Текст книги "Моя любимая ошибка (ЛП)"

Автор книги: Элизабет О’Роарк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 19 страниц)

Глава 28

Кит

Квартира Марен на 57-й улице – это нечто прекрасное. О ней писали журналы. Один очень известный номинант на премию Оскар однажды сделал нелепое предложение купить ее прямо на месте. Конечно, она наняла декораторов, но буйство фантазии было ее собственным. Смелые обои с пальмами на одной стене в сочетании с розовыми бархатными креслами. Другая стена, выкрашенная в глянцевый угольно-серый цвет, отделана светло-серым деревом. Конечно, пол покрыт собачьими игрушками и чем-то похожим на экскременты, что немного портит шикарную атмосферу.

– Извини, – говорит Марен, собирая с пола собачьи какашки и направляясь на кухню. – Эко сегодня была плохой девочкой.

Я присаживаюсь на диван, пока она моет руки, не совсем готовая сказать то, что нужно.

– Чем ты занималась сегодня? – спрашиваю я, оттягивая время, когда она возвращается.

Она смущенно улыбается, как будто не уверена в ответе.

– Харви хочет купить домик на пляже, – говорит она, опускается на колени и начинает собирать игрушки для собак. – Я думала о том, как его оформить.

Я вскидываю бровь, оглядываясь по сторонам. Я не собираюсь обсуждать здесь развод. Я видела слишком много фильмов, в которых кто-то узнает то, чего не должен был знать, благодаря скрытой камере.

– Значит, все хорошо?

Ее улыбка исчезает.

– Не знаю. Я бы не сказала, что хорошо, но, думаю, могло быть и хуже.

Мне бы очень хотелось, чтобы она дала более радостный ответ, но я не уверена, что в конечном итоге это облегчит наш предстоящий разговор.

– Я солгала тебе, – выдавливаю я. – Когда я уехала, не была в Мексике с Мэллори. Я была на островах Теркс и Кайкос, с Миллером.

Марен аккуратно кладет собранные игрушки на стол рядом с собой. Ее глаза распахиваются, наполненные замешательством.

– Миллером? Миллером Уэстом?

У нас нет других знакомых парней по имени Миллер. Это просто отражение ее неверия. Это отражение того факта, что она не может представить, что из всех людей именно я могла ударить ее ножом в спину. Мой желудок сжимается так сильно, что становится больно.

Я киваю.

– Он знал, что я собираюсь порвать с Блейком, а потом папа рассказал ему о предложении, и он прилетел, чтобы… чтобы как бы спасти меня от этого. Он знал, что если окажусь там, когда все эти люди будут смотреть на меня, я просто сдамся и сделаю то, что от меня ждут.

Марен выпрямляется и втягивает щеки.

– Он прилетел, чтобы спасти тебя? Откуда?

Я вздыхаю. Оглядываясь назад, можно сказать, что это просто безумие, что я не обратила на это внимания. Мужчина не бросается на первый же самолет из Танзании ради того, кого он считает просто другом.

– Танзания. Он остался там на сафари.

Она хватается за край кофейного столика, ее глаза наполняются слезами, прежде чем она их закрывает.

– Ничего себе.

– Мы не были вместе, – говорю я ей. – Мы не были вместе там, и это не должно было измениться, когда он приехал сюда, но потом…

– Так и вышло, – категорично заявляет она, поднимаясь на ноги. – Ты и он. Полагаю, это значит, что вы вместе? Поэтому ты здесь?

Она зла и обижена, и я ее не виню. Я позволяла ей неделями сидеть напротив меня и говорить о Миллере, зная, как она ошибается. Зная, что я присвоила то, что она считала своим. Я солгала бездействием. А еще, я лгала ей в лицо.

– Господи, Кит, – тихо говорит она и выходит из комнаты.

Я сижу, не представляя, что мне делать дальше. Уйти и дать ей возможность смириться с этим? Следовать за ней, куда бы она ни пошла, и умолять ее простить меня? Ведь это было так дерьмово. Из-за меня она потеряла его десять лет назад, а теперь я не только пытаюсь претендовать на него, но и выставляю ее дурой.

Неужели я действительно собираюсь это сделать, если это навсегда разлучит нас с Марен? Я даже не знаю, чего хочет Миллер. Но, да, я собираюсь. Потому что я устала быть несчастной. Но будет очень больно, если в процессе я потеряю сестру.

