Текст книги "Моя любимая ошибка (ЛП)"

Автор книги: Элизабет О’Роарк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 19 страниц)

Глава 8

Кит

ДЕНЬ 4: ШИРА-2 – БАРРАНКО

12 800 футов – 13 600 футов

Я лежу без сна и думаю о разговоре с Марен, который состоялся незадолго до моего отъезда. Харви был в командировке, и она сказала, что испытывает от этого облегчение.

– По крайней мере, теперь мне не придется притворяться, что в постели со мной другой мужчина, – сказала она.

Меня это удивило. Но больше ее удивило то, что я этого не делаю.

– Значит, когда ты с Блейком, это всегда он? – спросила она. – Ты никогда не представляешь на его месте кого-то другого?

Я неуверенно моргнула.

– Ладно, да. Но это не какой-то реальный парень. Он, знаешь ли, безликий.

– Безликий? – задохнулась она.

Безликий – моя абсолютная фантазия, казавшаяся такой безобидной, пока она не задала этот вопрос. Внезапно, у меня в груди возникло ощущение дискомфорта, как будто это было что-то плохое. Или, возможно, что-то, что мне просто не следовало обсуждать с ней.

Я намеренно отвечала расплывчато. Я рассказала ей, что все происходило в домике на пляже, не упоминая никаких пикантных подробностей: как я сидела на кухонной стойке и спорила с кем-то, как он пересек комнату и встал у меня между ног.

Он не спрашивал разрешения, кажется, я ему даже не нравилась, но когда он сорвал с меня бикини, на самом деле я поняла, что я ему нравилась.

Марен сказала, что ее любимая фантазия тоже происходила в домике на пляже, но это, наверное, потому, что это было последнее место, где она видела Миллера.

А у нее всегда все связано с Миллером.

И я ее понимаю.

Вокруг кромешная тьма – середина ночи, – когда я просыпаюсь от звука расстегиваемой молнии на моей палатке. Черт. Черт, черт, черт. Сердце колотится. Я открываю рот, чтобы закричать, но ничего не выходит.

Налобный фонарь злоумышленника светит на меня, когда внутрь забрасывают рюкзак.

– Подвинься, Фишер, – ворчит Миллер, втискиваясь рядом со мной и бросая на землю спальный мешок.

– Какого хрена ты делаешь? – возмущаюсь я.

– Моя палатка рухнула, – говорит он, раздраженный вопросом. – Думаю, это из-за веса льда. Подвинься, мать твою.

Он бросает на меня спальный мешок и подушку и начинает застегивать молнию.

– Что?

– Не знаю, как тебе объяснить, – отвечает он. – У нас у всех в палатках лед, и по какой-то причине, моя рухнула под его тяжестью.

Я поднимаю глаза... действительно, с потолка моей палатки свисает лед. Но это не значит, что он будет спать в моей.

– Иди в другое место. Спи с портерами.

Выражение его лица определенно угрюмое, под глазами круги.

– У тебя действительно сложилось впечатление, что портеры спят в роскошных многоместных палатках, где есть место для еще одного человека? Подвинься, или я просто лягу на тебя сверху.

– Да, держу пари, тебе бы это понравилось, – ворчу я, медленно, неохотно признавая, что я, вероятно, единственный человек в этом походе, у которого в палатке есть место для еще одного человека, и, что если Миллер обратится к портерам, они отдадут ему свою палатку и будут спать на улице, потому что это именно такой тур – в котором клиенту лучше не предъявлять ни единой жалобы, иначе кто-то останется без работы.

Я немного отодвигаюсь, чтобы показать, насколько не рада в этом участвовать. Вот только мы оказываемся практически друг на друге, когда он устраивается. Черт. Я стараюсь прижаться к краю палатки.

– Не думаю, что ты учел вероятность того, что тебя могут зарезать во сне, если я буду твоим компаньоном по палатке.

– Если судить по твоим действиям в походе за прошедшие дни, не думаю, что ты достаточно скоординирована, чтобы зарезать меня до смерти.

Он такой раздражающий. Не знаю, почему мне хочется смеяться.

– Если ты храпишь, я тебя выгоню.

– Я определенно буду храпеть, и я хочу посмотреть, как ты умудришься выгнать меня, если я вешу в два раза больше.

Не знаю, почему меня так странно задевает тот факт, что он вдвое больше меня. Он, по сути, произнес это как угрозу, но вызвал у меня все самые худшие чувства. У меня что-то приятно сжалось в животе и у основания позвоночника. Я зажмуриваю глаза, надеясь, что смогу забыть об этом.

В мои планы не входил такой уровень близости с ним во время восхождения Килиманджаро.

– Теперь я не усну до конца ночи, – ворчу я.

– Прими снотворное. Я знаю, что ты взяла с собой.

Я смотрю на часы.

– Уже слишком поздно для этого. Я буду завтра сонной.

– Тогда поздравляю, ты уже выспалась, а я нет, так что заткнись нахрен.

Через несколько секунд его дыхание становится ровным, а через несколько минут переходит в легкий храп. Не могу поверить, что последнее слово осталось за ним. Не могу поверить, что он только что сказал мне заткнуться, после того как вломился в мою палатку, что, я уверена, является уголовным преступлением.

Больше всего я жалею, что последнее слово осталось не за мной.

– Сам заткнись, – тихо говорю я.

Я рада, что он не проснулся. Это было не самая лучшая моя реплика.

Когда я открываю глаза, первое, что я вижу, – это спящее лицо Миллера. В ранних лучах рассвета он не выглядит таким уж злым. Он выглядит… суровым, но добрым. Тень от длинных ресниц падает на высокие скулы, а трехдневная щетина окружает его мягкие губы.

Конечно, Марен влюбилась в тебя.

Слова пролетают у меня в голове прежде, чем я успеваю их удержать, и я резко сажусь.

– Проснись и пой, извращенец. И убирайся нахрен из моей палатки.

– Вот и мой маленький лучик солнца, – отвечает он. – Ты так же очаровательна в шесть утра, как и при свечах. Теперь я понимаю, почему твой отец решил свести нас, отправив тебя в это восхождение.

Я издаю звук, сочетающий в себе фырканье, смех и вздох.

– Ты думаешь, мой отец послал меня сюда, чтобы свести нас? Ты спал с моей сестрой.

– Это было целую жизнь назад. Я этого не помню, так что сомневаюсь, что и она помнит.

– Я тоже сомневаюсь, что она помнит, хотя это не имеет никакого отношения к прошедшему времени. И мой отец не мог этого хотеть. Он также не мог знать твой точный маршрут, и, что еще важнее, я на пороге помолвки.

– Твой отец ненавидит Блейка.

Мне до сих пор кажется странным, что он и мой отец – друзья. И еще более странно, что они обсуждали меня.

– Мой отец ненавидит всех. Включая тебя, скорее всего… просто он еще этого не понял. И если бы он попытался свести меня с кем-то, ты был бы последним, кого он выбрал.

Он поворачивается ко мне.

– Точно есть намного хуже.

– Я не уверена, что это правда.

Он приподнимается, подперев голову рукой.

– Серийный убийца?

– Некоторые серийные убийцы на самом деле живут счастливой семейной жизнью и совершают серийные убийства на стороне.

Он усмехается.

– Отлично. Тогда те, кто придумывают каламбуры со словом «серийный», например, называют себя убийцами хлопьев⁶, поедая при этом миску хлопьев.

Мои губы дергаются.

– Вот теперь ты ведешь себя нелепо. Очевидно, что такой человек еще хуже.

– Ну что ж, прогресс налицо, – говорит он, протягивая руку, чтобы подергать меня за хвост. – Мы нашли один тип людей, который хуже меня.

Фу. Ненавижу, какой он обаятельный. Ненавижу, как легко он завоевывает мое расположение.

– Круто, а теперь убирайся нахрен из моей палатки.

– Я думаю, ты имеешь в виду – убирайся на хрен из нашей палатки, Котенок, – поправляет он.

– Нет, я совершенно точно не имела в виду нашу палатку, потому что она не наша. Я должна одеться, а ты должен пойти и сказать им, чтобы они починили твою палатку.

– Ты уже надела свой базовый слой, – говорит он. – Ты переживешь, если я буду здесь, пока ты натягиваешь штаны и куртку. И я не думаю, что палатку можно починить. Одна из стоек сломалась.

– Тогда они могут найти тебе запасную, – отвечаю я.

Он садится и начинает доставать вещи из своей сумки. С неохотой я признаю, что он не собирается уходить в ближайшее время, так что мне нужно двигаться дальше и натянуть оставшуюся одежду. Я замерзаю, как только мое тело оказывается на воздухе.

– Ты же видела, сколько хлама им приходится таскать? – спрашивает Миллер, натягивая толстовку. – Ты правда думаешь, что они взяли с собой дополнительную палатку на всякий случай? По сути, им пришлось бы нанять еще одного человека, чтобы нести ее.

– Тогда они могут вернуться вниз и принести ее, – возражаю я.

Его губы кривятся, как у снисходительного родителя, который вот-вот поставит точку – возможно, потому, что я веду себя как избалованная маленькая принцесса, которой наплевать на то, как мои требования отразятся на других.

– Кит, я бы хотел, чтобы ты немного подумала, прежде чем настаивать на своем.

Ненавижу, когда он прав. Если я буду настаивать, то один из этих парней действительно проделает путь в двадцать четыре километра до ворот, а затем проделает путь в тридцать четыре километра до следующего лагеря.

– Это все еще моя палатка, – бормочу я, засовывая ноги в ботинки и хватая зубную щетку.

– Конечно, Котенок, – говорит он со смехом.

Я расстегиваю молнию на палатке.

– У меня определенно достаточно хорошая координация, чтобы зарезать тебя, – добавляю я, вылезая наружу. – И не называй меня Котенком.

Сегодня мы поднимемся на Лавовую башню, на высоту пятнадцать тысяч футов, чтобы акклиматизироваться, прежде чем спуститься и заночевать на более низкой высоте. По словам Джеральда, это день, когда нам всем будет сложно. Он объявляет об этом за завтраком, как будто главным событием восхождения будут не виды или трудности, а наблюдение за тем, как один из нас рухнет от отека легких.

За завтраком я насильно запихиваю в себя несколько яиц и наблюдаю за тем, как всем проверяют кислород. У Мэдди по-прежнему девяносто шесть. Это немного успокаивает мое волнение, хотя на самом деле это ничего не говорит о том, как она поведет себя в дальнейшем.

Вскоре после этого мы отправляемся в путь. Впервые с тех пор, как мы стартовали от Ворот Лемошо, выглянуло солнце. Или, точнее, впервые с начала пути мы оказались над облаками и деревьями, которые скрывали нас в тени. Когда я проснулась, мне было холодно, но вскоре я вспотела, поднимаясь шаг за шагом.

Мы перешли в альпийскую пустынную зону, где растительность почти отсутствует. Вместо нее – валуны и странные мелкие камни, сложенные один на другой. Хвостик Мэдди весело раскачивается у меня перед глазами, когда кто-то говорит, что это, скорее всего, мемориалы или места захоронений. Я подавляю очередной нервный всплеск напряжения.

Сегодня Миллер – моя тень. Когда набегают тучи и я начинаю замерзать, он протягивает мне немного своего шоколада, и это почему-то помогает. Когда мы пересекаем скользкие участки, образовавшиеся из-за дождя, он оказывается рядом со мной, чтобы убедиться, что я не упаду.

Меня раздражает, что мне это нравится, что меня это трогает, что я не могу продолжать злиться на него, хотя мне очень хочется. Меня раздражает, что я забываю, почему должна его недолюбливать, и что мне кажется, что это я несправедлива к нему, и, возможно, так было всегда.

Когда он впервые пришел к нам домой, в своих хаки, пуловере Vineyard Vines и с улыбкой и ямочками на щеках, я возненавидела его, сама не понимая, за что.

Я была невыносимо груба с ним каждый раз, когда мы оказывались в одном и том же месте, а он только ухмылялся. В конце концов, он начал в свою очередь грубить мне, побуждая меня сказать что-нибудь похуже, и улыбался еще шире, когда я это делала, как будто ценил эту мою черту.

Никто никогда не ценил ее.

Он спросил меня, куда я хочу пойти учиться, и я ответила:

– Наверное, туда, где мой дедушка не построил библиотеку.

– Это должно быть довольно легко, поскольку твои дедушки были чертовски бедны, – ответил он.

Он спросил, какой мой любимый предмет.

– Более приятные мужчины, с которыми моя сестра могла бы встречаться, – сказала я.

– Я просто рад, что это не математика или естественные науки, – ответил он, прекрасно зная, что это мои любимые предметы. – Женщинам не место в этих областях.

Он подначивал меня, и я ненавидела это. Нет, на самом деле я ненавидела то, как сильно мне это нравилось, до того дня, когда я зашла слишком далеко. Когда он дразнил меня насчет мороженого, и мы заговорили о том, что друг Марен пристает ко мне, он вдруг он вышел из комнаты, вышел из дома, сказал Марен, что ему нужно вернуться в город по причинам, которые были явно надуманными, и расстался с ней по смс тем же вечером.

Моя мать требовала рассказать, что я натворила, а сестра плакала, пока не заснула. Я настаивала на том, что не сказал ни слова, но, конечно же, это было не так. Это казалось ничем не хуже, чем миллион вещей, которые я говорила раньше, и все же какая-то часть меня задавалась вопросом, была ли в этом моя вина, не зашла ли я каким-то образом слишком далеко.

Прошло десятилетие, но я наконец-то могу признаться себе – одна из причин, по которой я так долго ненавидела Миллера, не в том, что он расстался с моей сестрой. А в том, что я чувствовал вину за свою возможную роль в этом.

Я пошатываюсь, когда ставлю ногу на камень посреди ручья. Его рука устремляется к моей пояснице.

Боже, он подошел бы Марен гораздо больше, чем Харви.

Он бы поощрял ее занятия живописью. Он был бы таким мужем, который хвастался бы своей блестящей, талантливой женой, который искал бы потрясающие каникулы для художников в Италии только для того, чтобы сделать ее счастливой. На годовщину свадьбы он отвез бы ее в Уффици или Лувр, а не просто подарил случайное ожерелье, которое он даже не выбирал сам. Он заботился бы о ней настолько, чтобы помнить о ее любимых цветах или о том, что от индийской еды у нее изжога. А Харви – нет.

– Мне очень жаль, – говорю я ему, когда наконец выхожу на твердую почву и нам предлагают сделать небольшой перерыв.

Он поднимает бровь.

– За какой из своих многочисленных проступков ты извиняешься?

Я слабо улыбаюсь и отмахиваюсь от него.

– Я знала, что пожалею о том, что завела этот разговор.

– Я просто удивлен, что ты знаешь эти слова, – ухмыляясь отвечает он, прислонившись к валуну рядом со мной. – Это тебя портеры научили?

Я показываю ему средний палец, подавляя смех.

– Неважно.

– Но если серьезно, – говорит он, потягивая из своей бутылки воду, – сегодня ты была гораздо приятнее, чем обычно, так за что ты извиняешься?

От вида того, как он пьет, меня одолевает жажда. Если и возможно иметь по-настоящему чувственное горло, то у Миллера оно такое.

– Мне жаль, что я так долго вела себя с тобой как стерва, – отвечаю я.

Он передергивает плечами.

– Это было понятно. Ты всегда стояла за Марен насмерть. Я расстался с ней, и я знаю, что она была очень расстроена.

– Она не была так уж расстроена, – утверждаю я, хотя это ложь. – Не льсти себе.

Он смеется.

– Ты невыносима, ты знаешь?

Моя семья, конечно, согласилась бы с этим.

– Кажется, я уже слышала это раньше, да. В любом случае, мне жаль, что я была так груба, и в процессе этого восхождения я понимаю, что дело было не только в том, что ты порвал с Марен. Дело в том, что ты сделал это сразу после нашего разговора в Хэмптоне, и я чувствовала себя виноватой.

На его челюсти напрягается мускул.

– Ты не была виновата.

– Но разве это случилось бы, если бы я не была такой стервой все время?

До нас доносится болтовня группы людей, идущих за нами, когда он встречает мой взгляд на одно долгое мгновение, прежде чем мы снова отправляемся в путь.

– Это не твоя вина, Кит. Даю слово.

Тогда, почему это произошло, Миллер? Он чего-то не договаривает, и мой рот открывается, чтобы потребовать ответа, сказать ему, что Марен была опустошена, но Марен не хотела бы, чтобы он знал, и правда в том, что она была не единственной, кто был опустошен, когда он ушел.

Просто она была единственной, кому это было позволено.

К тому времени как мы достигаем следующей остановки, погода меняется. Дует сильный ветер, и небо снова заволакивают тучи. Кроме того, мы находимся на ровной открытой местности, ни от чего не защищенной. Я сажусь за стол, который накрыли для нас портеры, и наливаю себе какао, тихо благодаря Миллера за то, что он сидит рядом, защищая меня от ветра.

Если мне так холодно при сорока градусах, то как, черт возьми, я справлюсь с тем, что на вершине будет на двадцать градусов ниже?

– Я очень надеюсь, что холоднее не будет, – с усмешкой говорю я Миллеру.

– Всегда семьдесят градусов и солнечно, – отвечает он, его губы подрагивают. – Разве не так говорят о Кили?

– А вы вообще готовились к восхождению? На Килиманджаро никогда не бывает семьдесят градусов, – встревает Джеральд, неспособный почувствовать иронию. Он смотрит в сторону Гидеона, который с тихим весельем наблюдает за происходящим. – Тебе действительно нужно лучше проверять свою клиентуру.

– Да, – вздыхает Гидеон, – действительно нужно.

После еще двух часов подъема, все более каменистого и почти без растительности, мы пересекаем небольшой мост и добираемся до Лавовой башни. На высоте 15 000 футов мы находимся выше любой точки в Соединенных Штатах, кроме Денали, и я это чувствую. Последние шаги наверх были медленными, напряженными и жалкими. У меня начинает болеть голова. Я бросаю быстрый взгляд на Мэдди, но она, кажется, в порядке.

– Ты как? – спрашивает Миллер, его пристальный взгляд скользит по моему лицу.

Я заставляю себя улыбнуться, оценивая его тоже.

– Ты?

– Я чувствую высоту, но я в порядке, – отвечает он. Надеюсь, он говорит мне правду. Даже такой крупный и подтянутый парень, как Миллер, может страдать от высоты, и в основном это проблема, от которой нельзя избавиться физическими упражнениями.

Он улыбается.

– Я действительно в порядке, Кит. Серьезно.

Портеры ставят для нас палатку, чтобы мы могли в ней отдохнуть, пока акклиматизируемся и обедаем. К сожалению, это снова рагу. Хорошо, что есть что-то горячее, и удивительно, что они вообще смогли приготовить что-то на этой высоте, но, Боже, я бы сейчас убила за тако и стейк.

– Мы подумываем о том, чтобы вернуться через Дубай, – говорит Лия. – Кто-нибудь из вас бывал там? Не думаю, что это безопасно.

– Это один из самых безопасных городов в мире, – отвечаю я. – Безопаснее, чем любой город в США.

– Когда ты была там? – спрашивает Миллер.

Мне не нравится его тон. Какого хрена его волнует, что я ездила в Дубай?

– Моя мама была там по работе, – отвечаю я, нахмурившись, потому что лучше не говорить на эту тему при остальных. – У нее возникли проблемы, причем, исключительно по ее вине, и ей нужна была помощь, чтобы выбраться из страны.

Миллер хмурится.

– Когда это было? Она была с Роджером с тех пор, как ты была подростком. Разве она не должна была попросить его?

Я пожимаю плечами.

– Я училась в колледже. Ничего особенного.

– Ты училась в колледже, и она заставила тебя прилететь в Дубай, чтобы вытащить ее из неприятностей, вместо того, чтобы попросить ее гребаного мужа? – требует он.

Я вздыхаю, измученная его нелогичным раздражением и этими вопросами, на которые, как он знает, я не могу дать исчерпывающий ответ в присутствии посторонних.

– Она не хотела, чтобы Роджер знал.

Он все еще недоволен.

– Ты ведь понимаешь, что на самом деле это звучит не лучше?

Я игнорирую его. Я привыкла к тому, что моя мать разваливается на части при малейших признаках проблем и требует, чтобы я все исправила. Миллер считает, что это плохо, но я смотрю на это как на прокачивание своих навыков. Теперь я знаю, как вывезти человека из другой страны, если у него украли документы. Наверняка этот навык найдет широкое применение.

Мы остаемся на Лавовой башне более часа, привыкая к недостатку кислорода, а затем, спускаемся в лагерь. На полпути к лагерю небо разверзается и начинается дождь. Мы наскоро надеваем дождевики и пончо, но они почти не помогают. Весь обратный путь я проделываю мокрой и несчастной, низко надвинув бейсболку на глаза, чтобы видеть не больше фута перед собой.

И даже издалека, когда мы приближаемся к лагерю, я вижу, что для нашей группы установлено на одну палатку меньше, чем вчера.

Черт побери. Это значит, что мы с Миллером будем жить в одной палатке до конца похода, а я очень хочу сейчас побыть одна. Я хочу нырнуть в эту палатку, раздеться полностью, вытереться насухо, протереться влажной салфеткой и одеться в одиночестве.

Мы расстегиваем молнию на палатке и одновременно ныряем в нее, оставляя снаружи только голени, чтобы грязные подошвы не попали внутрь. Я поворачиваюсь, чтобы снять ботинки, и он делает то же самое.

– Полагаю, я не смогу убедить тебя постоять снаружи, пока я переоденусь, – говорю я.

Он приподнимает бровь и смеется.

– Нет, – говорит он, полностью забираясь внутрь.

Я тяжело вздыхаю. Еще четыре чертовых дня.

– Слушай, мне нужно выбраться из всего этого дерьма, а один голый человек в палатке плюс еще один голый человек равняется двум голым людям в моей палатке, и когда один из этих людей – ты, это уравнение мне не нравится.

– Наша палатка, – отвечает он. – И ты выживешь. Если мы повернемся в разные стороны, никто из нас ничего не увидит.

Я стону, отворачиваясь от него и снимая первый из нескольких слоев.

– Это определенно та ситуация, которая приведет к оползню или землетрясению, опрокидывающему палатку, и закончится тем, что меня увидят голой.

– Если самое страшное в оползне или землетрясении – это то, что я случайно увижу тебя голой, – отвечает он, швыряя куртку и брюки в дальний угол палатки, – то ты, должно быть, сильно потеряла форму за последние десять лет.

Я смеюсь. Наверное, он прав.

Я снимаю свои промокшие носки и вздыхаю с облегчением. За ними следуют базовый слой, бюстгальтер и трусики.

– Все вещи, которые я сегодня надевала, можно выбросить, – объявляю я, проводя полотенцем по коже.

– Ты ведь взяла запасные, верно?

Я слышу движение позади себя и проверяю, не смотрит ли он, и он не смотрит, но я смотрю, а он абсолютно голый, стоит на коленях и копается в своей сумке.

Мгновение я просто пялюсь. У него самые идеальные широкие плечи, переходящие в скульптурную спину и узкую талию, и самая идеальная задница, которую я когда-либо видела в своей жизни. Господи Иисусе.

Я быстро отворачиваюсь и продолжаю вытираться. Я слишком тяжело дышу. Наверное, это из-за высоты.

– Ты что, подсматривала? – Смеясь обвиняет он.

– Ты бы хотел быть достаточно интересным, чтобы я смотрела, – отвечаю я самым ехидным голосом, на который только способна.

– Я не знал, что у тебя есть татуировка, – отвечает он.

– Ты подсматривал! – ахаю я, прижимая свитер к своей обнаженной груди, когда поворачиваюсь, чтобы взглянуть на него через плечо. Он все еще восхитительно голый. Боже мой, какая задница.

– Ты тоже, – отвечает он. – Ты все еще это делаешь. Я понимаю это по звуку твоего голоса.

Я быстро отворачиваюсь.

– Это была случайность.

– Твоя случайность длилась ужасно долго, – отвечает он.

Черт. Так и есть.

Я натягиваю сухие носки.

– Вид был таким невзрачным, что я отвлеклась.

Он просто смеется, как будто знает, что я несу полную чушь.

Что, очевидно, так и есть.

Мы забираемся в спальные мешки, когда оба полностью одеты. Дождь продолжает поливать палатку, но внутри нам тепло и сухо, и я, в общем-то, не против, что он здесь.

Он берет свой телефон.

– Ты взяла что-нибудь, чтобы скоротать время?

