Текст книги "Моя любимая ошибка (ЛП)"

Автор книги: Элизабет О’Роарк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 19 страниц)

Она чертит линию в пыли носком ботинка.

– Ответственность – это самое сложное, но это не значит, что от нее нужно отказаться. Каждый дар имеет свою цену, и эта цена – твоя. Просто подумай об этом. А, если захочешь поговорить, позвони мне. Она сует мне в руку бумажку со своим именем и номером телефона и уходит.

Я возвращаюсь в палатку, где все явно прислушивались, но делают вид, что поглощены едой. Я не смогу есть, когда внутри меня бурлит отвратительное прошлое, и я не хочу сидеть здесь и притворяться. Я поворачиваюсь и иду к окраине лагеря, где опускаюсь за камень и начинаю плакать.

В последний раз я разговаривала с Робом, когда выходила из библиотеки. Во Франции было невероятно поздно, и он был настолько пьян, что говорил невнятно. Меня это забавляло, но и слегка раздражало, потому что я все еще слышала голоса девушек на заднем фоне, а мне предстоял один из самых важных тестов в моей жизни, о котором он, казалось, совсем забыл.

Я рассмеялась и посоветовала ему проспаться. Он возразил, что не так уж много выпил. Я предположила, что он устал или просто не помнит – я видела его с друзьями раньше, и, когда они были рядом, он превращался в члена братства, не отставая от них ни на шаг.

– Иди спать, детка, – сказала я. – Прими ибупрофен и позвони мне завтра.

– Я так сильно тебя люблю, – невнятно пробормотал он. Я сказала ему, что тоже люблю его, но сказала это так, как родитель сказал бы истеричному малышу, словно подшучивая над ним.

Боже, как же я злюсь на себя, что сказала это именно так.

Звонок от его матери раздался посреди ночи. Когда она сказала мне, что он умер, я подумала, что это ошибка.

– Я недавно разговаривала с ним, – возразила я, но уже представляла его – безрассудного на опасном склоне, неспособного остановиться, несущегося к дереву.

– Они думают, что у него… – начала она, но так сильно разрыдалась, что не смогла продолжить. Отец Роба забрал у нее телефон.

– Кит, – сказал он больным, сломленным голосом, – они думают, что у него кровоизлияние в мозг. Из-за высоты.

И тут на меня обрушились все его симптомы, которые я проигнорировала: усталость, головная боль, невнятная речь. Если бы я хоть на секунду задумалась, если бы действительно выслушала его, а не смеялась над его заплетающимся языком, я бы сказала ему ехать в больницу, и все было бы в порядке.

Миллер садится рядом со мной на мерзлую землю и обхватывает меня руками. Я охотно прислоняюсь к его груди, хотя и не заслуживаю утешения.

– Что случилось, когда ты училась в медицинской школе? – спрашивает он.

Я никогда не признавалась вслух, что это была моя вина. Родители Роба слышали от его друзей о его симптомах. Уверена, им приходило в голову, что я должна была собрать все воедино, но я никогда не признавалась в этом, а они никогда не поднимали эту тему.

– Парень, который умер, – шепчу я. – Тот, о котором я говорила вчера. Его звали Роб. Он катался на лыжах в Шамони и у него случилось кровоизлияние в мозг. Он говорил невнятно, и я решила, что он пьян. Я могла бы спасти его, если бы хоть немного подумала.

– О, Кит, – говорит он тихим, сочувствующим голосом. – Любой мог совершить такую ошибку.

Мои плечи вздрагивают, и он притягивает меня ближе.

– Нет, хороший врач не совершил бы. Я знала достаточно. Я должна была понять.

– Ты училась всего два года, – говорит он. – Даже опытные врачи многое упускают. Ты же слышала, что сегодня говорила та женщина-врач.

Я прерывисто вздыхаю, пытаясь взять себя в руки.

– У него столько всего было впереди, и из-за меня ничего этого не произойдет.

Миллер прижимается губами к моей голове.

– Нет, не из-за тебя. Просто вам обоим очень не повезло.

– Но он так много упустил, – шепчу я. – Он собирался покорить все семь вершин и не добрался ни до одной.

