Текст книги "Мама для дочери босса (СИ)"

Автор книги: Елена Валерьева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Глава 25

Глава 25

Глава 25

Вечером, когда Майя уснула, я долго стояла у её двери, не решаясь идти дальше. В доме было тихо. Такой тишиной обычно накрывает места, где слишком много красивых вещей и слишком мало простых ответов. Я знала, что Арсений ждёт меня на террасе, но тянула время, будто лишние пять минут могли что-то изменить. Не могли. И всё же я медлила, потому что догадывалась: после этого разговора назад уже не будет даже видимости дороги.

Терраса была полутёмной, с мягким светом ламп и влажным запахом сада после вечернего полива. Он стоял у перил спиной ко мне – без пиджака, с расстёгнутым воротом рубашки, и я вдруг подумала, что это нечестно – быть таким спокойным снаружи, когда у меня внутри уже всё вывернуто наизнанку.

– Я думала, вы будете проводить допрос в кабинете, – сказала я, подходя ближе.

– Я тоже так думал, – ответил он, оборачиваясь. – А потом понял, что если начну говорить это там, будет похоже на деловой отчёт. А это не отчёт.

Я села напротив. Он – не сразу. Сначала постоял, будто собираясь не просто с мыслями, а с той частью себя, которую обычно никому не показывал. Потом всё же опустился в кресло.

– Мы познакомились с Инессой, когда мне было двадцать семь, – начал он. – Ей – двадцать три. Она была яркая. Очень. Из тех женщин, которые входят в комнату – и всё перестраивается под них. Красивая, умная, нестабильная. Тогда мне это казалось живостью.

Я молчала. Потому что в его голосе не было ни злости, ни позы, ни попытки красиво пересказать прошлое. Только усталая точность человека, которому давно надоело врать самому себе.

– Сначала всё было… бурно. Легко. Громко. Потом начались качели. Исчезновения, примирения, скандалы. Потом беременность. Потом Майя. И после родов стало хуже. Намного.

Он взял стакан воды, но так и не отпил.

– В тот период я почти не понимал, что происходит. Я знал слово «депрессия», но не понимал, как она выглядит в жизни. Думал, пройдёт. Думал, надо просто собрать себя, её, дом. Думал, можно переждать. Был идиотом.

Я невольно отвела взгляд в сад. У меня слишком хорошо получилось представить эту картину: молодой, ещё не окончательно окаменевший Арсений, женщина, которую он любит, младенец, дом и полная неспособность признать, что одними усилиями здесь уже ничего не починить.

– Были панические атаки, срывы, провалы, – продолжил он. – Потом таблетки. Потом отказ от таблеток. Потом однажды она ушла из дома на сутки, оставив ребёнка с няней и меня с ощущением, что если я сейчас не заберу всё в жёсткий контроль, мы все просто утонем.

– И вы забрали, – тихо сказала я.

– Да. Как умел. Через врачей, через клинику, через юристов. Через запреты. Через контроль. Через всё, что я ненавижу в себе до сих пор, но тогда считал единственным способом спасти Майю.

Пауза. Долгая. Непростая.

– Инесса лечилась, – сказал он. – Иногда искренне пыталась вернуться в контакт. Иногда приходила в ресурс, потом снова срывалась. А ребёнок каждый раз надеялся. И каждый раз потом оставался без неё снова.

У меня защемило в груди. Потому что вот она, вся мерзкая взрослая правда. Не чудовище-мать и не святой-отец. Два человека, сломанных каждый по-своему. И ребёнок между ними.

– Почему вы не рассказали мне хотя бы часть? – спросила я.

Он посмотрел прямо.

– Потому что вы и без того слишком быстро стали значить для Майи больше, чем я был готов допустить. Мне не хотелось ещё и вас втягивать в эту грязь.

– А вы решили, что лучше втянуть меня слепую?

– Да.

Я моргнула.

– Чудесно.

– Я не говорю, что это было правильно.

– Но сделали.

– Да.

Я нервно усмехнулась.

– Мне иногда хочется вас ударить.

– Знаю.

– А иногда… – я осеклась.

– Что иногда? – спросил он тихо.

Я подняла на него глаза. И поняла, что если сейчас скажу правду, назад уже не отмотать.

– А иногда мне вас жалко, – ответила я.

Он замер. По-настоящему. Потом медленно откинулся на спинку кресла.

– Худшее, что вы могли сказать.

– Почему?

– Потому что я не хочу вашего сожаления.

– Это не сожаление.

– А что?

Я выдохнула.

– Понимание.

Тишина стала глубже. Тяжелее. И именно в ней я впервые ясно почувствовала: между нами уже нет только спора. Есть ещё что-то, куда страшнее.

– Не делайте этого, – сказал он тихо.

– Чего именно?

– Не понимайте меня слишком сильно.

– Почему?

Он усмехнулся без веселья.

– Потому что именно с этого всё становится опасным.

Сердце ударило так сильно, что я почти разозлилась на себя.

– А вы? – спросила я. – Вы меня не понимаете?

Он ответил не сразу.

– Понимаю больше, чем хотел бы.

Я ничего не сказала. Просто смотрела на него и понимала, что мы уже давно не разговариваем как работодатель и участница проекта. И, наверное, даже не как враги. Намного хуже. Намного ближе.

Он встал первым и подошёл к перилам. Я поднялась через секунду и встала рядом. Не касаясь. Но слишком близко, чтобы это было безопасно.

– Что будет, если Инесса подаст в суд? – спросила я.

– Будем отбиваться.

– А если Майя захочет общаться с ней больше?

Он долго смотрел в тёмный сад.

– Тогда мне придётся пережить то, чего я боюсь больше всего. Что она выберет человека, который может снова её ранить.

Я повернулась к нему.

– Вы не можете выбрать за неё всё.

– Знаю.

– Но всё равно будете пытаться.

– Да.

Я вздохнула.

– До чего же вы упрямый.

– Вы тоже.

Мы замолчали. Ветер шевелил листья, где-то в глубине сада шумел фонтан. Ночь пахла влажной травой и чем-то предельно временным – как будто сам воздух понимал, что сейчас происходит нечто, после чего всё уже будет иначе.

– Ева, – сказал он вдруг.

– М?

– Если вы останетесь, будет сложно.

Я повернулась к нему всем телом.

– А если уйду?

Он посмотрел мне прямо в глаза.

– Тоже.

Вот тогда я поняла окончательно: лёгких вариантов больше нет. Ни для него. Ни для меня.

Глава 26

Глава 26

Глава 26

Утро началось с войны. Не фигурально – почти буквально. Потому что Инесса прислала официальное уведомление о намерении требовать расширения общения с дочерью, а Влад устроил истерику, что это «разнесёт весь медиаплан к чёрту». Я спустилась в столовую как раз в тот момент, когда он метался по комнате с телефоном у уха и орал на кого-то невидимого:

– Нет, я не могу это сейчас комментировать! Нет, никаких заявлений! Если кто-то сольёт это прессе раньше времени, я лично закопаю монтажёра!

Ольга молча ставила чашки с лицом человека, которого уже ничем не удивишь. Арсений сидел во главе стола, читая бумаги так спокойно, что становилось ясно: буря внутри настолько сильная, что снаружи остался один только лёд.

Майи, к счастью, рядом не было.

– Доброе утро, – сказала я.

Влад резко обернулся и ткнул в меня пальцем:

– Нет! Оно ни черта не доброе!

– Это я уже поняла.

– Инесса подала предварительное уведомление, – сухо сообщил Арсений, откладывая листы. – И адвокатский запрос на психологическую экспертизу по ребёнку.

У меня внутри сразу похолодело.

– То есть Майю будут трясти специалисты?

– Попытаются, – сказал он.

– И вы позволите?

– Я не позволю никому делать это без границ.

– А ребёнка кто-нибудь спросил?

Он резко поднял взгляд.

– Вы думаете, я о ней не думаю?

– Я думаю, вы сейчас настолько заняты войной, что рискуете забыть: в центре не победа, а девочка.

Тишина.

Влад зажмурился так, будто заранее ждал взрыва. Арсений медленно положил бумаги на стол.

– Сядьте, Ева.

– Я и так стою нормально.

– Сядьте.

– А вы попробуйте без приказов хоть одно утро прожить.

– А вы – без вызова на каждую фразу.

– Вы хотите поговорить или построить всех по росту?

– Я хочу, чтобы вы перестали делать вид, будто только вам небезразлично.

Вот. Попали оба. Разом.

Я резко выдохнула и всё-таки села. Влад мгновенно ухватился за паузу.

– Замечательно. Раз мы уже почти перегрызли друг другу горло до кофе, предлагаю перейти к сути. Нам нужно решить, как защитить Майю и не допустить внешней атаки на проект.

– Опять проект, – пробормотала я.

– Да, опять проект! – вспыхнул он. – Потому что если это рухнет с шумом, нас сожрут не только юристы Инессы, но и пресса. А под удар попадёт Майя. Все её видео, все кадры, все утечки.

Я посмотрела на него внимательнее. И, к своему неудовольствию, увидела: он правда переживает. По-своему, шумно и цинично, но не пусто.

– Что вы предлагаете? – спросила я.

Арсений уже снова был ледяным.

– Ускорить внутренний этап проекта. Сузить круг. Убрать внешние съёмки. Максимум контроля.

Я хмыкнула.

– Ваш любимый вид спорта.

– Сейчас не время для сарказма.

– А для чего время? Для того, чтобы ещё плотнее завернуть Майю в ваше «я всё решу»?

– Ева, – процедил он.

– Что? Скажите, что я не права.

– Вы правы не там, где думаете.

– О, великолепно. Обожаю ваши загадки.

Влад поднял руки:

– Так. Стоп. Я чувствую, сейчас либо тарелка полетит, либо кто-то кого-то поцелует от злости. И то и другое – не за завтраком, пожалуйста.

Я подавилась воздухом. Арсений медленно повернул к нему голову.

– Влад.

– Всё-всё, – тот попятился. – Молчу.

Чёртов продюсер. Он реально всё видит.

– А что с остальными участницами? – спросила я, делая вид, что вообще не услышала реплику про поцелуи.

– Алина остаётся, – сказал Влад. – Марго под вопросом, но пока да. Виолетта… скорее нет.

– Из-за её ядовитого языка?

– Из-за её разговора с журналистом вчера, – отрезал Арсений. – Она пыталась выяснить, кто именно сообщил про Инессу до официального выхода темы.

– То есть сливать уже начали.

– Да.

Я закрыла глаза на секунду. Чем дальше, тем яснее становилось, что всё катится под откос с пугающим ускорением. И в этот момент в столовую вбежала Майя.

– Почему все грустные?

Мы замолчали синхронно.

Вот он – центр всей этой вселенной. Маленькая девочка, вокруг которой взрослые уже давно устроили слишком большой театр.

– Никто не грустный, – слишком быстро сказал Влад.

– Врёшь, – спокойно сообщила Майя. – У тебя лицо как у неудачного торта.

Я закашлялась, скрывая смех. Ольга отвернулась к кофейнику, явно тоже спасаясь.

Майя забралась на стул рядом со мной и внимательно оглядела нас всех по очереди.

– Пап, что случилось?

Арсений сразу стал мягче. Почти неуловимо. Но для неё – полностью.

– Ничего, с чем взрослые не разберутся.

– Это значит что-то плохое, – вздохнула она. – Вы всегда так говорите, когда что-то плохое.

И вот что тут ответить?

Я увидела, как он на секунду прикрыл глаза.

– Просто много дел, – сказал он.

Майя посмотрела на него, потом на меня.

– Ева, а ты сегодня останешься?

Я почувствовала, как Влад перестал дышать от профессионального предвкушения, а Арсений – от чего-то совсем другого.

– Да, – сказала я.

И, кажется, впервые за всё это время сказала это не из-за контракта, не из-за денег и даже не только из-за Майи. Немного – из-за него тоже. И это было признание, о котором я сама себя не просила.

Глава 27

Глава 27

Глава 27

После завтрака Арсений уехал на встречу с юристами, а дом на несколько часов будто выдохнул. Без него особняк становился другим – менее острым, менее собранным, как будто главный нерв временно уходил из сети. Майя занималась с педагогом, Влад носился по телефону, а я неожиданно столкнулась на веранде с Алиной. Она сидела с чашкой чая и, увидев меня, спокойно кивнула на соседнее кресло.

– Сядете?

Я прищурилась.

– Это ловушка?

– Нет. Просто разговор.

Я села. Осторожно. Алина меня всё ещё настораживала. Не агрессией – умом. Такие люди могут ранить без повышения голоса.

Пару секунд мы молчали. Потом она сказала:

– Вы ему нравитесь.

Я медленно повернула к ней голову.

– Простите?

– Я психолог. У меня профессиональная деформация.

– А у меня профессиональная защита. Поэтому давайте сразу: если это заход на тему «уступи мне мужчину», то очень мимо.

Она неожиданно улыбнулась.

– Нет. Я не претендую на Арсения.

– Тогда зачем вы это говорите?

Алина покрутила чашку в пальцах.

– Потому что вы, кажется, единственная здесь, кто до сих пор пытается делать вид, что не замечает очевидного.

– Может, я просто не люблю очевидности?

– Нет. Вы боитесь.

Я усмехнулась.

– Это тоже вы определили профессионально?

– Это видно.

– Всем, кроме меня, да?

– Вам тоже. Просто признать страшнее.

Я раздражённо отвела взгляд в сад.

– Допустим. И что?

– Ничего. Я не собираюсь вас направлять. Просто скажу одну вещь: Арсений не влюбляется легко. Почти никогда. Но когда что-то в нём всё же просыпается, он сначала начинает с этим воевать. Со всей силы.

Прекрасно. То есть дальше будет ещё веселее.

– Вы много о нём знаете, – заметила я.

– Достаточно. Мы давно работали по линии детского сопровождения фонда.

– И не пробовали… ну, сами?

Она снова улыбнулась. На этот раз чуть устало.

– Нет. Мне нравятся мужчины, которые умеют дышать без внутренней войны.

Я невольно хмыкнула.

– Тогда это точно не он.

– Вот именно.

Мы помолчали. Потом она вдруг сказала:

– Но и вы не простая.

– Это я уже слышала.

– Я не про характер. Я про то, как вы смотрите на боль. Вы не отворачиваетесь. Это редкость.

Я стиснула пальцы на подлокотнике.

– Иногда это просто глупость.

– Иногда. А иногда именно это и лечит.

Её слова зацепили сильнее, чем хотелось бы. Потому что где-то глубоко внутри уже сидел страх: а вдруг я не лечу, а делаю хуже? А вдруг Майя тянется ко мне, а я в итоге тоже стану для неё временной фигурой?

– Я боюсь за неё, – призналась я неожиданно даже для себя.

Алина кивнула без удивления.

– Я знаю.

– Нет, я правда боюсь. Боюсь, что взрослые опять всё испортят.

– Это почти неизбежно.

Я резко повернулась к ней.

– Очень оптимистично.

– Я не про то, что её обязательно сломают. Я про то, что взрослые несовершенны. Дети переживают это не потому, что взрослые идеальны. А потому, что кто-то рядом остаётся живым и честным, даже когда всё плохо.

У меня сжалось в груди.

– И вы думаете, это могу быть я?

– Уже.

Я отвела взгляд. Потому что это было слишком. Слишком близко к тому, что я сама себе не разрешала думать.

Телефон на столике завибрировал. Экран вспыхнул именем: Арсений.

Я почувствовала, как внутри сразу напряглось всё.

– Да?

– Вы где? – голос у него был ровный. Слишком ровный.

– На веранде. А что?

Пауза.

– Инесса подала ходатайство на экстренную встречу с ребёнком. Сегодня.

У меня похолодели руки.

– Что?

– Я еду домой. Майя пока ничего не знает.

– Арсений…

– Не говорите ей. Я скоро буду.

Он отключился.

Я ещё секунду сидела с телефоном у уха, потом посмотрела на Алину.

– Началось.

Она только тихо кивнула.

И вот тогда меня впервые по-настоящему охватил страх. Не за проект. Не за себя. За девочку, которая рисовала дом, где живут те, кто не врут.

Глава 28

Глава 28

Глава 28

Когда Арсений вернулся, дом уже всё знал. Нет, никто не бегал по коридорам с новостями, но такие вещи передаются через воздух. Ольга стала тише, персонал – осторожнее, даже Влад, который обычно носился как ураган в дорогих кроссовках, двигался собранно и злился молча.

Арсений вошёл быстрым шагом, не снимая пальто. Увидел меня в холле и сразу сказал:

– В кабинет.

– Сейчас?

– Сейчас.

Я посмотрела на Ольгу.

– Где Майя?

– С Мариной в оранжерее. Делают гербарий.

Слава богу.

Кабинет встретил нас плотной тишиной. Он закрыл дверь и бросил папку на стол.

– Судья готов дать Инессе краткую ознакомительную встречу при участии специалиста уже сегодня вечером, – сказал он.

– Что?!

– Да.

– Но это же…

– Быстро? – усмехнулся он безрадостно. – Добро пожаловать в мир, где деньги и связи работают не только у меня.

Я вцепилась пальцами в спинку стула.

– Майя не готова.

– Я знаю.

– И вы просто согласитесь?

– У меня нет опции «не согласиться» без последствий, которые будут ещё хуже.

Я провела рукой по лицу.

– А если она сорвётся? Если запаникует? Если просто не поймёт, кто это?

Он смотрел в окно, не на меня.

– Тогда я буду рядом.

– Этого может быть мало.

– Знаю.

– Тогда почему у вас такой голос, будто вы уже всё решили и просто ставите галочки?

Он резко повернулся.

– Потому что если я сейчас позволю себе чувствовать это так, как чувствую на самом деле, я разнесу здесь к чёрту мебель и пару судебных инстанций заодно.

Тишина.

Да. Вот теперь я ему поверила полностью. Он действительно держался из последних сил.

– Что я могу сделать? – спросила я тихо.

Он посмотрел на меня и в этом взгляде было столько внутренней борьбы, что я почти физически её почувствовала.

– Ничего, – сказал он.

– Не врите.

– Ничего! – рявкнул он так резко, что я вздрогнула.

И тут же понял, что сорвался не туда. Я увидела это сразу. Он закрыл глаза, выдохнул, провёл ладонью по лицу.

– Простите, – сказал он глухо. – Не вам.

Я молчала. Потому что после его крика внутри осталась не обида. Боль. За него, за Майю, за то, как страшно человеку, привыкшему быть стеной, когда по этой стене бьют именно там, где она и так треснула.

– Арсений, – сказала я после паузы. – Посмотрите на меня.

Он открыл глаза.

– Вы сейчас не один, – произнесла я тихо, но чётко. – Понятно?

Он усмехнулся. Надломленно.

– Это вы себя успокаиваете или меня?

– Обоих.

– Плохой метод.

– Рабочий.

Он смотрел так, будто ещё секунда – и он либо отвернётся, либо сделает что-то очень неправильное. И, кажется, сам это понимал. Потому что отступил первым.

– Майе пока не говорим, – сказал он уже деловым тоном. – За полчаса до встречи я сам объясню. Кратко. Без деталей. Вы будете рядом, если…

Он осёкся.

– Если? – переспросила я.

– Если она захочет.

Вот оно. Снова это сложное чувство. Его ревность к тому, что дочь ищет опору не только в нём, и одновременно – необходимость принять, что иногда без меня ей будет хуже.

– Арсений, – очень тихо сказала я, – это не соревнование.

– Я в курсе.

– Правда?

– Нет.

Я вдруг почти улыбнулась. Потому что вот в таких честных, почти злых признаниях он становился пугающе настоящим.

В дверь постучали. Ольга.

– Простите. Майя спрашивает, почему папа приехал раньше и почему все ходят как на похоронах.

Я прикрыла глаза. Вот и всё. Время вышло.

Он поднялся.

– Иду.

Когда он проходил мимо меня, я вдруг схватила его за рукав. Он остановился.

– Что? – спросил он.

Я смотрела на него и в голове было пусто. Только один чистый импульс: поддержать.

– Не замораживайтесь с ней, – сказала я. – Не говорите только фактами. Ей сейчас нужен папа, а не судья.

Он несколько секунд молчал. Потом очень тихо ответил:

– Попробую.

И вышел.

А я осталась посреди кабинета и впервые за долгое время по-настоящему испугалась вечера.

Глава 29

Глава 29

Глава 29

Разговор с Майей происходил в гостиной. Арсений попросил всех выйти, но я осталась – по его молчаливому согласию, по её явному желанию и по собственной внутренней невозможности уйти. Майя сидела на диване, обняв подушку, и чувствовалось сразу: что-то не так. Дети слышат не слова. Атмосферу.

– Пап? – спросила она. – Что случилось?

Арсений сел перед ней на корточки. Не в кресло, не сверху вниз. На её уровень. Уже хорошо. Уже по-человечески.

– Сегодня ты увидишь маму, – сказал он.

Мир застыл.

Я услышала, как у меня самой сбилось дыхание. Майя моргнула один раз, второй.

– Какую маму? – спросила она совсем тихо.

Это было страшнее любого крика. Потому что в её мире слово «мама» давно стало не человеком, а дырой.

– Ту, которая тебя родила, – ответил он.

Она долго смотрела на него. Потом на меня. Потом снова на него.

– Зачем?

Ох, господи.

– Потому что она попросила о встрече, – сказал он. – И есть люди, которые решили, что попробовать нужно.

– А я хочу?

Вот она. Самая важная фраза.

Он опустил взгляд на секунду, потом снова поднял.

– Не знаю. Но если ты не захочешь продолжать, мы остановим. Я буду рядом всё время. Ева тоже – если ты хочешь.

Майя резко повернулась ко мне.

– Ты будешь?

– Если ты попросишь.

– Будь.

И вот тут я увидела, как на лице Арсения прошла тень. Не злость, не запрет – боль. Потому что в критический момент дочь инстинктивно тянулась не только к нему. И он должен был это принять.

– А она какая? – спросила Майя.

Мы молчали. Потому что что тут ответить? Красивая? Чужая? Опасная? Больная? Родная? Всё это было бы правдой и всё – недостаточно.

– Разная, – сказал он.

Майя сморщила нос.

– Это плохой ответ.

– Я знаю.

– Она меня любит?

Тишина рухнула в комнату так тяжело, что даже воздух стал вязким. Я увидела, как у Арсения напряглось всё тело. До костей. До того звериного ужаса, который не спрячешь ни одной выученной маской.

– Я не могу говорить за неё, – ответил он наконец.

Майя опустила глаза.

– Тогда это точно плохой ответ.

И только теперь я заметила, как сильно дрожат её пальцы на подушке. Я пересела ближе.

– Эй, – тихо сказала я. – Ты можешь не хотеть. Можешь бояться. Можешь злиться. Всё это нормально.

Она подняла на меня глаза.

– А если я посмотрю и она мне не понравится?

– Тогда не понравится.

– А если понравится, а потом она уйдёт?

Господи.

– Тогда будет больно, – честно сказала я. – Но это не значит, что ты виновата.

Арсений резко посмотрел на меня. Майя – тоже.

– А кто виноват? – спросила она.

Я медленно выдохнула.

– Иногда взрослые просто ломаются. И это очень несправедливо для детей.

Она задумалась.

– То есть мама сломалась?

– Возможно, – сказал он тихо.

– А ты?

Он посмотрел на дочь так долго, что у меня сжалось сердце.

– Я тоже, – ответил он.

Вот тогда Майя впервые заплакала по-настоящему. Не громко. Не истерично. Просто слёзы потекли сами, и она сказала сквозь них:

– Тогда почему вы оба делаете вид, что сильные?

Я не выдержала. Села рядом и обняла её. Она уткнулась мне в плечо. Арсений остался перед нами на корточках, глядя на дочь так, будто его сейчас разрывают изнутри.

– Потому что мы дураки, – выдохнул он.

Я вскинула на него взгляд. И впервые за всё время захотела его не спорить, не уколоть, не победить. Просто обнять.

Это было ужасно. Потому что значило слишком многое.

Встречу назначили в семейном центре. Нейтральная территория, игрушки, диваны, психолог, юрист, минимальная травма – насколько это вообще возможно в такой истории. Я ехала вместе с ними. Майя сидела между нами на заднем сиденье, теребила браслет на запястье и каждую минуту то касалась моей ладони, то искала глазами отца.

– