Текст книги "Моя любимая ошибка (ЛП)"

Автор книги: Элизабет О’Роарк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 19 страниц)

Глава 24

Кит

Почти всю субботу мы с Миллером проводим в его квартире. Я все время порываюсь уйти, а он предлагает кино, еду на вынос, свою кровать… В какой-то момент резинка для волос исчезает. Если бы она просто осталась, это могло бы свидетельствовать о недостаточной осведомленности – она лежала там так долго, что он перестал ее замечать, или она имела такое малое значение, что он не обращал на нее внимания.

Но нет… она исчезла, значит, принадлежала другой женщине и, вероятно, относительно недавно, и я не собираюсь спрашивать, кто это был, но мне хотелось бы знать.

– Я действительно уезжаю, – говорю я ему в воскресенье утром. – Я здесь с пятницы. Я до сих пор не распаковала вещи из обеих поездок, а завтра у меня первый рабочий день.

– Я был немного эгоистом, – говорит он, зарываясь лицом в мои волосы.

– Мне это нравится, – говорю я ему. – Мне отчаянно хочется еще неделю не быть взрослой.

Я оставляю его и возвращаюсь в свою квартиру. Тут абсолютный разгром. Мои чемоданы с Кили валяются на полу, их содержимое грязное. Мой чемодан с рифа «Морская звезда» ждет в углу.

Но хуже всего то, что здесь одиноко. Здесь слишком тихо. Я беру телефон и звоню Миллеру.

– Не хочешь зайти ко мне сегодня вечером? – спрашиваю я.

Мне кажется, что я не доведу все это до необходимого конца.

Утром я просыпаюсь рано и начинаю собираться. Какая-то часть меня до сих пор не может поверить, что я сижу здесь в нижнем белье, подкрашиваю губы, а Миллер наблюдает за этим с кровати, прикрытый лишь простыней.

– Сегодня ты выкладываешься по полной. Нервничаешь? – спрашивает он.

Я пожимаю плечами. Не знаю, волнение ли это.

– В основном я испытываю страх. Каждый раз, когда я начинаю работать в новом отделе компании, я знаю, что они думают, что им придется иметь дело с глупой дочерью Генри Фишера, а это значит, что мне придется лезть из шкуры вон, чтобы доказать, что я не худший наемный сотрудник в истории человечества. Обычно я делаю это, пока не разберусь во всем, но я не уверена, что смогу сделать это с финансами.

– Все это давит на тебя, – говорит он. – Каждый раз, когда ты смотрела на ту книгу по издательскому делу в твоей палатке, ты словно уменьшалась в размерах. Пожалуйста, просто скажи своему отцу правду сегодня за обедом и покончи с этим.

– Но чем я тогда займусь? Сейчас март. Даже если у меня получится вернуться в медицинскую школу, я не могу просто бездельничать в течение следующих шести месяцев.

Он притягивает меня к себе.

– Мы поедем на риф «Морская звезда». Я могу работать где угодно. Мы будем ходить голышом, нырять с маской и трубкой, загорать, пока наша кожа не станет шоколадной. Ты научишься готовить. Я выброшу все мороженое, которое не вишневое.

Мои глаза закрываются. Я не могу представить себе ничего лучшего, никакого способа стать счастливее. Ненавижу, что никогда не смогу согласиться.

Как я и ожидала, все в финансовом отделе вежливые, но усталые, словно уже утомленные этим опытом еще до того, как у меня появился шанс потерпеть неудачу.

– Итак, какие курсы по бухгалтерскому учету вы прошли? – спрашивает руководитель отдела.

– Вообще-то, никакие. Я училась на медицинском.

Ее вежливая улыбка держится, но с трудом.

– По крайней мере, вы умеете пользоваться QuickBooks, верно?

Я морщусь.

– Я уверена, что смогу разобраться.

Она оставляет меня просматривать отчеты о расходах, потому что я недостаточно компетентна, чтобы делать что-то еще, и я покорно подыгрываю ей в течение часа, прежде чем сесть и оглядеться.

Я окончила Браун с отличием. Я отучилась два года в медицинской школе. Скоро у меня будет многомиллионный траст. Какого хрена я делаю здесь, в офисе без окон, под этими флуоресцентными лампами, просматриваю отчеты о расходах, как стажер? И сколько раз я оказывалась в таком положении за последние три года?

