде чем перед нами открывается вид на лагерь Барафу. Там мы будем обедать, и это тоже вызывает у меня эмоции.
– Ты в порядке? – спрашивает Миллер.
Забавно, как он чувствует, когда меняется мое эмоциональное состояние. Марен и моя мама никогда не чувствовали его. Они говорят, что я переношу все стоически, но я думаю, что просто кажусь такой на их фоне. Они обе хрупкие. Мое горе расстроило бы их, поэтому я держала его при себе.
Я заставляю себя улыбнуться.
– Я просто чувствую себя взволнованной из-за того, насколько мы близки к завершению.
Его плечи опускаются, как будто его это тоже беспокоит.
– Да, я…
В этот самый момент с другой стороны хребта раздается крик. Мы переглядываемся и торопимся к вершине. Навстречу нам бежит портер с вытаращенными глазами и что-то быстро говорит на суахили Гидеону, который морщится, а затем поворачивается к нам.
– Джеральд упал. Они думают, что у него сломана нога. Я должен пойти проверить его. Остальные портеры останутся с вами.
– Кит училась в медицинской школе, – объявляет Миллер. – Возьми ее с собой. Она поможет его осмотреть.
У меня открывается рот от удивления.
– Как ты…
Мой отец. Я подозревала, что отец рассказал ему. Вот и подтверждение.
– Я проучилась всего два года, – отвечаю я. – Этого мало для оказания помощи.
– Кит, – говорит Миллер, сжав челюсть, – может, это и так, но все равно ты лучше всех присутствующих подготовлена к этому. Отдай мне свой рюкзак, вытащи голову из задницы и сходи посмотри на травму.
Прищурившись, я отдаю ему рюкзак и бегу вниз по склону вслед за Джозефом. Джеральд лежит на спине на обочине тропы и стонет.
У него явно сломана нога, и это сложный перелом. Он никак не сможет подняться на гору или спуститься с нее, а у меня нет с собой ничего нужного. Совсем. Эти парни, вероятно, имеют медицинскую подготовку и сталкивались с подобным дерьмом гораздо чаще, чем я.
Я поднимаю глаза, надеясь, что кто-то из них возьмет на себя ответственность, но все они выглядят обеспокоенными и слегка бледными.
– Отправь кого-нибудь в следующий лагерь, – говорю я Гидеону. – Наверняка там есть врач.
Он кивает.
– Они уже побежали туда, чтобы выяснить это. Ты сможешь ему помочь?
Я вздыхаю. Нет. Не особо. Полагаю, я могу хотя бы попытаться стабилизировать его, пока его не увезут отсюда, но не более того.
– Попробуй найти мне доску или палку, но как можно более прямую. И чем-нибудь оберни ее. – Я возвращаюсь к Джеральду. Какую бы ненависть я не испытывала к нему на протяжении всего этого восхождения, сейчас мне его жаль. – Они отправились в лагерь, чтобы узнать, есть ли там врач, и, возможно, у них есть обезболивающее для тебя.
– Как, черт возьми, я смогу спуститься обратно? – спрашивает он, его лицо искажено от боли.
– Они должны быть готовы к подобным вещам. Я уверена, что у них есть носилки, и они понесут тебя обратно. С тобой все будет в порядке.
– Я полагаю, она сломана? – спрашивает Миллер позади меня.
Я киваю, поднимаясь. У меня возникает необъяснимое желание прислониться головой к его груди. Почему я хочу, чтобы он меня утешал, ведь именно он поставил меня в такое положение? Его рука тянется ко мне, как будто хочет того же, но потом безвольно падает.
Я стараюсь устроить Джеральда поудобнее, когда портеры возвращаются с плоской доской и марлей. Я заматываю ногу как можно туже, не перекрывая кровообращение. Больше ничего нельзя делать.
Лия кусает губы и переводит взгляд с Джеральда на вершину. Нам осталось восемь часов. Она хочет продолжить путь.
– Что мне делать, малыш? – спрашивает она. – Они уже отнесли все наши вещи наверх.
– Мы заплатили им и за то, чтобы они несли их наверх, и за то, чтобы они несли их вниз, – говорит он. Эгоистичный урод.
Она какое-то время колеблется, а потом пожимает плечами.
– Я, пожалуй, закончу. Увидимся через два дня.
У Джеральда отвисает челюсть.
– Ты серьезно? Я заплатил за то, чтобы ты приняла участие в этом восхождении.
– Да, и мы уже почти на вершине, – отвечает она, беззаботно пожимая плечами, – так что я хочу сделать это.
Я встаю, собираясь отойти подальше от спорящих, как раз в тот момент, когда к нам подходят двое с аптечкой в руках.
– Мы врачи, – говорит женщина. – Что случилось?
– У него сломана нога, – говорю я. – Похоже на сложный перелом. Я сделала все возможное, чтобы вправить его, а потом зафиксировать, но лучше убедиться, что все в порядке.
Я жду, что Джеральд начнет возмущаться и утверждать, что я, вероятно, все сделала неправильно, но он молчит, пока женщина опускается на колени рядом со мной и немного разматывает бинты, чтобы отсмотреть травму.
– Ты врач? – спрашивает она. – Или медсестра?
Я качаю головой.
– Я проучилась два года в медицинской школе. Это все.
Она наклоняет голову.
– Ты прошла через самое трудное и бросила?
Я пожимаю плечами и отвожу взгляд.
– Я поняла, что это не для меня. – интересно, для нее это звучит так же фальшиво, как и для меня? Я вижу в ее глазах жалость, так что, возможно.
– Может, прекратим обсуждать Кит и сосредоточимся на моей гребаной ноге? – восклицает Джеральд.
Женщина игнорирует его.
– Ты хорошо справилась, – говорит она мне. – Не думаю, что я смогла бы так же хорошо зафиксировать ее.
Я уже отхожу в сторону. Я не хочу участвовать в этом разговоре.
– Любой мог это сделать.
– Нет, – говорит она у меня за спиной. – Не любой.
В лагере Барафу портеры уже установили палатку-столовую. Стейси спрашивает, почему я раньше не упоминала о медицинской школе. Прежде чем ответить, я бросаю обвиняющий взгляд в сторону Миллера, ведь это он им рассказал.
– Это просто не для меня.
– Но у тебя так хорошо получается! – восклицает она, пока я с трудом запихиваю в себя сэндвич с арахисовым маслом и бананом. – И ты всю поездку говорила о медицине. Ты уверена, что не хочешь вернуться?
Прежде, чем я успеваю ответить, в палатку заглядывает врач, которая оказывала помощь Джеральду, и жестом приглашает меня выйти.
– Ты очень хорошо справилась, – говорит она. – Почему ты бросила медицинскую школу после того, как прошла через самое сложное? И не пытайся убедить меня, что это не для тебя. Я видела выражение твоего лица, когда ты говорила это.
– Я допустила ошибку, – признаю я. – Я не заметила того, что должна была.
Она хмурится, но это мягкий, печальный взгляд.
– Мы все совершаем ошибки, – говорит она, застегивая молнию на куртке, чтобы защититься от ледяного ветра. – Ты ведь понимаешь это, правда? Каждый врач, который когда-либо существовал, совершал ужасную, трагическую ошибку. Мы просто должны сказать себе, что в целом мы помогли большему количеству людей, чем навредили.
– Но я навредила тому, кого любила, – отвечаю я почти шепотом. – Это меня подкосило. Это просто слишком большая ответственность.
