Текст книги "Моя любимая ошибка (ЛП)"
Автор книги: Элизабет О’Роарк
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 19 страниц)
Глава 3
Кит
Автобус замедляет ход, когда мы сворачиваем на усаженную деревьями аллею, а затем останавливается перед воротами курорта, где мы проведем последнюю ночь в роскоши перед тем, как отправиться в горы. Я выхожу, намеренно подрезав Миллера, и в шоке замираю.
Палатки. Все, что я вижу, – это палатки. Конечно, это хорошие палатки, на платформах, но все равно это чертовы палатки.
Я так резко останавливаюсь, что сзади в меня кто-то врезается, и, естественно, это Миллер. Он протягивает руку и хватает меня за талию, чтобы я не упала вперед, и на полсекунды моя спина оказывается прижатой к его очень твердой груди, а его невероятно большая рука плотно обхватывает мой живот и половину бедра.
Я высокая девушка. Нужно быть очень крупным мужчиной, чтобы по сравнению с ним я почувствовала себя миниатюрной. Во мне вспыхивает крошечное желание, прежде чем я успеваю его подавить. Если понадобится, я буду ходить на терапию десятилетиями, чтобы забыть о случившемся.
– Я очень надеюсь, что ты сможешь идти в гору немного лучше, чем выходить из автобуса, – говорит Миллер, отпуская меня, – или восхождение на Килиманджаро станет мучительным для всех, кто будет идти позади тебя.
Я до скрипа сжимаю челюсти и ухожу с дороги. Если сзади будешь идти ты, я приложу все усилия, чтобы сделать это невыносимым.
Из самой большой палатки выходят одетые в белое сотрудники и выстраиваются в шеренгу, чтобы поприветствовать нас. Каким-то образом они, кажется, уже знают, кто из нас кто… приятный штрих, да, но я бы с радостью обменяла это на настоящий гостиничный номер.
На номер с дверью.
– Мисс Фишер? – спрашивает улыбающийся мужчина. – Пойдемте. Я провожу вас в ваше жилище.
Он подводит меня к одной из палаток, открывает створки и закрепляет их по бокам, после чего жестом приглашает меня войти.
Внутри есть ванная комната и кровать с балдахином, затянутая москитной сеткой. На самом деле это довольно мило, если вы человек, который не беспокоится о том, что его убьют. Однако я из Нью-Йорка, поэтому мысли о том, не умру ли я, занимают примерно пятьдесят процентов моего бодрствования.
Сотрудник показывает мне, как пользоваться душем, и объясняет, как закрыть палатку – способ, который не остановит никого с большими пальцами. Когда он уходит, я сразу же иду к кровати и откидываю покрывало, чтобы обнаружить то, что кажется удручающе неудобным для сна. Дома я сплю на матрасе с регулируемой температурой, который поднимается и опускается, на простынях, которые моя мама заказывает из Франции, а это… очень далеко от привычного.
Я не всегда была такой. С Робом, моим бывшим, я была другой, но тогда я была моложе. С каждым годом я становлюсь все менее гибкой, все менее способной к переменам.
Я: Ты сказал, что это пятизвездочный отель. Это не так.
Папа: Пять звезд – понятие относительное. Я уверен, что ты выживешь. Тебе и твоей сестре не мешало бы узнать немного о том, как живет другая половина мира.
И это говорит мужчина, который вернет джин-тоник, если к нему прилагается ломтик лайма, а не огурца, и который купил частный самолет в порыве раздражения после того, как на рейсе, которым он летел, не оказалось раскладывающихся кресел.
Я: Это ПАЛАТКА. Здесь нет ДВЕРИ. Когда меня убьют в моей постели, я буду считать тебя ответственным за это.
Папа: Когда ты умрешь, ты не сможешь никого привлечь к ответственности. Технически.
Со стоном я плюхаюсь на то, что, как я молюсь, является только что выстиранным одеялом, чтобы похандрить.
Да, я вроде бы знала, на что иду, но это ударило по мне с новой силой. Потому что я привыкла к определенному образу жизни. Я привыкла к утреннему протеиновому коктейлю, пищевым добавкам, ледяному полотенцу с ароматом эвкалипта после тренировки в своем шикарном спортзале. Я привыкла к тонким швам на простынях, которые невозможно почувствовать, и к долгому горячему душу с моим средством для тела с ароматом розы, за которым следует шестиступенчатая процедура по уходу за кожей.