По коридору раздаются мягкие шаги. Ее челюсть сжата, лицо бледное, и она обнимает Эко так, будто от этого зависит ее жизнь.

– Ты должна была мне сказать, – говорит Марен. – Это абсолютное дерьмо, что ты была с ним все это время и позволяла мне сидеть здесь как кретинке и говорить, что он моя половинка.

Я качаю головой.

– Я порвала с ним. Я порвала с ним в тот момент, когда ты сказала, что уходишь от Харви, и начала говорить, что тебя интересует Миллер. Но я здесь, потому что я несчастна без него. – Мой голос срывается. – Я люблю его, Марен. Я влюблена в него так сильно, что меня тошнит от этого. И я знаю, что ты, должно быть, чувствовала, когда вы расстались, потому, что именно это я сейчас и чувствую. Как будто все остальное больше не имеет значения.

Я сглатываю, пытаясь взять себя в руки, произнести эти слова оказалось сложнее, чем я ожидала. Потому что это правда, и она останется правдой навсегда. Я смогу прийти в себя, в основном, но без него мне всегда будет не хватать какой-то части меня.

– Он делает меня счастливой, – наконец продолжаю я, – так, как не делал никто после Роба. Но я не хочу потерять тебя в процессе.

Она прижимает кончики пальцев к закрытым векам, словно предсказывая будущее или снимая головную боль.

– Ты не можешь меня потерять, идиотка. Я твоя сестра.

У меня сжимается горло, и я закрываю лицо руками и начинаю плакать. До этого момента я даже не представляла, как боюсь рассказать ей, как боюсь, что это все разрушит. И мне следовало знать. Ведь Марен никогда не держала на меня зла. Она ставила меня выше себя снова и снова, и делает это даже сейчас.

Через секунду диван прогибается, и она садится рядом со мной.

– Кит, то, что чувствовала я, и то, что чувствуешь ты, – это яблоки и апельсины, – говорит она, крепко сжимая руки. – Я была влюблена в него, конечно, хотя бы отчасти, потому что он был первым парнем, с которым я встречалась и который хотел меня меньше, чем я его. Но я никогда не чувствовала, что все остальное не имеет значения. Множество вещей имело для меня значение, когда мы с Миллером расстались, и через пять дней я уже встречалась с другим. Миллер был как моя влюбленность в Генри Кавилла. Я могу представить Генри Кавилла идеальным мужем, потому что я не замужем за ним. И потому что я не знаю его по-настоящему. Тем летом Миллер постоянно был рядом, но я все равно так и не узнала, кто он такой. Я помню, как удивлялась, почему, черт возьми, он, кажется, выглядел счастливее, общаясь с моей младшей сестрой, чем со мной.

Это заставляет меня плакать еще сильнее. Отчасти потому, что я чувствую себя так, будто отняла у нее что-то, отчасти потому, что она такая замечательная, а я планирую испортить ей жизнь.

Она обнимает меня за плечи.

– Не могу поверить, что ты только что увела моего парня, а я тебя утешаю. Быть старшей – полный отстой.

Я смеюсь и плачу одновременно. Она улыбается, но по ее лицу тоже текут слезы. Этот переходный период будет для нее нелегким, и мне бы не хотелось усугублять ее боль, потому что я знаю, что она несчастлива с Харви, и я не думаю, что она собирается остаться с ним, но мне действительно нужно принять это решение самой.

– Мне так жаль, Марен. Мне очень, очень жаль.

– Котеночек, – воркует она. – У тебя была очень дерьмовая пара лет. Если ты нашла кого-то, кто делает тебя счастливой, я не стану просить тебя отказаться от него. Хотя будет очень странно, если это продлится долго. Я имею в виду, подумай об этом. На ужине в День благодарения мама будет единственной женщиной в семье, которая не спала с ним.

Я икаю от смеха.

– Она прошла через этот дикий период после мужа номер четыре. Я бы не стала этого исключать.

Она наконец отпускает меня и сворачивается калачиком на другом конце дивана.

– Что Миллер думает по этому поводу? Полагаю, ты бы не стала рассказывать мне об этом, если бы он не чувствовал того же самого.

– Я не говорила с ним об этом с тех пор, как все закончилось, – шепчу я, чувствуя, как учащается мой пульс. – Прошло две недели, и я надеюсь, что его чувства не изменились, но сначала я хотела поговорить с тобой. И развеять пепел.

Ее глаза расширяются, и она садится прямо.

– Ты это сделала? Развеяла пепел?

Я киваю.

– Пришло время.

– Вау, – шепчет она. – Я думала, ты никогда не сделаешь этого. Что заставило тебя принять решение?

– Я люблю Миллера. Я готова двигаться дальше.

Она наклоняется и целует меня в макушку.

– Значит, все серьезно. И как бы мне ни хотелось заставить тебя остаться и помочь мне с уборкой, мне, наверное, нужно хорошенько поплакать, а тебе, похоже, нужно поговорить с Миллером.

– Я не хочу, чтобы ты плакала.

Она улыбается.

– Ты явно не представляешь, как это жалко – быть замужем за Харви. Я и так плачу каждый день.

Я бросаю взгляд на каминную полку, где раньше стояло несколько фотографий с ее свадьбы, а теперь только фотографии ее собак.

– Нам стоит поработать над этим.

– Позже, – говорит она. – Сейчас тебе нужно кое с кем встретиться. Но Кит?

Я жду, что она скажет мне что-то значимое… «не причиняй ему боль», возможно, или «убедись, что это то, чего ты хочешь».

Но нет, это Марен.

– Возьми мою помаду. Umbrellas in Paris, она моем туалетном столике и будет потрясающе смотреться с этими туфлями.

Я обнимаю ее.

– Это моя помада, сучка.

Она смеется.

– Ты увела моего бывшего. Будем считать, что мы в расчете.

Глава 29

Миллер

Я уехал из Хэмптона десять лет назад, потому что был вынужден.

Мы с Марен были несчастливы, на грани, притворялись. Я не знал, как объяснить, что не вижу с ней будущего, но, в то же время, не хотел, чтобы все закончилось.

Я и сам этого не понимал.

Мы были там на ее дне рождения, и единственным светлым пятном за всю неделю была Кит.

Она была так похожа на Марен, но все чаще я не находил между ними никакого сходства. Марен была милой, а Кит – сложной. Глаза Марен улыбались, а глаза Кит вспыхивали. Марен была приятной, а в глазах Кит была какая-то дерзость, которая словно говорила – рискни.

Она подкалывала меня на каждом шагу: высмеивала мои плавки, называла меня халявщиком, спрашивала, планирую ли я по окончании юридической школы посвятить себя защите богатых придурков или могу рассмотреть возможность защиты и других состоятельных людей. В свою очередь, я высмеивал ее музыкальный вкус, ее дурной характер, ее пристрастие к сладкому, ее амбиции.

Я хотел заботиться о ней, но не так, как взрослый хочет заботиться о ребенке, мне хотелось вступиться, чтобы ее не использовали в своих интересах. Потому что Ульрика в какой-то момент решила, что они с Марен слишком хрупкие, чтобы сражаться самостоятельно, и что им нужен меч, и Кит сделала из себя этот меч.

Иди и скажи этим фотографам, чтобы убирались с территории, – приказывала Ульрика, и Кит, вся такая соблазнительная в своем крошечном черном бикини, отправлялась отчитать их.

Скажи официантке, что мы хотим занять наш столик. Скажи этому мужчине, чтобы он перестал меня фотографировать.

С каждым днем я ненавидел это все больше, и в то последнее утро в Хэмптоне, когда Марен позволила своим тупым друзьям приставать к Кит, как будто та не была на пять лет младше, все встало на свои места. Это была наша с Марен единственная ссора – она настаивала, что Кит прекрасно может постоять за себя, а я настаивал, что ей не нужно этого делать.

Но до того момента на кухне я так ничего и не понял.

Кит ушла с пляжа, и я знал почему – потому что я поступил с ней как мудак. Потому что я хотел, чтобы она ушла, хотя и не по тем причинам, о которых она думала.

Я вернулся в дом под предлогом того, что нужно наполнить холодильник, но, в основном, чтобы проверить, как там она. Она сидела на кухонном столе, все еще в крошечном черном бикини, с одним из своих вишневых мороженых.

Мне захотелось подразнить ее. Я хотел, чтобы она немного поспорила со мной, чтобы понять, что с ней все в порядке.

– Так вот почему ты сбежала с пляжа? Чтобы сидеть здесь и спокойно есть мороженое? Может, я тоже съем.

Но она не стала спорить. Она облизала бок мороженого, и я, поморщившись, отвернулся к холодильнику.

– Вы, ребята, не хотели, чтобы я оставалась с вами, – сказала она. Грубовато, но это была Кит. Она либо спорила, либо откровенно признавалась в том, о чем другие промолчали бы.

Я злился. Я злился, что мы не хотели ее там видеть. Я злился, что она поняла это.

– Это неправда, – сказал я, повернувшись к ней.

Ее рот был занят мороженым. Когда она вытащила его изо рта, то издала такой звук, что, казалось, в комнате исчез весь воздух. Я не мог перестать смотреть на ее губы, испачканные вишней, на ее красивый розовый язык.

– Да, это так. Ты уже должен понимать, что нужно нечто большее, чтобы задеть мои чувства.

Мороженое между ее губ, ее язык, скользящий по нему… Я застыл, борясь с осознанием, которое пришло гораздо позже, чем следовало.

– Дело было не в тебе, – ответил я, пытаясь думать хоть о чем-то другом. – Речь шла о том парне, которого Марен знает по Колумбийскому университету и, который продолжал приставать к тебе.

Кит провела языком по мороженому. Струйка сока потекла по ее подбородку, и я подумал, что мои колени сейчас подкосятся.

– Какое это имеет значение? – спросила она. Она поймала пальцем стекающую каплю и облизала палец. А потом снова мороженое.

Это гребаное мороженое.

– Потому что он на пять лет старше тебя.

– Но почему это имеет значение, Миллер? – спросила она.

И тогда до меня, наконец, дошло. Я провел все чертово лето с Марен, потому что хотел ее семнадцатилетнюю сестру. Отчаянно. Это имело значение, потому что я чертовски ревновал и не мог признаться в этом даже самому себе. Причина, по которой я не рвал отношения с Марен, хотя знал, что они не делают меня счастливым, заключалась не в том, что между нами что-то было.

А в том, что она была единственным способом оставаться рядом с Кит.

И с кем бы я ни был с тех пор, она все равно была той, кого я хотел.

Последние две недели были адом, худшими в моей гребаной жизни. Единственное, что помогает мне держаться, – это сообщение от отца Кит – она одумается. Она так же несчастна, как и ты.

Но это было две недели назад, за это время разразилась снежная буря, за которой последовал теплый весенний день, и мне казалось, будто времена года меняются, весь мир движется вперед, а я остаюсь на том же чертовом месте, что и десять лет назад.

Умираю по девушке, которая не могла быть моей. И до сих пор не может.

Я выхожу из своего офиса в сумерках. В воздухе витает весна, и Нью-Йорк вышел на улицы, чтобы отпраздновать это событие. Я хочу быть здесь с ней, идти рука об руку. Я хочу планировать нашу ночь, наши выходные, наше лето, всю нашу гребаную жизнь.

Но она все еще беспокоится о своей сестре и оплакивает того, кого потеряла много лет назад. Я не могу требовать, чтобы она прекратила. Потребуется время, если она вообще придет в себя.

Я люблю ее достаточно, чтобы ждать. Я люблю ее так сильно, что сижу здесь, как придурок, надеясь, что она одумается, и мирюсь с тем, что часть ее все еще принадлежит кому-то другому.

Но это очень хреново – любить ее так сильно, так искренне, когда она не может любить меня так же.

Звонит моя сестра. Она уже очень долгое время является моим советчиком во всех вопросах, связанных с Кит и Марен.

– Привет, – говорю я.

– Ты хандришь, – отвечает она. – Гуляешь и хандришь. Я слышу это по твоему голосу.

– Я понимаю, что это противоречит здравому смыслу, но то, что ты говоришь мне о моем плохом настроении, на самом деле не сильно его улучшает.

– Приходи, – говорит она. – Я приготовлю тебе ужин.

– Не обижайся, Ро, но это тоже вряд ли улучшит мое настроение.

Она смеется.

– Господи, да ты просто засранец, когда хандришь. Я и забыла. Я закажу что-нибудь.

– Думаю, сегодня мне нужно побыть одному, – говорю я, – но я благодарен тебе за заботу.

Мы завершаем разговор, и не проходит и двух секунд, как телефон жужжит. Это означает, что Роуэн сказала моей маме или Лейле, что я расстроен, и они будут доставать меня до конца этого гребаного вечера.

Тяжело вздохнув, я снова достаю телефон. Клянусь Богом, я бы просто выключил его, если бы не надеялся получить весточку от…

Кит. Это Кит прислала сообщение.

Кит: Привет, ты где-то поблизости? Мы можем поговорить?

Не похоже, что она хочет сообщить, что передумала. Это похоже на сообщение, которое отправляют перед тем, как объяснить, насколько окончательно твое решение.

Я хочу проигнорировать его, просто оттянуть неизбежное, но поскольку я люблю Кит Фишер, поскольку я хочу быть тем единственным мужчиной, который никогда не оставит ее в сомнениях, или напуганной, или терзаемый страхом, я пишу ей ответ.

Я: Я почти дома. Хочешь, я позвоню?

Кит: Я приеду, если ты не против.

Я начинаю набирать шутливое сообщение о том, что можно попрощаться и по смс, но это слишком больно. Я не могу заставить себя сделать это.

Я: Конечно.

Я уже у своего дома. Я поднимаюсь наверх, быстро принимаю душ и переодеваюсь в спортивные штаны. Я подумываю о том, чтобы позволить ей увидеть все признаки моего опустошения: коробки из-под пиццы, которые я не выбросил, бутылку виски, которую я выпил сам, одежду, которую я бросил на пол, потому что мне было на все наплевать. Но я не собираюсь заставлять ее чувствовать себя виноватой. Она достаточно натерпелась от всех остальных.

Я как раз запихиваю последнюю одежду в шкаф, когда звонит швейцар и спрашивает, может ли она подняться. Я говорю ему, что все в порядке, и через две минуты она стучит в дверь. Все время в душе я провел, пытаясь найти скрытый смысл в ее сообщении, и, открывая замок, я пытаюсь понять что-то по ее стуку. Это было неохотно? Она нервничает? Она просто пришла забрать что-то, что забыла у меня? Это был стук женщины, готовой нанести последний удар? В принципе, она уже это сделала, так что повторять это еще раз нет необходимости.

Я открываю дверь, и она предстает передо мной во всей своей красе – бежевое обтягивающее платье и пальто в тон. Ярко-красные туфли на каблуках, ярко-красные губы. Великолепные волосы рассыпаются по плечам. Робкая, нервная улыбка.

От этой нервной улыбки у меня замирает сердце. Это улыбка женщины, сообщающей плохие новости.

Я делаю шаг в сторону, и она проходит мимо меня. Еще две недели назад она бы уткнулась лицом мне в грудь, как только увидела меня, но не теперь. Она заходит на кухню, потом поворачивается, словно собираясь с духом, я не могу больше ждать последнего удара.

Я провожу рукой по волосам.

– Кит, просто…

– Я поговорила с папой, – говорит она в то же время.

– Говори, – говорим мы одновременно.

Ее глаза наполняются слезами, а у меня в голове гудит, пока я жду.

– Мой папа сказал мне, что ты уехал из Хэмптона из-за меня, – шепчет она.

Мой смех – это в равной степени удивление и страдание. Так вот зачем она здесь? Чтобы раскопать дерьмо десятилетней давности?

– Я полагал, что ты знаешь.

Она качает головой.

– Как я могла знать?

Мне требуется все мое самообладание, чтобы не притянуть ее к себе.

– Как ты могла не знать? Я был в двух секундах от того, чтобы наброситься на тебя, когда сбежал из кухни в тот день. Это был самый сексуально насыщенный момент в моей жизни до нашего второго момента на кухне.

Она смаргивает слезы.

– Ты ушел, потому что защищал меня.

Я пожимаю плечами.

– А что я должен был делать? Тебе было семнадцать. Пятилетняя разница в возрасте на том этапе нашей жизни – это было слишком. Ты еще училась в школе, ради всего святого.

Она вытирает глаза.

– Я не собираюсь спорить с тобой по этому поводу. Но я просто никогда не понимала, насколько это устоявшаяся модель поведения.

– Модель поведения?

– Ты отказываешься от всего ради меня, – шепчет она, прислонившись к стойке за ее спиной. – Ты прикрываешь мою спину, когда никто другой этого не делает.

Я не могу выносить разлуку с ней. Не могу, даже если она снова собирается меня бросить. Я сокращаю расстояние, кладу руку ей на бедро и прижимаюсь губами к ее макушке.

– Я знаю, что ты не можешь причинить боль Марен. Я знаю, что ты все еще переживаешь из-за Роба. Но как бы долго это ни продолжалось, и кто бы еще ни появился в твоей жизни, я всегда буду за твоей спиной.

– Я развеяла пепел.

Я отступаю назад, ошеломленный.

– Что?

– В Центральном парке. Однажды у нас с Робом было там свидание. И дело было не в том, что я все еще люблю Роба. Я просто цеплялась за то время, когда была счастлива. Мне не нужно цепляться. Ты делаешь меня счастливой. Ты делаешь меня счастливее, чем кто-либо другой.

Моя рука крепко сжимает ее бедро.

– Но Марен…

– Я рассказала ей, – говорит она. – Это было не идеально, но мы справились.

Я пристально смотрю на нее. Я был так уверен, что она пришла сюда, чтобы нанести последний смертельный удар, и я все еще жду, когда она сделает это.

– Но? – спрашиваю я. – Я все еще чувствую «но».

Она тяжело вздыхает.

– Но мне нужно знать о резинке для волос. То есть, я знаю, что раньше ты встречался с кем-то в Германии, и это нормально, но… все кончено? Я слышала, что это не так.

Я моргаю.

– Что? Ты имеешь в виду Татьяну? Это закончилось на каникулах, и даже тогда это не имело большого значения.

– Но ты летал в Германию, и ее резинка для волос лежала прямо там…

Я ощутил ее колебания, неуверенность. Она сомневалась не в том, чего хочет. Она не была уверена в том, чего хочу я.

– Подожди, – говорю я. Я иду к тумбочке и достаю деревянную шкатулку, которую купил в Танзании, а затем возвращаюсь на кухню, чтобы отдать ей. – Я летал в Германию, потому что у меня там была встреча. Я не виделся с ней. А резинка для волос? – Я вкладываю шкатулку в ее руки. – Она твоя.

– Моя? Но я никогда не была здесь раньше.

– Открой ее, Кит, – мягко говорю я, и она делает это.

Внутри она находит резинку для волос, которую я снял с ее головы в тот день, когда мыл ей волосы, и носил на запястье до конца восхождения. Рядом с ним – предсказание, которое она подарила мне в китайском ресторане, и ожерелье из ракушек, которое она сделала мне на рифе «Морская звезда», и ее посадочный талон с рейса домой.

Все эти бессмысленные мелочи, за которые я держался только потому, что пытался сохранить хоть крошечную частичку ее, если не мог получить все.

Ее глаза наполняются слезами.

– Я волновалась, что ты уже забыл обо мне.

Мои ладони обнимают ее лицо.

– Я любил тебя десять лет. Неужели ты думаешь, что я не подождал бы еще две недели?

Я целую ее. Ее мягкие губы приоткрываются, а язык на вкус как мята. Я просовываю руку под ее пальто, чтобы крепче обхватить ее бедра, но она сопротивляется.

– Миллер, просто чтобы ты знал, я почти уверена, что хочу вернуться в медицинскую школу. Я не знаю, где буду жить следующие несколько лет, и…

Я поднимаю ее и сажаю на стойку – мое любимое место для нее.

– Я хочу состариться с тобой, Кит Фишер, – говорю я ей. – И я буду следовать за тобой столько, сколько ты мне позволишь.

Она прикусывает нижнюю губу.

– Ты ужасно решителен для парня, о страхе которого перед обязательствами ходят легенды.

– Я никогда не боялся обязательств. Я просто не хотел связывать себя обязательствами ни с кем, кроме тебя, – отвечаю я. – Теперь мне просто нужно собрать наши семьи и прессу для большого, публичного предложения.

Она усмехается.

– Мы начали официально встречаться всего тридцать секунд назад.

Я задираю ее юбку настолько, что могу раздвинуть ее ноги и встать между ними.

– Я когда-нибудь говорил тебе, что мой дедушка построил библиотеку, чтобы устроить меня в школу? Когда Весты что-то делают, мы не останавливаемся на полпути.

Она смеется и прижимается ко мне губами.

– Спасибо, что наконец-то признал это.