Я могла бы быть сейчас на рифе «Морская звезда». Или я могла бы заниматься тем, чем занимаются богатые дети повсюду – искать в себе скрытый талант, или превращать хобби в бизнес и позволять всем думать, что он приносит прибыль, когда это не так.

Черт, я могла бы помогать в одном сборе средств в год, а все остальное время валять дурака и утверждать, что посвятила себя благотворительности.

Я убеждала себя, что философия моего отца имеет смысл – я должна знать, что происходит в каждом отделе. Я говорила себе, что это будет стоить того, когда я стану руководителем высшего звена, просто чтобы никто не мог сказать – эта идиотка понятия не имеет, чем мы тут занимаемся.

Теперь я задаюсь вопросом, не было ли это также формой самобичевания. То, что я продолжала мириться с одной неприятной ситуацией за другой, потому что считала, что заслуживаю наказания.

Я выдерживаю еще три часа. Уходя на обед, я забираю все свои вещи, потому что больше не вернусь. Они запомнят меня как Кит Фишер, которая не смогла продержаться больше, чем полдня на настоящей работе, и пусть так и думают. Я уже много лет пытаюсь проявить себя перед людьми, которые меня не волнуют, в областях, которые мне безразличны.

Человек, который имеет значение, – это я. И с меня хватит.

Я встречаюсь с отцом в ресторане на крыше его здания.

– Ты выглядишь особенно отдохнувшей, – говорит он. Если он пытается намекнуть на Миллера, я не клюю на приманку. – Как Килиманджаро?

Я хмуро смотрю на него.

– Вопрос: ты действительно хотел, чтобы я написала статью, или все это было уловкой?

Он улыбается, как будто я очень умный ребенок, который только что показал новый фокус.

– Конечно, это была уловка. Если ты хочешь написать статью, то можешь, но, очевидно, штатные корреспонденты будут в ярости от того, что ты отправилась в полностью оплаченную поездку вместо них.

Я тяжело вздыхаю и наливаю немного его вина в свой бокал.

– Насколько я помню, именно это я и сказала, когда ты впервые заговорил о Килиманджаро. Так что… признавайся, это было ради того, чтобы я рисковала жизнью, совершая восхождение, к которому не была готова, или твоей целью было столкнуть меня с Миллером?

Он смеется.

– Откуда я мог знать, с кем и когда он отправится на восхождение?

Я закатываю глаза.

– Потому что ты задал ему несколько вопросов и знал, что он пойдет с лучшей компанией. Поздновато прикидываться дурачком, папа. Это никак не могло быть просто совпадением.

Мой отец откидывается на спинку стула, поднимая бокал с вином.

– Я знал, что он собирается на Килиманджаро, да, и я знал, когда, но я не имел ни малейшего представления о том, какой маршрут он выберет. Я подумал, что тебе нужен опыт. Я подумал, что тебе нужно бросить вызов себе и вырваться из пузыря Верхнего Вест-Сайда.

Разговор прерывается, пока официант принимает наш заказ, и возобновляется, как только он уходит.

– Ты знал, что он изменит маршрут, – говорю я, – потому что он из тех мужчин, которые не бросят девушку, враг я или нет.

– Я действительно знал, – говорит отец, приподняв бровь. – А какой отец не хотел бы видеть рядом со своей дочерью именно такого мужчину?

У меня в груди все сжимается. Конечно, он хотел бы, чтобы я встретила такого мужчину, как Миллер. Я тоже этого хочу. Но гораздо хуже знать, что он собой представляет, когда он не может быть моим.

– Ты забыл, что он встречался с Марен? – спрашиваю я, сжимая бокал с вином с такой силой, что удивляюсь, как он не разбивается вдребезги.

– Конечно, нет. Но у Марен теперь есть супруг, и она пытается забеременеть, так что можно сказать, что она живет дальше.

Она не живет дальше. Совсем. И мой отец знает, что даже если бы она попыталась, все равно ничего бы не вышло.

– Как бы то ни было, – продолжает он, – как проходит твой первый день в финансовом отделе? Ты всегда хорошо разбиралась в математике, так что, наверное, тебе должно понравиться.