Миллер притягивает меня ближе.

– Он покинул этот мир, зная, что ты его любишь. Уверяю тебя, это значило для него больше, чем любая вершина.

Это не снимает с меня вины, но в его словах есть доля правды. Думаю, то, что у нас было, действительно значило для Роба больше, чем вершины, которые он хотел покорить, точно так же, как для меня он значил больше, чем медицинская школа… И нам повезло, что мы нашли друг друга. Не всем так повезло.

Я знаю, что мне нужно вытереть глаза и взять себя в руки. Но мне нравится быть именно там, где я сейчас – сидеть в грязи, мерзнуть, прижимаясь к единственному человеку, которому я когда-либо рассказывала об этом.

Почему-то я знала, что мне станет легче, и оказалась права.

– Немного погодя мы доберемся до нашего последнего лагеря перед вершиной. Как и Барафу, это бесплодная пустыня, где дует сильный ветер и единственное место, где хочется находиться, это в теплом спальном мешке.

Нас кормят ранним ужином, проверяют уровень кислорода в крови, а затем рассказывают, что будет дальше.

– Поспите, – говорит Гидеон. – Мы разбудим вас в одиннадцать, чтобы вы собрались и немного перекусили, и отправимся в полночь.

Я сглатываю. Вокруг меня серьезные лица. Тысячи людей справляются с этим каждый год, но это не значит, что будет легко. Мы будем подниматься в абсолютной темноте в течение шести или более часов, почти без сна, в морозную погоду. А потом нам еще придется спускаться обратно.

Что, если я просто не справлюсь? Я знаю, что у меня есть Миллер и портеры, но я также не хочу быть человеком, который испортит чье-то восхождение.

– Увидимся через несколько часов, – говорю я, сжимая руку Мэдди. Пока что с ней все в порядке. Я очень надеюсь, что так будет и дальше.

– С ней все будет хорошо, – говорит Миллер, пока мы идем обратно к палатке.

– Ты этого не знаешь, – шепчу я.

– Ты права, – говорит он, когда мы забираемся внутрь. Но если высота до сих пор не сказалась на ней, я бы сказал, что есть все шансы, что сегодняшний день не будет исключением. Я поговорил с Гидеоном. У него есть кислородные баллончики, если возникнут проблемы. Мы присмотрим за ней.

Я тянусь за расческой, с трудом сглатывая, чтобы он не заметил, как я тронута.

– Спасибо.

Я пытаюсь распутать колтуны, образовавшиеся за день, и он протягивает руку.

– Давай, – говорит он. – Мне будет проще.

Я поднимаю бровь. За всю мою жизнь ни один мужчина не расчесывал мне волосы, не считая парикмахеров.

– У меня есть сестры, помнишь? – спрашивает он.

Я протягиваю ему щетку и поворачиваюсь спиной.

– Чарли ни разу не расчесывал мне волосы.

– Ну, конечно, – говорит он, распутывая пальцами узел. – Расчесывать волосы собственных сестер совершенно непристойно.

Я смеюсь, а потом замолкаю. Это удивительно успокаивает – чувствовать его руки в своих волосах. Интересно, собаки чувствуют именно это, когда их гладят? Если бы он продолжал расчесывать мои волосы так, как сейчас, я бы заснула сидя.

– Про Роба, – говорит он. – Так вот почему твой отец хотел, чтобы ты это сделала? Это был какой-то толчок, чтобы помочь тебе справиться?

Я качаю головой, насколько это возможно, когда щетка тянет меня за волосы.

– Нет, не совсем. Думаю, дело в пепле.

Он перестает расчесывать меня.

– Пепле?

Я оглядываюсь на него через плечо и забираю щетку, поворачиваясь в его сторону.

– Мама Роба дала мне маленькую урну, полную его праха. Она сказала, что я должна оставить ее в месте, которое он любил, или в месте, которое бы ему понравилось. Она как будто просила меня не облажаться на этот раз.

– Кит, – стонет он. – Уверен, она не имела это в виду. Так что, я полагаю, он все еще у тебя?

Я провожу пальцами по спутанной пряди.

– Я везде ношу его с собой. Я делаю это с тех пор, как он умер.