И я понимаю, что в ближайшие несколько дней у меня не будет ничего из этого, но что, если я больше не могу существовать без них? Что, если я не смогу спать без матраса с регулируемой температурой и идеально гладких простыней? Что, если я не смогу переваривать пищу, если мой кишечник взбунтуется против всего с содержанием крахмала? Страдать бессонницей уже достаточно плохо, как и обделаться на глазах у всех, но сделать это на глазах Уэста?
Эта участь хуже смерти.
Я сажусь.
Я не могу этого сделать. Просто не могу. Есть семь других маршрутов, и у меня есть деньги. Должен же быть способ изменить это.
Воодушевленная, я выхожу из палатки и пересекаю территорию, на которой царит оживление из-за прибытия второго автобуса. Парочки, улыбаясь, идут рука об руку. Думаю, они знали, во что ввязываются, когда речь заходила о ночлеге.
Я вхожу в большую палатку, с одной стороны которой находится что-то вроде столовой, а с другой – сотрудники за стойкой.
– Привет, – говорю я со своей самой обаятельной улыбкой. – Я хотела бы узнать, могу ли я поменять группу и пойти по другому маршруту?
Две женщины за стойкой смотрят друг на друга, приподняв брови. Их плечи одновременно опускаются.
– Я не знаю, что сегодня происходит, – говорит та, что пониже ростом. – Никто никогда не просит сменить тур так поздно, никогда, а вы уже вторая за час.
Мой желудок сжимается. Неужели Миллер попросил перевести его в другую группу из-за меня? Как невероятно оскорбительно. Я единственная, кому позволено злиться. И, Боже, было бы просто ужасно, если бы я сменила маршрут только для того, чтобы обнаружить, что Уэст тоже там.
– Кто-то сменил группу? Вы знаете, кто? – спрашиваю я.
– Пара только что перешла на маршрут Мачаме, – говорит она. – Так что если вы идете по этому маршруту, у нас могут быть свободные места на Лемошо.
Черт. Я качаю головой.
– Я надеялась перейти с маршрута Лемошо. Можно как-то добавить человека на Мачаме? Я с удовольствием доплачу.
Она улыбается, но ее глаза говорят, что гребаные богачи с Запада готовы тратить деньги на что угодно.
– Мне очень жаль, – отвечает она. – Это просто невозможно. Нам придется перебрасывать портеров3 с одного маршрута на другой, а поскольку маршрут Лемошо занимает на два дня больше времени, они не смогут отдохнуть между восхождениями.
У меня возникает искушение сказать, что мне не нужны портеры, что я могу сама нести свои вещи или обойтись меньшим количеством, но кого я обманываю? Я стою здесь со свежей укладкой, в дизайнерской футболке, которая у меня есть в пяти цветах, потому что она не раздражает мою кожу. Никто не поверит, что в этом путешествии мне понадобится помощь меньше, чем другим. Даже я сама в это не верю, а я способна обмануть себя в очень многом.
– Хорошо, – говорю я, тяжело сглатывая. – А есть ли здесь обслуживание в номерах? Я не видела меню.
Она качает головой с еще одной извиняющейся улыбкой.
– Лучше не есть в палатке – это привлекает животных.
Я сглатываю. Я не собираюсь с этим спорить. Поход на гору Кили с Уэстом может быть судьбой хуже смерти, но не смерти от нападения льва.
Женщина направляет меня в столовую. Я с досадой обнаруживаю там Деб и Дэниела, когда несу свой салат к столу. Дэниел снова смеется над тем, что я даже не знаю, по какому маршруту иду, а затем рассказывает, насколько Мачаме лучше, чем Лемошо.
– Намного быстрее, – говорит Деб. – Но не все могут выдержать такой быстрый подъем.
– Меня беспокоят дни без душа, – говорю я со смехом, хотя мне не до шуток. Это будет тяжело, и я злюсь на отца за все это.
Интересно, что сказал бы Роб, если бы мог увидеть меня сейчас, взбешенную тем, что папа заставил меня отправиться в эту дорогую незабываемую поездку, за которую мне не пришлось платить. Я представляю его с широкой улыбкой и нагретой солнцем кожей, удивленно приподнявшим бровь, забавляющимся даже в тот момент, когда он ставил бы меня на место.
Он, наверное, сказал бы мне, что я превращаюсь в неприятную версию Марен, и, наверное, он был бы прав. Я всегда была худшей версией Марен, и, возможно, именно поэтому меня так сильно задело, когда Миллер расстался с моей сестрой.
Ведь она в сто раз лучше меня, а он решил, что даже ее недостаточно.
Когда я возвращаюсь в палатку, я отправляю свои последние сообщения, так как не уверена, как будет развиваться ситуация с Интернетом дальше.
Я: Знаешь, что сделало бы эту поездку лучше? Если бы кто-то не украл у меня Umbrellas in Paris.
Марен: Это моя помада. Но да, я слышала, что красивый красный цвет губ помогает при восхождении на гору. Именно поэтому многие сейчас покоряют Эверест. Жаль, что у тебя ее больше нет.
Я пишу маме, прося ее сообщить всему миру, что в моей смерти прошу винить отца. Она отвечает, что, скорее всего, обвинит его, независимо от того, произойдет это или нет, а затем спрашивает, могу ли я позвонить ей, потому что она не помнит пароль от своего расчетного счета.
Когда с этим покончено, я звоню Блейку по видеосвязи – именно так проходит большая часть наших отношений, поскольку он делит свое время между Вегасом и Нью-Йорком.
Я не возражаю против расстояния, и мне нравится, что мы справляемся с этим без драмы и ревности, которые так часто сопровождают отношения моей матери. Когда я разлучалась с Робом, мне всегда было больно. Я предпочитаю отсутствие боли.
Блейк отвечает на звонок и откидывается в кресле. Я бы назвала его в целом красивым – приятные черты лица, красивые волосы – лицо человека, который мог бы стать ведущим новостей. Каждый раз, когда я иду по аэропорту, я вижу, как минимум, десять мужчин, которые на полсекунды кажутся мне Блейком.
– Вот и ты, – говорит он. – Я собирался позвонить тебе сегодня вечером. – Блейк не из тех, кто задумывается о таких вещах, как разница в часовых поясах. Это не со зла. Просто ему никогда не приходилось думать о ком-то, кроме себя.
– Мое время опережает твое на одиннадцать часов, – напоминаю я ему. – Через одиннадцать часов я начну восхождение.
– Вот дерьмо, серьезно? – спрашивает он. – Я предполагал, что у тебя будет лондонское время.
Если бы он позвонил даже в это время, сейчас была бы глубокая ночь, но нет смысла спорить.
– Как дела? – спрашивает он.
Я растягиваюсь на кровати, поправляя ногой москитную сетку.
– Ну, мой пятизвездочный отель – это палатка, так что я не испытываю оптимизма по поводу роскоши предстоящих восьми дней. И ты ни за что не догадаешься, кто здесь. Миллер Уэст. Он практически жил с нами целое лето в Хэмптоне, пока встречался с моей сестрой, приезжал к ней каждые выходные, а потом бросил ее по смс.
Блейк смеется.
– Значит, еще один твой смертельный враг?
– Да. Мы уже три раза поссорились, а восхождение еще даже не началось. Не думаю, что смогу выдержать с ним целую неделю.
– Смени группу, – говорит Блейк, и я борюсь с раздражением. Он склонен решать проблемы, которые я не просила решать, способами, которые не так просты, как он пытается представить.
– Поездка уже оплачена, и она дорогая, около десяти тысяч. Я не могу выбросить десять штук на помойку, потому что мне не нравится этот парень.
Блейк пожимает плечами, как будто десять тысяч ничего не значат. Наверное, так оно и есть, но смена группы также означает, что придется искать альтернативные варианты в последнюю минуту и только те, в которых осталось место, и, возможно, менять рейс домой. Это требует слишком больших усилий для неприязни, испытываемой к одному человеку в группе. И сейчас у меня запланировано восхождение с компанией, которая считается самой комфортной из тех, что совершают восхождения на Кили, и я уже жалуюсь. Сомневаюсь, что более дешевая компания сделает меня счастливее.