– Понравиться? – Я смеюсь. – Ты ведь понимаешь, что финансы требуют очень специфических знаний? Я никогда в жизни не проходила ни одного курса по финансам или бухгалтерскому учету. У меня полностью отсутствует нужная квалификация. Я провела последние четыре часа, просматривая отчеты о расходах.

Он поднимает свой бокал к свету.

– Ты просишь меня что-то сделать? Ты еще ни разу не просила меня вмешаться.

– Я не прошу тебя вмешиваться. – Я делаю глубокий вдох и отодвигаю бокал с вином. – Я не собираюсь возвращаться туда. Я не думаю, что хочу управлять компанией.

Я жду, что он будет разочарован или шокирован. Вместо этого он кивает и делает глоток вина.

– Я никогда не думал, что ты хочешь, но я рад, что ты наконец поняла это сама.

У меня отвисает челюсть.

– Ты серьезно?

– Конечно, серьезно. Зачем тебе это нужно? Тебя интересуют люди, а не менеджмент, и, к лучшему или худшему, тебя мало волнуют деньги. Возможно, потому, что у тебя они всегда были и есть, и ты знаешь, что всегда будут. – Он вздыхает. – Мне следовало лучше воспитывать тебя. Думаю, уже слишком поздно.

Я смотрю на него, пока официант ставит перед нами наши блюда и уходит.

– Тогда почему ты из года в год заставлял меня прыгать через все эти обручи?

Мой отец берет в руки вилку и нож.

– Потому что ты думала, что тебе это нужно. Ты искала совершенно новую жизнь после отъезда из Шарлоттсвилля и возлагала надежды на меня. Если бы я верил, что ты этого хочешь, я бы с радостью передал тебе бразды правления.

Я издаю жалкий смешок.

– А вместо этого ты просто давал мне одну скучную работу за другой, чтобы я поняла, что сама этого не хочу.

Он заканчивает жевать, прежде чем ответить.

– Видишь ли, тот факт, что ты назвала работу здесь скучной, доказывает, что ты никогда не была предназначена для этого. Все, чем ты занималась, в какой-то мере являются частью моего дня.

– Сортировка почты? Восхождение на Килиманджаро?

Он усмехается себе под нос.

– Ладно, возможно, не все, но остальное. И если ты не получаешь удовольствия от маленьких кусочков пирога, ты не станешь любить его еще больше, когда весь пирог будет твоим. Чтобы заниматься любимым делом, не нужно брать на себя еще больше того, что ты ненавидишь.

Жаль, что он не поделился со мной этой мудростью несколькими годами раньше, но не факт, что я бы послушала.

– Мама будет расстроена.

– Страдание – это то, что питает твою мать. Ну, и таблетки для похудения. Она будет неделями, а может, и месяцами рассказывать о том, как ты ее разочаровала, а через несколько лет будет с гордостью говорить каждому встречному, что ее дочь – врач.

Я замираю.

– Марен сказала тебе, что я снова подумываю о медицинской школе?

Он смеется.

– Нет, любовь моя. Ей не нужно было. Ты никогда не переставала думать о медицинской школе. Конечно, именно там ты и окажешься.

Это раздражает, как хорошо он меня знает. Раздражает, что он позволил мне потратить годы на то, чтобы прийти к ответу, который, очевидно, был у него с первого дня.

И сердце разрывается от мысли, что со всей своей мудростью, деньгами и властью он не сможет дать мне то, чего я по-прежнему хочу больше всего.

Глава 25

Кит

– У меня есть дело сегодня вечером, – говорю я Миллеру на следующее утро. На нем сейчас только брюки от костюма, и он натягивает рубашку.

Я могу умереть от счастья, глядя, как Миллер собирается на работу.

Он поправляет манжеты.

– Мы увидимся после?

– Да, но это будет поздно. Ожидай, что я буду в плохом настроении.

Он усмехается.

– Я всегда этого ожидаю, Котенок.

Я бросаю в него подушкой и поднимаюсь с кровати, чтобы натянуть вчерашнюю одежду.

– Если ты всегда этого ожидаешь, то удивительно, что ты вообще хочешь меня видеть.

Он пересекает комнату и прижимает меня к себе.

– Твое настроение таинственным образом улучшается рядом со мной.