Его глаза расширяются.

– Господи. Ты говоришь, что четыре года повсюду носишь с собой эту маленькую урну?

– Ну, в твоем исполнении это звучит странно.

Он выглядит таким невероятно грустным и обеспокоенным.

– Кит…

Я грустно смеюсь, откидывая волосы назад, и забираюсь в спальный мешок.

– Да, я знаю. Это странно. И мой папа считает, что это нечестно по отношению к Блейку – носить прах Роба с собой, когда я подумываю выйти замуж за кого-то другого. Не то чтобы он заботился о Блейке, но, возможно, он прав.

– Так ты собираешься оставить прах на вершине? – спрашивает он, снимая куртку, прежде чем застегнуть молнию на спальном мешке.

Я напрягаюсь.

– Я не знаю.

Он поворачивается ко мне. Его челюсть слегка сжимается, и я не совсем понимаю, почему. Я думаю, он предпочел бы не находиться поблизости, пока я выбрасываю человеческие останки.

– Ты все еще не готова? Спустя столько времени?

Ветер снаружи покачивает палатку.

– Я так не думаю.

– А будешь ли ты когда-нибудь готова?

Странно… Во время этого восхождения я думала о Робе гораздо меньше, чем обычно, возможно, потому, что было так много других мыслей. Но это не значит, что так будет и после возвращения домой.

– Не знаю, – отвечаю я. – Бывают моменты, когда кажется, что становится лучше, а бывают, когда нет.

– А что происходит, когда становится лучше? – спрашивает он.

Ты рядом.

Я моргаю, удивленная этой мыслью. Мысль, которая не должна была прийти мне в голову.

– Я не знаю, – повторяю я.

Моя неспособность дать четкий ответ выводит отца из себя.

Понятия не имею, почему Миллера это беспокоит еще больше.

Глава 11

Кит

ДЕНЬ 7: КОСОВО – ВЕРШИНА

От 16 000 футов до 18 000 футов

Вокруг кромешная тьма, и кажется, что я только что закрыла глаза, когда Джозеф будит нас. Я включаю фонарик и поворачиваюсь к Миллеру, который проводит рукой по своей челюсти, сонный и прекрасный. Такое странное сочетание детской сонливости и очень, очень взрослой бороды.

Роб был прекрасен, но даже он не был так прекрасен, как Миллер. Думаю, я могла бы смотреть на него вечно и не устать от этого зрелища.

– Ты ведь чертовски ненавидишь эту бороду, правда? – спрашиваю я.

Он ухмыляется.

– Она чешется. Я бы убил Джеральда за хорошую бритву прямо сейчас.

– Ты бы убил Джеральда, даже если бы бритва не была наградой.

Он смеется.

– Правда. Может, это к лучшему, что он покинул нас.

Мы натягиваем на себя миллиард слоев одежды, затем пьем кофе и едим сэндвичи в палатке-столовой, нервно переговариваясь, полные волнения и страха одновременно.

– Эй, – говорю я Мэдди, – если тебе станет не по себе там, наверху, скажи что-нибудь, хорошо? У Гидеона есть кислород.

Она улыбается и кивает.

– Обязательно. Обещаю. Но я чувствую себя хорошо.

Мы с Миллером возвращаемся в палатку, чтобы засунуть грелки для рук и ног в наши перчатки и ботинки, а затем берем наши рюкзаки. Нам сказали наполнить наши бутылки горячей водой, а не холодной, потому что холодная вода замерзнет. Это не добавляет уверенности.

Пока мы ждем остальную группу, притопывая ногами, чтобы не замерзнуть, Миллер указывает на забытые созвездия, о которых люди редко вспоминают, – Северного оленя, Электрическую машину – пытаясь отвлечь меня от того, что ждет впереди.

Я толкаю его локтем.

– Для парня, который поступил в колледж только потому, что его дед построил библиотеку, ты, конечно, многое запомнил.

Он смеется, когда Арно приближаются.

– Он пожертвовал деньги только на книжный магазин, знаешь ли. Так что мне пришлось посетить пару занятий.

– Я знаю, – отвечаю я. – Мне просто нравится бросать в тебя дерьмо, чтобы посмотреть, что прилипнет.

Он криво улыбается.

– Мне всегда нравилось наблюдать за твоими стараниями.

– Мы готовы? – спрашивает Гидеон.

Мы все переглядываемся и киваем.

– Мы готовы.

Мы включаем фонарики и отправляемся в путь. На небе миллион звезд, но света недостаточно – все, что я вижу, – это Алекс передо мной и изредка мелькает спина Гидеона впереди.

Тропинка настолько узкая, что нам приходится часами идти шеренгой. Алекс надел наушники. Я слушаю, как ветер хлещет по моей одежде. Миллер, судя по всему, слушает меня.

– Ты в порядке? – спрашивает он сзади, положив руку в перчатке мне на бедро. – Похоже, ты тяжело дышишь.

Я чувствую эту перчатку через четыре слоя одежды.

– Да, я в порядке.

Однако я не уверена, что это правда. Я вымоталась, а воздух настолько разреженный, что трудно дышать. У меня легкое головокружение, я чувствую себя отупелой и думаю о безумных вещах. Время от времени у меня случаются небольшие галлюцинации или я вспоминаю события из далекого прошлого, как будто они произошли только что.

Миллер заходит на кухню и видит, что я сижу на кухонном столе и ем фруктовое мороженое. Он был таким милым, даже тогда. Неужели это было десять лет назад? Это кажется невозможным.

Во льду расчищена тропинка, и мы, спотыкающиеся и полубессознательные, поднимаемся вверх. На протяжении большей части пути темно, и воздух с каждым шагом кажется все более разреженным.

Я оглядываюсь на Мэдди, и она показывает мне большой палец вверх. Затем я смотрю на Миллера. Я беспокоюсь за него, хотя он не дает мне для этого никаких оснований. Его глаза расфокусированы? Трудно сказать в темноте.

– Ты в порядке? – Кричу я ему.

Он кивает, но это не так обнадеживает, как хотелось бы. А что, если он не в порядке? Он как раз из тех, кто утверждает, что с ним все хорошо, когда это не так. Если бы с Миллером что-то случилось, это уничтожило бы меня так же, как это произошло с Робом.

Как такое возможно? Как я могу заботиться о нем так же сильно, как о мужчине, в которого была безумно влюблена целых два года? Как он может быть мне так же дорог, как мужчина, которого я любила и, более того, за которого планировала выйти замуж?

– У меня каша в голове, – бормочу я про себя, качая головой. Сейчас ничто не имеет смысла. Если бы я позволила себе, то разрыдалась бы и, возможно, проплакала бы весь остаток пути наверх, но я понятия не имею, почему.

Я вижу всего несколько футов перед собой – сугробы с обеих сторон, круг света на спине Алекса, – но на самом деле у меня перед глазами тот последний день в коттедже в Хэмптоне с Миллером.

Утро началось на пляже с ним, Марен и парочкой их друзей, но я почувствовала, что Марен и Миллер больше не хотят, чтобы я оставалась с ними. Я была занозой, но навязываться не любила.

Я вернулась в дом и сидела на кухонном столе с вишневым мороженым, когда он вошел наполнить холодильник.

– Так вот почему ты сбежала с пляжа? Чтобы сидеть здесь и спокойно есть мороженое?

Я хотела сказать «нет», но в голове было пусто, а во рту пересохло. Он был в одних плавках, и я никогда в жизни не видела ничего более сексуального, чем спина Миллера, когда он повернулся, чтобы открыть дверцу холодильника.

– Вы, ребята, не хотели, чтобы я оставалась с вами, – ответила я. Пожалуй, это была наименее резкая вещь, которую я когда-либо ему говорила. В тот момент у меня просто не было сил на враждебность.

Он застыл и повернулся ко мне.

– Это неправда.

Я пососала фруктовое мороженое, вытаскивая его изо рта.

– Да, это так. Ты уже должен понимать, что нужно нечто большее, чтобы задеть мои чувства.

Его взгляд опустился к моим губам и мороженому, затем он нахмурился и отвернулся к холодильнику.

– Дело было не в тебе. Речь шла о том парне, которого Маре знает по Колумбийскому университету и который продолжает приставать к тебе.

– Какое это имеет значение? – спросила я.

Он стоял, раздувая ноздри, пока мороженое скользило туда-сюда между моих губ.

– Потому что он на пять лет старше тебя.

– Но почему это имеет значение, Миллер? – спросила я.

Секунду мы просто смотрели друг на друга, а потом он закрыл дверцу холодильника, взял охладитель и ушел.

Я подумала, что он просто вернулся на пляж. Но оказалось, что он совсем покинул нас.

Я переживала, что Марен так расстроилась, но мне самой тоже было грустно, и я не могла сказать этого вслух.

Грустно, а еще… я чувствовала себя виноватой. Почему? Неужели я действительно думала, что Миллера вывел из себя какой-то глупый разговор на кухне? Конечно, нет. В самом начале я наговорила ему куда более ужасных вещей.

Нет, я просто позволила себе поверить, что так оно и было, потому что правда… Боже мой…

Правда заключалась в том, что я хотела, чтобы он ушел, не ради нее. Я хотела, чтобы он ушел, потому что мне была невыносима мысль, что я сама не могу быть с ним.

Я спотыкаюсь, впервые осознав это в полной мере. Да, я догадывалась об этом, но заталкивала эти мысли все дальше и дальше, когда они грозили дать о себе знать.

Я была без ума от него с того момента, как он вошел в мамину столовую, и я бросилась в атаку, как всегда поступала с ужасными бойфрендами моей матери, но по совершенно другим причинам.

Я тяжело сглатываю, продвигаясь вперед во тьме, и внезапно шаги начинают требовать больше усилий. Я не спасительница, которой себя считала. Я эгоистичная гадина, которая так сильно хотела получить то, что было у моей милой сестры, что решила оттолкнуть его.

Гидеон кричит, что пора сделать перерыв. Я смотрю на то немногое, что удается разглядеть на лице Миллера под надетой на него балаклавой, и он смотрит на меня в ответ. Десять лет Марен провела, тайно желая этого мужчину, и, оказывается, я тоже хотела его. И мне бы очень хотелось вернуться к тому, когда я этого не понимала, но я не уверена, что смогу.

Он лезет в сумку и отламывает кусочек шоколада, затем стягивает с меня балаклаву и запихивает в рот.

Это горячее и интимнее, чем все моменты, которые были у меня с Блейком. Он снова натягивает балаклаву, и я ухмыляюсь.

– Спасибо, – говорю я и жую одновременно. – В обмен я могу предложить тебе протеиновый батончик без сахара и глютена.

– Мы не на рынке, Котенок, – говорит он, но его улыбка слабая. – Я взял это для тебя.

Эти слова могут ничего не значить, но меня они сильно задевают. С Блейком мы всегда торгуемся. Если один из нас что-то получает, другой что-то отдает. Миллер другой. Миллер не хочет ничего у меня отнимать. Он просто хочет помочь. Он хочет утешать меня, когда мне грустно, кормить шоколадом, чтобы я улыбалась, делиться своим телефоном, чтобы развлечь, быть рядом, чтобы я не упала.

Он был бы идеальным мужем для Марен, а я не хотела, чтобы он достался ей. Теперь он не достанется ни одной из нас.

И это чертовски обидно, потому что такие мужчины, как Миллер, встречаются раз в жизни.

Сразу после пяти небо, наконец, начинает светлеть. Сначала оно черное, лишь с оранжевой полоской вдоль горизонта, а потом лучи постепенно разрастаются, и я обнаруживаю, что мы окружены льдом – с одной стороны – ледник, с другой – покрытые коркой льда деревья, простирающиеся под нами, а прямо впереди – замерзшие вершины.

Это было бы удивительное место, чтобы оставить здесь прах. Я должна оставить его здесь. Понятия не имею, почему я не могу этого сделать.

– Ух ты, – шепчу я, и Миллер улыбается мне через плечо, на мгновение протягивая руку, чтобы схватить мою ладонь в перчатке и сжать ее. Мое сердце сжимается вместе с этим движением. На свете нет никого, с кем бы я предпочла разделить этот опыт, кроме него. Я глубоко вдыхаю ледяной воздух и на мгновение представляю, как иду по жизни рядом с Миллером. Иду по жизни с тем, кому безоговорочно доверяю, с кем не хочу расставаться.

Спустя еще час в поле зрения появляется вершина, отмеченная деревянным знаком:

ПОЗДРАВЛЯЕМ!

СЕЙЧАС ВЫ НАХОДИТЕСЬ НА

ВЕРШИНЕ УХУРУ, ТАНЗАНИЯ

ЭТО САМАЯ ВЫСОКАЯ ТОЧКА АФРИКИ

САМАЯ ВЫСОКАЯ ОТДЕЛЬНО СТОЯЩАЯ ГОРА В МИРЕ

Мы не можем подняться туда, потому что другая группа фотографируется, но мы ликуем, как будто у нас получилось. Я поворачиваюсь к Миллеру, и он притягивает меня к себе, его грубая щетина царапает мою щеку, когда он целует ее. Его теплое дыхание касается моего уха, его крепкое тело рядом со мной так успокаивает. Возможно, это лучшее объятие, которое сом ной случалось за всю мою жизнь. Я могла бы умереть счастливой, вот так.

– Селфи, – говорит он, доставая свой телефон, – чтобы запомнить момент, когда ты перестала меня ненавидеть.

Я смахиваю слезы, которые не могу объяснить даже себе.

– Я, наверное, снова начну тебя ненавидеть, как только мы достигнем нормальной высоты.

Он смеется и еще раз целует мою щеку.

– Надеюсь, что нет, Котенок.

Когда он заканчивает, я срываю одну из своих перчаток и бросаю ее в снег, а затем лезу в карман брюк за телефоном.

– Встань вон там, я тебя сфотографирую, – говорю я ему.

Его ответная улыбка почти застенчивая, самая милая, которую я когда-либо видела в своей жизни. Жаль, что я не могу запечатлеть ее в своей памяти и хранить вечно. Я поднимаю телефон и выставляю экспозицию, чтобы уловить свет. Он улыбается, я щелкаю, и получается совершенно идеальная фотография, которую я никогда не покажу своей сестре и, наверное, вообще никому, потому что подозреваю, что тот факт, что я ее сделала и тем более сохранила, слишком многое говорит обо мне.

Я тянусь за перчаткой… и тут же порыв ветра уносит ее за край ледника.

У меня сердце уходит в пятки.

– Черт!

Миллер вздрагивает и смотрит в сторону перчатки, как будто собирается прыгнуть за ней со скалы.

– Она пропала, – говорю я ему. Черт. Сейчас 20 градусов мороза, и я проведу без перчатки как минимум ближайшие два часа. Нам нужно подняться на вершину, а потом пройдет еще полтора часа, прежде чем воздух начнет прогреваться. Вероятность того, что я выйду из этой ситуации без обморожения, равна нулю.

Миллер смотрит на мою руку, затем срывает свою перчатку и протягивает ее мне.

– Просто надень ее.

– Я не возьму твою перчатку, – говорю я ему. – Я идиотка, которая бросила свою в снег. Это было глупо.

– Я не позволю тебе получить обморожение, – твердо говорит он.

– Я не надену твою перчатку.

– Отлично, тогда мы оба обморозимся, – говорит он, запихивая перчатку в рюкзак.

– Ты что, блядь, издеваешься? – спрашиваю я, уставившись на него. – Это просто нелепо.

– Я никогда не утверждал, что не сделаю этого.

Он такой невыносимый и такой милый. Наверное, я могла бы предложить одевать ее по очереди, но нет, это безумие. Я не надену его перчатку. Мы в тупике.

– Вот, – говорит он, протягивая свою голую руку, чтобы взять мою. – Девяносто восемь целых шесть десятых¹⁰. Идеально.

– Тыльная сторона твоей руки замерзнет, – возражаю я. Он ворчит на меня и засовывает наши сцепленные руки в свой большой карман.

Когда мы наконец достигаем вершины, то делаем это с соединенными руками в его большом теплом кармане.

Я не могу представить себе, как можно было добраться до нее другим способом.