– Послушай, подойди к стойке регистрации и протяни кому-нибудь хрустящую двадцатидолларовую купюру, и, возможно, ты сможешь заставить их сделать все, что тебе нужно.
Я морщусь. Он говорит как придурок, который думает, что может купить кого угодно и что угодно, – дома таких людей я ненавидела. Мой отец, наверное, сказал бы, что мне не стоит выходить замуж за мужчину, который уже проявляет первые признаки нарциссизма, но, очевидно, у моего отца тоже не самые верные суждения – посмотрите, куда они завели меня сейчас. К тому же, он однажды решил жениться на моей маме.
Блейк нашел пару домов, которые он хочет, чтобы мы посмотрели, когда я вернусь в Нью-Йорк. Он уже давно настаивает на том, чтобы мы съехались, и, хотя я сопротивлялась его желанию переехать в пригород, он, наверное, прав: там будет проще, когда у нас появятся дети. Мы обсуждаем ресторан, в который оба хотим сходить, а потом я напоминаю ему, что приближается крайний срок регистрации на наш следующий марафон. Большую часть тренировок нам придется проводить отдельно, но, по крайней мере, мы сможем посочувствовать друг другу после наших долгих пробежек.
– О, черт, – говорит он. – Ты серьезно?
Я вздыхаю.
Блейк, мы обсуждали это. Мы выбрали отель, я уже зарегистрировалась. – Я неделю изучала эту поездку, и тогда он был полон энтузиазма. Теперь он ведет себя так, будто слышит об этом впервые.
– Ты знаешь, сколько туда лететь? – спрашивает он. – Это за гребаным полярным кругом.
Я сжимаю переносицу. Да, я знаю, сколько потребуется перелетов. Я показывала тебе рейсы. Я рассказывала тебе о поездке на поезде. И ты, блядь, согласился.
– Правильно, именно это и делает его таким крутым. Двадцать четыре часа солнца, белые медведи. Что может быть более запоминающимся?
– Слушай, если тебе действительно нужно что-то особенное, давай запишемся на Лондонский марафон. Прямой перелет. Туда и обратно.
Я хочу чего-то волшебного, чего-то захватывающего, потому что моя жизнь довольно скучна. Нет ничего плохого в том, чтобы пробежать через Лондон, но это не то, что мы обсуждали. Это не двадцать четыре часа солнца и наблюдения за белыми медведями, а также поездка в город, где забыли о времени. Но успешный брак подразумевает компромисс. Это нормально, что он не хочет этого делать. Просто хотелось бы, чтобы он, черт возьми, сказал об этом до того, как я потратила столько сил на подготовку.
– Ладно, – говорю я, стиснув зубы, чтобы сдержать разочарование. – У меня не будет интернета всю следующую неделю, так что не мог бы ты выяснить все подробности?
Он с готовностью соглашается, так же, как он согласился на марафон в Норвегии в ноябре, поэтому я не задерживаю дыхание, когда мы заканчиваем разговор.
Еще рано, но делать особо нечего, и я забираюсь в постель. Простыни грубые и слишком теплые, и это верх роскоши по сравнению с тем, что мне предстоит пережить в течение следующей недели. Что, если я не смогу приспособиться? Что, если каждую ночь меня будет мучить бессонница из-за зуда и мелких раздражений, а мое тело окажется слишком мягким и изнеженным, чтобы справиться со спальным ковриком на твердой земле?
И все это только для того, чтобы написать статью для отца, прекрасно понимая, что он вряд ли ее опубликует.
Может, именно эту цель он преследует – преподать мне загадочный урок, который, как он надеется, я усвою по ходу дела.
А Миллер Уэст будет все это время злорадно наблюдать, как я справляюсь с этим.
Глава 4
Кит
ДЕНЬ 1: ВОРОТА ЛЕМОШО – МТИ МКУБВА
От 7500 футов до 9200 футов
На следующий день я встаю совершенно не выспавшись. Я всегда была такой – скажите мне, что важно хорошо отдохнуть, и я гарантирую, что буду лежать без сна, уставившись в потолок, до рассвета.