Я приподнимаюсь на носочки и целую его.

– Высокомерно. Но, наверное, это правда.

Когда я возвращаюсь в свою квартиру, я думаю о восстановлении в медицинской школе, хотя мне не хватает смелости позвонить и обсудить это с кем-нибудь, а затем одеваюсь для сегодняшнего семейного ужина.

Мне бы не хотелось проводить вечер вдали от Миллера, но положительная сторона этих посиделок в том, что Харви обычно не приходит, в то время как Чарли и мой отец – да. Чарли приведет какую-нибудь модель или богатую наследницу, которая прилипнет к нему и надуется, когда он проигнорирует ее, чтобы поговорить с Марен. Мой отец в какой-то момент назовет Роджера самым терпеливым человеком на Манхэттене, а моя мама будет в ярости целых десять минут, прежде чем поймет, что не может вспомнить причину своего гнева. Марен будет там со своими плохо воспитанными щенками, которые будут крушить все вокруг или гадить на пол, а Марен будет их наставлять, обнимая и сюсюкая с ними, что даст мне представление о том, какими будут мои будущие племянники и племянницы. В целом, это довольно увлекательно. Жаль, что Миллер этого не увидит. Хотелось бы, чтобы он стал постоянным участником.

Я приезжаю в клуб и направляюсь в номер, который забронировала моя мама, – Skyline Suite, ее любимый, потому что из него открывается прекрасный вид на город через панорамные окна, которые занимают одну стену, и там есть бесконечный стол из красного дерева, достаточно большой, чтобы усадить всех нас, а также всех неожиданных гостей, которых мы прихватим с собой.

У меня внутри все переворачивается, как только я вхожу – сегодня вечером к нам решил присоединиться Харви. Хуже того, он привел своего брата-идиота Бака, который уже давно шутит о том, что нам следовало бы устроить двойную свадьбу с Марен и Харви.

– Дай мне знать, когда закончишь с Блейком, – так он заканчивал каждый разговор весь последний год, поэтому нет ничего удивительного в том, что он тут же подходит ко мне и начинает хвастаться сегодняшними успехами на рынке. Я, извинившись, отхожу, чтобы налить себе джин с тоником, но он, не обращая внимания на сигналы, идет следом за мной в бар, когда дверь открывается и входит Миллер, на мгновение нахмурив брови, прежде чем его взгляд останавливается на мне.

Я смотрю на него. Марен смотрит на него. Моя мать тоже смотрит. Только мой отец не удивлен и протягивает Миллеру руку.

– Бесстрашный исследователь! Рад, что ты пришел. – Он поворачивается лицом ко мне, маме и сестре – все мы недоверчиво смотрим на него. – Я пригласил его, чтобы он рассказал, сколько раз наш Котенок падал, взбираясь на гору.

– Генри, – обращается Миллер к отцу, – я пытался как-то оправдать тебя, что ты отправил Кит на Килиманджаро, но ты усложняешь ситуацию, открыто признавая, что знал о ее проблемах с координацией.

Все смеются, кроме меня. Какого хрена Миллер не сказал мне, что он будет здесь?

Конечно, я тоже не сказала, что иду на семейный ужин, но я сказала ему, что буду в плохом настроении, и, конечно, он мог бы связать все воедино. Нам следовало хотя бы обсудить это. Я бы вообще отговорила его приходить, но даже если бы он не согласился, нам зададут тысячу вопросов, которые могут оказаться неловкими, и ответы на них мы должны были проработать заранее.

Много ли времени вы провели вместе?

Переспали ли вы с кем-нибудь в поездке?

Миллер, где ты остановился? Был на Карибах? Недавно? О, тебя не было в те же дни, что и Кит! Как невероятно любопытно!

Миллер обходит комнату, приветствуя всех, и Марен не может отвести от него глаз. Он думал, что я слишком накручиваю, но я знаю свою сестру – Миллер стал еще привлекательнее. Кроме того, он обаятельный, умный, веселый и добрый, в то время как Харви мог притворяться таковым лишь минуту-другую и больше даже не пытался.

И хотя я приветствую ее осознание того, что Харви – мешок с дерьмом, я не хочу, чтобы вместо этого она зацикливалась на Миллере. Иными словами, за последние десять лет ничего не изменилось – мы с Марен обе хотим Миллера, и поэтому я сделаю все, чтобы он не достался ни одной из нас.

Миллер заканчивает беседовать с моей матерью – не знаю, почему меня возмущает то, как предательски любезно она с ним общается после того, как он бросил Марен и трахнул меня сегодня утром за чашкой кофе, – и подходит ко мне.

– Привет, Котенок, – говорит он, обнимая меня.

– Какого хрена ты тут делаешь? – шепчу я.

– Я объясню позже, – отвечает он, прежде чем отстраниться. – Кстати, ты выглядишь чертовски потрясающе.

Он бросает на меня взгляд, говорящий о том, что он хотел бы отвести меня за угол и повторить все, что мы делали сегодня утром, и как бы я ни была взбешена тем, что мне застали врасплох, моя киска сжимается.

Моя мать – предательница. И моя киска – тоже.

В конце концов мы все рассаживаемся – каким-то образом я оказываюсь напротив Миллера и рядом с Баком, который пытается заглянуть мне в вырез платья и рассказывает о только что купленной им лодке таким тоном, словно я должна быть впечатлена. Я бормочу в нужных местах «хммм» и «оххх», набирая сообщение Миллеру.

Я: Какого черта? Как ты мог не предупредить меня о своем приходе?

Миллер: Твой отец пригласил меня на ужин. Я не знал, что ЗДЕСЬ БУДЕТ ВСЯ ТВОЯ СЕМЬЯ.

Я: Но зачем он это сделал?

Миллер: Подозреваю, чтобы ты увидела, как легко я вписываюсь в вашу компанию и что нет никакой проблемы.

Вот только это не показало мне, насколько хорошо Миллер вписывается – Марен практически впала в оцепенение, глядя на него, как будто перед ней одновременно и ее прошлое, и будущее. Мой отец может думать, что он что-то решил, но на самом деле он просто показал мне, насколько неразрешимой является наша проблема – Марен думает, что любит Миллера, а еще она думает, что я – причина его ухода десять лет назад, и единственный исход, который никогда не будет приемлемым, – что я получу его вместо нее.

Я беру телефон, чтобы ответить, но не успеваю.

– Кит, – кричит мама. – Никаких телефонов, пока мы едим.

Как будто мне снова семнадцать. Удивительно, что она не пересадила меня за детский столик в другом углу комнаты.

Пока подают ужин, Бак рассказывает всем о своей лодке, и все умудряются выглядеть более впечатленными, чем я. Он из тех парней, кто любит удерживать внимание – стоит кому-то спросить Миллера о его приложении, как Бак пытается втянуть меня во второстепенный разговор, который я игнорирую.

Я не имею права так думать, но меня переполняет гордость, когда Миллер рассказывает, как ему пришла в голову эта идея и как он смог в определенной степени монетизировать ее, чтобы сделать бесплатной в менее развитых районах. Он даже добавил возможность связать людей без средств к существованию с хирургами, которые, возможно, будут готовы лечить их бесплатно.

Марен слушает его так, словно он совершил подвиг. Ее глаза блестят. Ее щеки и губы раскраснелись – признак возбуждения.

Я прижимаю руку к щеке – она теплая, так что я, наверное, тоже покраснела.

Миллер так действует на женщин. На всех женщин. В том числе, я уверена, и на ту, которая оставила на его прикроватной тумбочке свою резинку для волос.

Ему задают новые вопросы, и он отвечает на них так чертовски по-взрослому и горячо, но каждый раз, когда он делает паузу, его взгляд останавливается на мне. Неужели всем за этим столом очевидно, что мы не просто двое, которые однажды вместе поднялись на гору?

– Итак, – говорит Чарли, поворачиваясь ко мне и Миллеру, – я хочу услышать о катастрофических падениях Кит в Танзании.

– Да пошел ты, Чарли, – говорю я. – Я не настолько плохо двигаюсь.

– Помнишь, как Кит наступила в ведро, прежде чем мы поняли, что ей нужны очки? – спрашивает моя мама у Марен.

Я единственная за столом, кто не смеется.

– Насколько я помню, мама, мы знали, что мне нужны очки. Ты сказала, что все не так плохо, и я могу обойтись без них, и что я не хочу быть такой девочкой.