Я печально вздыхаю и снова тянусь к своей сумке.

– Я взяла книгу. – Заставить себя дочитать «Будущего издательского дела» во время этого восхождения казалось отличной идеей, когда я уезжала из дома, так же, как и взять с собой только полезные снэки.

Я и не подозревала, что пешие переходы, высота над уровнем моря, погода и условия сна объединятся, чтобы лишить меня всех самоограничений. Мои протеиновые батончики и скучная книга теперь кажутся худшим наказанием, хорошей поркой в конце нерадостного дня.

– Ого, – говорит он. – Ни за что не поверю, что ты хочешь это прочитать.

– Я пыталась быть ответственной. Я начну работать в финансовом отделе через неделю после возвращения.

– Похоже, мне есть, что предложить. – Он кладет свой телефон между нами. – Иди сюда. Я скачал несколько сериалов.

– Тебе не обязательно делиться. Я был идиоткой, раз не подумала об этом сама.

– Вопреки тому, что ты обо мне думаешь, – говорит он, – я не против поделиться. – На короткую секунду наши взгляды встречаются, и он смеется. – Как-то это вышло непристойнее, чем я планировал. Я просто имел в виду, что не возражаю, если мы посмотрим сериал вместе.

Поневоле я улыбаюсь и подвигаю свой спальный мешок поближе к его, чтобы мы могли вместе посмотреть «Студию 30».

– Вообще-то это мой любимый сериал, – признаюсь я.

Он снова смотрит на меня.

– Почему-то меня это не удивляет.

– Почему? Потому что главный герой немного злой и циничный?

– Нет, Котенок, – говорит он с мягкой улыбкой, – потому что это и мой любимый сериал.

Два часа спустя раздается звонок на ужин, и мы, натянув оставшуюся одежду, направляемся в палатку-столовую.

Ужин – это самое оживленное время дня, у всех нас кружится голова от облегчения, что подъем преодолен, и мы слишком измучены, чтобы соблюдать осторожность, как это было бы при обычных обстоятельствах.

Темы разговоров варьируются от того, что нас ждет впереди, до странных личных историй. Я уже знаю об этих людях то, чего не знаю о своих коллегах, и то, что, возможно, мне не следует знать: что Лия однажды переспала с кузеном – они оба были пьяны, и было темно; что сестра Миллера однажды убедила парня оставить служение священником, а потом бросила его; что Стейси однажды сбила своей машиной пешехода. Я рассказала им, что Чарли, мой милый, но абсолютно придурковатый сводный брат, однажды встречался с девушкой и ее мамой одновременно.

Сегодня вечером Стейси рассказывает нам историю о том, как Мэдди хотела стать певицей, когда была маленькой, и как они не могли заставить себя сказать ей, что у нее нет слуха.

Мэдди закатывает глаза.

– Спасибо, что поделилась этим со всеми, мама. И я, кажется, хотела стать актрисой.

– Я знаю одну девушку, которая уехала в Голливуд, чтобы стать актрисой, – весело говорит Лия, – но в итоге стала работницей секс-индустрии. Потом у нее обнаружили ВИЧ. Я понятия не имею, чем она сейчас занимается.

Она смеется, но никто больше не поддерживает ее смех.

– А ты кем хотела стать, когда была маленькой, Кит? – спрашивает Стейси, заполняя неловкую тишину.

Моя улыбка увядает. Я не хотела быть певицей или актрисой. Я хотела заниматься тем, что требует интеллекта и настойчивости, а не везения, а значит, у меня нет оправданий.

С самых ранних лет я хотела стать врачом, но если я скажу об этом, кто-то наверняка спросит – Почему ты просто не пошла в медицинскую школу? И тогда мне придется ответить – Я пошла. Это очень болезненный разговор, который я не хочу вести.

– Певицей, – отвечаю я.

Миллер приподнимает бровь. Думаю, он знает, что я солгала. Я очень надеюсь, что он не спросит, почему я это сделала.

Когда мы возвращаемся в палатку, то снимаем куртки и штаны и вешаем их на импровизированную веревку, которую Миллер умудрился натянуть в палатке.

– Ты уверена, что тебе не нужно снова полностью раздеться? – спрашивает Миллер, когда я забираюсь в свой спальный мешок.

– Уверена. – Я хмуро смотрю на него, покусывая нижнюю губу. – Эй, когда вернешься, можешь не упоминать ни о чем из этого?

Он складывает подушку пополам и поворачивается ко мне, выгнув бровь и не в силах сдержать ухмылку.

– Ты имеешь в виду тот факт, что ты так отчаянно хотела увидеть меня голым?

– Да, в основном это, – сухо отвечаю я. – Блейк не какой-то сумасшедший ревнивец, но, вряд ли он воспримет это спокойно.

– Ах, да, Блейк. Когда именно состоится эта предполагаемая помолвка?

Я прищуриваюсь.

– Перестань произносить его имя, как издевку. Ты его даже не знаешь.

– Вообще-то я его действительно знаю, – говорит он. – Он учился в Эндовере на год младше меня.

Наверное, я должна была это знать, и мне немного стыдно, что я не сообразила раньше.

– То есть ты хочешь сказать, что неприязнь в твоем голосе вызвана твоими поверхностными впечатлениями о старшекласснике пятнадцатилетней давности? Это кажется справедливым.

Он ложится на спину и смотрит в потолок палатки.

– Я не испытываю неприязни к Блейку. Он хороший парень и, насколько я помню, играл в лакросс в колледже, так что он обеспечит вашему будущему отпрыску ту координацию, которой тебе, похоже, не хватает.

Я борюсь с улыбкой, показывая ему средний палец.

– У тебя определенно появляется особая интонация, когда ты произносишь его имя.

– Я просто не уверен, нравится ли он тебе, и твой отец тоже. Он говорит, что ты решила удовлетвориться меньшим.

Я закатываю глаза.

– Да, я обязательно прислушаюсь к мнению о моем выборе мужчины, у которого сейчас разваливается третий брак.

Миллер проводит рукой по волосам и смеется, но в его смехе нет особой радости.

– Я думал, ты будешь возражать по существу, а не оспаривать компетенции мужчины, который дал такую оценку. Знаешь, мы здесь уже четыре дня, а ты ни разу не упомянула Блейка.

– А я должна была? Я должна была сказать – Эй, Миллер, давай я расскажу тебе о своем горячем парне, пока мы совершаем восхождение?

– Нет. К тому же он не такой уж и горячий. Но это в человеческой натуре – вспоминать любимого человека, когда его нет рядом. Упомянуть о путешествии, в котором вы были, или о чем-то забавном, что он сказал.

Я хмурюсь. Я упоминала о поездках, в которые ездила с Блейком. У меня был целый разговор с Мэдди об Ангилье. Я просто не упоминала Блейка, потому что с ним не было связано ничего интересного… но произнести этого вслух – все равно, что признать его правоту.

– У меня не очень увлекательная жизнь, – говорю я ему. – Проблема в этом, а не в Блейке. Мне нечего обсуждать.

– Разве ты не была совсем недавно на Неделе моды в Париже с редактором Elite? – спрашивает он. – И разве не ты позировала в прошлом году на Сент-Барте с кучей лауреатов премии Оскар?

Я хочу сказать, что позировать для фото – это не обязательно захватывающе, но суть остается в том, что да, на первый взгляд, я веду невероятно увлекательную жизнь.

Так почему же она не увлекает меня?

– Твоя жизнь чертовски хороша по сравнению с жизнью большинства людей, Кит. Если бы ты была без ума от парня, он был бы частью этой жизни.

Фонарь, который мы подвесили к потолку, раскачивается от порывов ветра, сотрясающих палатку. Я смотрю на него, обдумывая ответ.

– Послушай, здесь важен фактор времени. Я хочу детей, и у Марен были проблемы, так что, возможно, и у меня тоже будут. И не факт, что безумная влюбленность в кого-то приведет к лучшему результату. Мои родители – прекрасный тому пример.

Он поворачивается ко мне, больше не улыбаясь. Между его бровей пролегает морщинка беспокойства.

– Это нечто большее, чем математическое уравнение, в котором вычисляются твои шансы на успех, Кит. Разве ты никогда не сходила с ума по кому-то так сильно, что весь остальной мир, казалось, бледнел по сравнению с ним?