Я надеваю шорты и футболку и иду на ресепшн выпить кофе, все еще ошеломленная тем, что я здесь и действительно делаю это. И все ради того, чтобы полюбоваться видом, который мне совершенно безразличен, видом, который я могу получить, набрав в Гугле фразу «фотографии горы Килиманджаро». На самом деле, это будет лучший вид. Есть пятидесятипроцентная вероятность, что, когда мы поднимемся, вершина будет затянута дымкой, и мы все равно ничего не увидим.
Папа заставляет меня сделать это, чтобы я могла жить дальше – даже если это будет означать, что я буду жить дальше с Блейком. Но это дурацкое восхождение не поможет мне забыть прошлое. Оно не поможет мне забыть Роба. Ничто не поможет.
Еще достаточно рано, чтобы кофейная станция была пуста… ну, кроме Миллера. Какого хрена?! Он не брился с утра и выглядит несправедливо привлекательно. Ему все чертовски идет. Он наполовину грек, а значит, всегда немного загорелый. Светло-каштановые волосы и ореховые глаза еще больше подчеркивают это. Сейчас разгар зимы, а он выглядит так, будто только что вернулся из круиза по Средиземному морю. Тем летом в Хэмптоне меня это чертовски раздражало – я каждый день старалась загореть, даже если мне не следовало этого делать, а Миллер, после недели работы в офисе отца выглядел так, будто это он был в отпуске.
С другой стороны, все в нем меня раздражало. Его привлекательность, его ухмылка, его острые реплики. Его существование.
Его взгляд падает на шорты для бега, которые я надела, чтобы прийти сюда.
– Ты же не собираешься идти в этом, верно?
Я закатываю глаза.
– Это говорит мужчина, который вчера был в костюме.
Он дует на свой кофе.
– Ты немного зациклилась на костюме, не так ли?
Я отворачиваюсь от него, чтобы налить себе чашку.
– Я не зациклилась ни на чем, кроме того, чтобы избегать тебя.
– Еще не поздно отказаться, – тихо говорит он.
– Не беспокойся обо мне, – отвечаю я, глядя на него через плечо. – Побеспокойся о себе.
– Я планировал беспокоиться о себе, – ворчит он, направляясь к выходу, – а теперь, похоже, мне придется беспокоиться о нас обоих.
Я добавляю в кофе немного молока и вздыхаю. Дома у меня очень навороченная система для приготовления экспрессо и протеиновым порошком. Я скучаю по своей системе. Я скучаю по своим правилам. Не знаю, почему отец считает, что моя жизнь должна постоянно сотрясаться, как снежный шар, в то время как его жизнь так же упорядочена, если не больше.
И если он считает, что я до сих пор не забыла Роба, то позволить мне остаться дома и планировать свадьбу с кем-то другим было бы лучшим подтверждением, чем отсутствие душа и отмораживание задницы в течение недели.
Я, надувшись, отхлебываю кофе, а потом возвращаюсь в палатку и неохотно открываю чемодан.
Для восхождения я возьму с собой только легкий рюкзак с закусками, водой и фотоаппаратом. Все остальное отправится в отдельную сумку, которую понесет портер, а мой чемодан и несколько чистых вещей останутся здесь на хранение.
Я разрываюсь между страхом, что взяла слишком много, и страхом, что взяла слишком мало. Трудно испытать большее разнообразие погоды и температуры, чем то, которое мы переживем во время этого восхождения, поднимаясь от тропических лесов к северным. Дождь гарантирован, как и тропическая жара в начале восхождения. Снежные и пыльные бури также вполне возможны. Здесь сейчас восемьдесят градусов4, а на вершине – минус двадцать пять5.
Иными словами, мне нужно собрать вещи практически на все случаи жизни, но при этом не превысить четырнадцати килограммов.
Я переодеваюсь в туристические штаны, ботинки и футболку, затем надеваю гетры на ботинки и низ штанов, чтобы они меньше пачкались. В рюкзак я кладу дождевик, бутылки с водой, несколько протеиновых батончиков и соли магния.
У меня есть все, что мне сказали взять с собой, но, тем не менее, я чувствую себя совершенно неподготовленной.
– Как спалось, мисс? – спрашивает портер, пришедший за моими вещами.
– Я нервничаю, – признаюсь я.
– Нервничать – это хорошо, – говорит он. – Самонадеянные люди терпят неудачу.
Миллер самонадеян. Невероятно высокомерен. Это меня немного подбадривает – единственным положительным моментом всего этого восхождения будет момент, как он на полпути повернет назад.
Снаружи нас ждет автобус к воротам Лемошо, и его уже окружает небольшая группа людей, гораздо более увлеченных восхождением, чем я.
Это семья из четырех человек: Адам и Стейси Арно со своими детьми, двадцатилетними Алексом и Мэдди. Я и Миллер, очевидно, две одиночные палатки в экспедиции, и, наконец, Джеральд и Лия, которых я видела вчера в автобусе и которых я приняла за отца и дочь или даже дедушку и внучку, пока он не схватил ее за задницу минуту назад.
Также есть тридцать два портера. Четыре портера на человека кажутся излишеством, но портер должен нести свои вещи, сумку для каждого из нас плюс палатки, продукты, посуду и кухонные принадлежности.
Кроме того, на верх автобуса грузят настоящий туалет, что повышает мой уровень беспокойства.
– Не волнуйся, – говорит Стейси рядом со мной. – Он будет в палатке.
На самом деле это не помогает. Мне не нужен Миллер, стоящий у палатки и громко комментирующий, как долго я там нахожусь.
Интересно, смогу ли я продержаться неделю?
– К концу восхождения мы узнаем друг друга по-настоящему хорошо, – говорит Джеральд, слегка хлопая меня по плечу и поглаживая свою заросшую сединой бороду. – Ты привыкнешь к этому, малышка.
Я подавляю желание сказать ему, куда он может засунуть эту снисходительную малышку, кроме Миллера, он определенно будет тем человеком, которого я возненавижу в этом восхождении. За те пять минут, что мы здесь стоим, он несколько раз упомянул о своих предыдущих подъемах на Кили и дал всем непрошеные советы. Он даже портерам дает советы, черт возьми.
– Ты уверена, что не забыла лекарства от эпилепсии? – спрашивает Стейси у Мэдди.
– Да, мам, – отвечает Мэдди, закатывая глаза. – В пятидесятый раз.
– Знаешь, эпилепсию можно полностью вылечить с помощью кето-диеты и техник осознанности, – сообщает Лия, подружка Джеральда. – Это гораздо лучше, чем загрязнять организм лекарствами.
Все, что она говорит, – абсолютная чушь, так что я, возможно, поторопилась с выбором того, кого я буду ненавидеть больше всего в этой походе. Мне потребуется время, чтобы определиться.
Гидеон, главный портер, подходит к нам с планшетом, и Миллер протягивает ему руку.
– Миллер Уэст, – говорит он. – Приятно познакомиться.
Я закатываю глаза. Чертов Миллер. Даже в Танзании он устраивает всю эту чушь с «парнем из народа». Он покорил всех членов моей семьи за считанные секунды, когда Марен впервые привела его домой. Я была единственной, у кого возникли подозрения. Если бы я сомневалась в нем чуть дольше, я могла бы избавить ее от боли.
Я машу рукой.
– Я Кит Фишер.
Он переводит взгляд между нами.
– А, Нью-Йорк. Вы приехали вместе?
Конечно, ему интересно. Потому что какова вероятность того, что два человека из Верхнего Вест-Сайда решат совершить восхождение на Килиманджаро одновременно и в рамках одного тура?
– Нет, – говорим мы в унисон, с одинаковой горячностью.
Улыбка Гидеона меркнет, затем вновь обретает силу. Он жестом показывает на открытую дверь автобуса.
– Ладно, тогда отправляемся. К концу подъема вы станете друзьями.
В сложившихся обстоятельствах это звучит, скорее как угроза, чем как обещание.
Когда все проходят регистрацию, Гидеон встает на первую ступеньку автобуса, чтобы привлечь наше внимание.
– Мы готовы? – кричит он, в его голосе смешались энтузиазм и команда. Он достаточно любезен, но еще он говорит нам, что нам лучше сесть в этот чертов автобус и радоваться, что он есть.
Мне это нравится. Это значит, что он может сказать Миллеру и Джеральду, чтобы они держали язык за зубами.
Еще через несколько минут мы отправляемся в путь по длинной грунтовой дороге, по обеим сторонам которой идут люди – в основном женщины, несущие корзины, в платьях, которые я ожидала бы увидеть в пасхальное воскресенье примерно в 1980 году: розовые, желтые, светло-зеленые. Высокая трава вскоре превращается в искривленные деревья и пальмовые кусты, создавая навес, который погружает нас в тень, становящуюся все более густой. К тому времени, когда мы подъезжаем к воротам Лемошо, заполненным людьми и автобусами, мы оказываемся в тропическом лесу.
– Посмотри, там обезьяна! – визжит Стейси, сжимая руку сына и указывая на крышу открытого навеса, под которым Гидеон велел нам подождать, пока взвесят наши сумки.
– Мам, – говорит он, поднимая бровь и улыбаясь мне поверх ее головы, – вся крыша кишит обезьянами. Ты же не планируешь делать это всю поездку?
Я лезу в рюкзак за телефоном, и Джеральд тут же оказывается рядом со мной с очередным непрошеным советом.
– Держи свои конфеты закрытыми, детка, – предупреждает он, кивая на обезьян, бегающих по ветвям деревьев и навесу. – Они их украдут.
– Я не брала с собой конфеты, – ледяным тоном отвечаю я.
И не называй меня деткой.
– О-о-о, ошибка новичка, – говорит он, подмигивая. – Не волнуйся. Может быть, я смогу тебе помочь.
Миллер подходит ко мне и кладет руку на плечо собственническим жестом.
– Я уверен, что с ней все будет в порядке, – говорит он. Как бы мне ни хотелось сбросить его руку, я не делаю этого, потому что Джеральд тоже заметил этот жест и направился в сторону Мэдди.
– Уф. Теперь он решил приударить за двадцатидвухлетней девушкой.
– Ее отец рядом, – говорит Миллер, опуская руку. – Сомневаюсь, что у него что-то получится.
– Кстати, об отцах, – говорю я, отступая в сторону, чтобы встретиться с ним взглядом, – как получилось, что у тебя оказалась контактная информация моего отца?
Помимо того, что Миллер давно стал смертельным врагом моей семьи, он еще и как бы выпал из обоймы нью-йоркского общества. Я полагала, что в конце концов он присоединится к West, Keyes and Greenberg, мощной юридической фирме, которую основал его дед, но этого не произошло, и, если не считать случайных появлений на свадьбах, в остальном он исчез.
Миллер приподнимает одну идеальную бровь.
– У тебя сложилось впечатление, что, если я не посещаю еженедельные манхэттенские вечера по сбору средств, я не смогу получить чей-то номер телефона, если он мне понадобится?
– Ну, наверное, я должна была догадаться, раз у тебя хватило связей, чтобы выяснить, что я вообще сюда приеду.
Его ноздри раздуваются.
– И что это должно означать?
Я раздраженно фыркаю.
– Не может быть, чтобы ты случайно решил совершить восхождение на гору Килиманджаро одновременно со мной, в одной группе и по тому же маршруту. Кто-то должен был сказать тебе, и ты решил тоже сделать это по причинам, которые пока неясны, но, вероятно, связаны с тем, чтобы сорвать мой подъем.
Он смеется.
– Твоя самонадеянность не перестает меня удивлять, Котенок. Неужели ты действительно веришь, что ты – женщина, которую я едва знал десять лет назад, настолько важна для меня, плохо это или хорошо, что я пролечу семь тысяч миль и буду неделю карабкаться в гору?
Полагаю, он прав.
– Не называй меня Котенком. Думаю, мне довольно легко представить, что у тебя полно свободного времени и ты бесконечно мелочен. В конце концов, у меня достаточно доказательств последнего.
– То, что я расстался с твоей сестрой, не делает меня мелочным, – отвечает он, отворачиваясь. – И, если кто-то здесь кого-то преследует, то это ты преследуешь меня.
Он уходит прежде, чем я успеваю сформулировать ответ, не то чтобы он у меня был. Потому что, несмотря на то, что это безумное предположение, я не только не хочу быть здесь, но и явно не имею никакого отношения к бронированию этого восхождения, мне кажется, что меня поймали на чем-то, хотя я не совсем понимаю, на чем.
Вскоре Гидеон подзывает нашу группу к воротам, которые представляют собой настоящую деревянную арку, достаточно высокую, чтобы под ней мог проехать грузовик.
Портеры, собравшись вместе и сложив сумки на землю перед собой, начинают что-то петь для нас на суахили. Единственные слова, которые я могу разобрать, – это «Килиманджаро» и «хакуна матата», поэтому я предполагаю, что подпевать нам не следует.
Джеральд хлопает в ладоши, как будто это праздник, а Лия исполняет неловкий танец, который, как я полагаю, она считает «африканским стилем». Мне хочется посмотреть на Миллера, чтобы убедиться, что он тоже морщится, но я отказываюсь. В ближайшие восемь дней между нами не будет никаких дружеских отношений, если мне есть что сказать по этому поводу.
Когда песня заканчивается, Гидеон ведет нас к знаку, обозначающему расстояние до каждого лагеря на пути к вершине. Сколько тысяч или миллионов людей читали этот знак, испытывали такой же трепет надежды и ужаса? Я не хочу чувствовать себя частью чего-то, но я, все равно, часть чего-то.
Мы отправляемся по грунтовой тропе, со всех сторон окруженной густыми зелеными деревьями, флора больше похожа на ту, что можно увидеть на Гавайях или в Коста-Рике, чем на гору, которая будет покрыта снегом, когда мы достигнем ее вершины. Несмотря на тень, я вскоре начинаю потеть. Я затягиваю хвост, стараясь, чтобы шляпа не сползла на глаза. Мой спортивный бюстгальтер прилипает ко мне под слоями одежды. Я раздеваюсь до майки, желая не так остро ощущать присутствие наблюдающего и осуждающего Миллера где-то позади меня. Я до сих пор не могу поверить, что он обвинил меня в преследовании, даже если я обвинила его первой.
Портеры с сумками на спинах, а некоторые и с дополнительным грузом на голове, начинают обгонять нас. Джозеф несколько минут идет рядом со мной, указывая на то, что я, скорее всего, пропустила бы: милые вьющиеся маленькие оранжевые цветочки, называемые слоновьими хоботами, которые, очевидно, растут только на Кили, дерево, кора которого используется в качестве лекарства и помогает при заложенности носа.
Джозеф отрывает кусочек и говорит мне, что его можно есть. По вкусу он немного напоминает эвкалипт.
– Я бы не стал наугад пихать что-то в рот, – предупреждает Джеральд. – Выбирай настоящие лекарства.
– Двадцать пять процентов всех лекарств в мире получают из тропических лесов, – говорю я ему. – Так что твоя настоящая медицина, скорее всего, корнями отсюда.
– Продолжай убеждать себя в этом, малышка, – говорит он. – Я постараюсь не смеяться, когда тебя унесут отсюда на носилках.
Если он и дальше будет называть меня малышкой, носилки понадобятся ему.
Он идет дальше, а Стейси подходит ко мне.
– Этот парень уже действует мне на нервы, а мы в пути всего час, – говорит она, кивая в сторону Джеральда. – И его девушка почти такая же несносная.
Я ухмыляюсь.
– Значит, ты не собираешься пытаться вылечить эпилепсию Мэдди с помощью техник осознанности?
Она смеется.
– Ты это слышала, да? Нет, я думаю, мы просто будем принимать лекарства, спасибо.
– Лекарства хорошо помогают? – спрашиваю я. – Нет внезапных приступов?
Я не хочу портить поездку Арно, но на эпилепсию влияет высота над уровнем моря – новые приступы нередки в таких местах, как Колорадо, когда люди приезжают без акклиматизации, и мне интересно, изучили ли они этот вопрос, прежде чем отправиться в путь.
– У нее не было приступов с тех пор, как мы поменяли лекарства год назад. – Стейси смотрит на меня. – Ты врач?