– В общем, расскажи нам о самых веселых падениях Кит, – говорит Чарли, поворачиваясь к Миллеру, как полный мудак, каким он является.

Миллер мягко улыбается.

– Я не помню, чтобы она падала. Но я помню, как она спасла парня со сломанной ногой.

– Ты кого-то спасла? – восклицает Марен. – Как ты могла не рассказать нам об этом?

Я хмурюсь.

– Потому что я никого не спасала. Я перевязала парню ногу. Вот и все.

– Она также следила за тем, чтобы у всех был нормальный уровень кислорода, и убедилась, что кто-то страхует одну из девушек, о которой она беспокоилась. – В глазах Миллера светится гордость. Это мило, но слишком очевидно.

– Не может быть, чтобы Кит ни разу не упала во время восьмидневного восхождения, – говорит Чарли, пока официант доливает ему вино.

– Да, – отвечаю я, – и Миллер слишком джентльмен, чтобы вспоминать об этом. Тебе следует брать с него пример, Чарльз.

В связи с этим возникает вопрос: почему он просто не сказал мне о резинке для волос, а зачем-то спрятал ее? Он хороший парень и на него совсем не похоже скрывать доказательства того, что передо мной у него была женщина, вместо того, чтобы просто признаться. Все, что ему нужно было сделать, это сказать, что он спал с кем-то до отъезда в Африку. Черт, да он спал как минимум с двумя женщинами за этим столом… Я прекрасно понимаю, что он не святой. Меня беспокоит этот обман. Ловкость рук, как будто я слишком тупая, чтобы заметить это или собрать все воедино.

Мой телефон вибрирует.

Миллер: Накинь что-то. Бак все время пялится на твое декольте.

Я улыбаюсь Миллеру и стягиваю платье чуть ниже, слегка наклоняясь в сторону Бака.

– Не мог бы ты передать мне соль?

Бак не сводит с меня пристального взгляда. Я спала с мужчинами, которые тратили меньше времени на разглядывание моей груди, чем он сейчас.

– Это подводит нас к другой важной теме, – говорит мой отец, хотя я понятия не имею, о чем мы говорили до этого. – Ты рассказала им, Кит?

Я замираю, и у меня пересыхает во рту. Он собирается выдать нас с Миллером? Была ли предыдущая тема разговора о нелояльных сестрах, предательстве или неподобающих сексуальных отношениях?

Он не знает наверняка, что между нами что-то было, если только мой швейцар не сообщил ему о моем недавнем ночном госте. Что, полагаю, вполне возможно.

– Что я им рассказала? – выдавливаю я.

– Кит уходит из Fischer-Harris, – объявляет он. – На самом деле, уже ушла.

С конца стола, где сидит моя мать, раздается возглас, который издает человек, обнаруживший, что потерял последний доступ к миллиардной компании своего бывшего.

– Это хорошо, – говорит Харви. – Ни один парень не захочет жениться на женщине с такой работой. Это лишает мужского достоинства.

– Похоже, тебя достаточно легко его лишить, – отвечает Чарли.

– Как брак с генеральным директором может лишить мужского достоинства? – спрашивает Миллер.

– Мужчина должен чувствовать, что он главный в своем браке, – говорит Харви. – Вы знаете, что это правда, независимо от того, признаете вы это или нет.

Чарли откидывается на спинку стула, приподняв бровь.

– Тогда, думаю, ради тебя мы должны надеяться, что Марен никогда не решит монетизировать другие свои таланты.

– Таланты? – усмехается Харви. – С каких это пор тратить мои деньги – это талант?

– Уверен, в городе найдется миллион мужчин, готовых убить за то, чтобы вырвать ее из твоих рук, если это все, что ты видишь, – отвечает Чарли с ледяной улыбкой, допивая остатки вина в своем бокале. Враждебность между ними витает в воздухе, заставляя всех нас замолчать, пока убирают тарелки.

– Я возьму свободную девушку Фишер, если таковая имеется на рынке, – говорит Бак, ухмыляясь.

Ноздри Миллера раздуваются.

– Возвращаясь к теме разговора, – говорит он, глядя в мою сторону, – что ты собираешься делать вместо этого, Кит?

Как будто он не знает.

Я передергиваю плечами.

– Надеюсь закончить медицинскую школу. Не знаю… Моя семья в последнее время не строила ни для кого библиотеки, так что попасть туда может быть трудновато.

Его губы растягиваются в ухмылке.

Миллер: О, ты хочешь поиграть, Котенок?

Я: Это был всего лишь невинный комментарий о том, с какой легкостью ТЫ поступил в школу Лиги плюща. Возможно, тебя бы это так не беспокоило, если бы ты поступил туда сам.

Миллер: Я перегну тебя через кухонную стойку, как только мы вернемся домой. По одному разу за каждый раз, когда Бак пялился на твой вырез.

Я поднимаю взгляд. Он наблюдал, как я читаю сообщение, и в его глазах отражалась решимость, как будто он уже спланировал свои действия, от первого до последнего.

В этот момент я должна сказать «нет», но я уже знаю, что не собираюсь этого делать.

– Мне нужно идти, – объявляю я, поднимаясь. – Спасибо за ужин.

– Я помогу тебе поймать такси, – говорит Бак, и Миллер встает.

– Я помогу ей, – говорит он. – Мне тоже нужно бежать. – Он такой спокойный. Такой ловкий, что мог бы легко жонглировать несколькими женщинами, если бы захотел. Не думаю, что он захочет. Но зачем он спрятал резинку для волос?

Бак говорит что-то о том, что напишет мне – угу, – и я прямиком направляюсь к входной двери.

Миллер идет за мной. Мы берем разные такси, но приезжаем к моему дому одновременно.

– Это было нелепо, – говорю я, когда мы заходим в лифт.

Он прижимает меня спиной к стене и целует так крепко, как будто мы были в разлуке очень долгое время.

Лифт поднимается на мой этаж, и мы выходим.

– Бак пялился на твой вырез весь гребаный вечер, а ты ни разу не попыталась его остановить.

– Я не знала, что мы с тобой находимся на той стадии отношений, когда я перестаю позволять мужчинам разглядывать мою грудь, – отвечаю я, открывая дверь.

Он даже не дает мне времени включить свет. Его рука сжимает мои волосы, когда он ведет меня к стойке, освещенной лунным светом.

– Нагнись, Котенок, – рычит он.

Я делаю то, что мне говорят, скользкая и набухшая от желания. Он может потребовать от меня чего угодно, и я соглашусь.

– Чья резинка для волос лежала у тебя на тумбочке? – спрашиваю я.

Он застывает на миллисекунду.

– Тебя беспокоит гребаная резинка для волос? Ты носишь прах своего парня в сумочке.

Его рука скользит между моих бедер, отодвигая трусики в сторону, чтобы он мог поиграть там мгновение, двигается по центру – мучительно медленно – прежде чем он вводит в меня два пальца, а затем делает это снова.

– Пожалуйста, – шепчу я. – Пожалуйста. Черт. – Теперь он использует обе руки. Мои ладони прижимаются к стойке, мне нужно за что-то ухватиться.

– Ты так хорошо выглядишь, Котенок, – шипит он. – С этой идеальной задницей в воздухе и дрожащими ногами.

– Трахни меня, – умоляю я.

Он смеется.

– О нет, сегодня ты слишком много болтала своим умным маленьким ротиком. Я не буду торопиться. Ты зальешь мне руку, прежде чем я наконец дам тебе то, что ты хочешь.

Мои колени подкашиваются.

– Миллер, – умоляю я. И тут меня накрывает, и все, что я могу сделать, это всхлипнуть, прикусив нижнюю губу, чтобы сдержать стоны, когда кончаю.

Я все еще кончаю, когда до моих ушей доносится звук опускающейся молнии.

– Ноги шире, – требует он, заставляя раздвинуть их, а затем резко входит в меня. В этом нет ничего нежного, ничего заботливого. Он едва начал, а я уже чувствую, что вот-вот снова кончу.

Я задыхаюсь, и он наклоняется ниже, касаясь губами моего уха, его левая рука накрывает мою, а правая лежит у меня между ног.

– Тебе нравится заводить меня, не так ли, Кит?

– Тебе тоже нравится, – задыхаюсь я. – Не делай вид, что дело только во мне.

– Да, – ворчит он. – Всегда нравилось.

Я кончила трижды, прежде чем мы, наконец-то, перешли к стадии объятий в постели. У меня такое чувство, что мы только что впервые поссорились, но я даже не уверена, из-за чего. Из-за резинки для волос? Пепла? Бака, заглядывающего мне в вырез платья? Понятия не имею. Но я злилась, и, думаю, он тоже был зол, и теперь мы оба не злимся.

– Итак, как много знает мой отец? – спрашиваю я.

Миллер сжимает меня крепче, как будто подозревает, что ответ заставит меня броситься наутек.

– Я ничего ему не говорил, – говорит Миллер. – Но Кит, ты же уезжала со мной на четыре дня. Он умный парень. Полагаю, он уже сделал кое-какие предположения.

– Ну, я не знаю, чего он думал добиться этим ужином, но он определенно не…

Меня прерывает звонок телефона. Не знаю, почему я вскакиваю с кровати и хватаю его. Возможно, потому, что вся эта ситуация выглядит так, будто у нас в руках граната, а появление Миллера на ужине было медленным выдергиванием чеки.

А может, потому, что есть пятидесятипроцентная вероятность того, что хотя бы один из членов моей семьи наблюдал за нами с Миллером сегодня вечером и обо всем догадался.

– Кит, я поднимаюсь, – всхлипывает Марен. Я слышу звук лифта.

– Ты поднимаешься сюда? Ты в моем доме? – кричу я, глядя на Миллера.

Его глаза расширяются, и он вскакивает с кровати, натягивая брюки.

– Я собираюсь попросить Харви о разводе, – всхлипывает она.

– Хорошо, – шепчу я. – Я жду тебя.

Я вешаю трубку и поворачиваюсь к нему.

– Марен в лифте, – вздыхаю я. Он хватает свою рубашку и туфли и судорожно оглядывается вокруг.

– Я спущусь по лестнице? – спрашивает он.

Когда я киваю, он быстро целует меня в макушку и выбегает за дверь с рубашкой и туфлями в руках, а я несусь в свою комнату за халатом, подхватываю боксеры и носки, которые Миллер оставил на полу, и запихиваю их под кровать, как раз в тот момент, когда Марен входит в комнату.

Ее глаза опухли от слез, но она застывает на месте.

– Здесь есть кто-то еще? – спрашивает она.

– Что? – отвечаю я тихо. – Нет. Так что случилось?

– В этой квартире воняет сексом, – говорит она, вытирая глаза. Она идет вперед, мимо кухни, и указывает на мою комнату слева. – Это кровать после секса, а у тебя волосы как после секса.

– Понятия не имею, что ты имеешь в виду.

– Это был Блейк? – спрашивает она, сглатывая и заставляя себя улыбнуться. – Он был так зол на прошлой неделе. Ты, должно быть, невероятно хороша в постели, если смогла так быстро вернуть его.

Я веду ее к дивану.

– Никого не было. Расскажи мне, что случилось.

Ее плечи опускаются.

– Я просто… Харви был таким козлом за ужином и таким козлом по дороге домой, а я только и думала о том, каким милым был Миллер, когда я с ним встречалась. То есть я знаю, что он ссорился с тобой, но со мной он никогда таким не был, а потом он поставил Харви на место, сказав, что нет ничего унизительного в том, чтобы иметь работающую жену, и…

Мое сердце подскакивает к горлу.

– Это был Чарли, Маре.

Она качает головой.

– Нет, это был Миллер. А еще он говорил о том, что миллионы мужчин были бы счастливы забрать меня из рук Харви, и я подумала, что это…

– Это тоже сказал Чарли.

Она качает головой.

– Я так не думаю. Но в любом случае, я, наконец-то, увидела Харви глазами других людей, то есть да, я знала, что он напыщенный козел, но я не понимала, насколько все плохо, до сегодняшнего вечера. Меня вдруг осенило, что я могу быть гораздо счастливее с кем-то другим.

И этот кто-то – Миллер. Он олицетворяет для нее все то, что может сделать ее счастливой.

– Знаешь, я не виню тебя, – говорит она, – за то, что он ушел. Если бы мы продолжили встречаться тогда, все бы закончилось. Мы оба были так молоды, так что, возможно, ты оказала нам услугу.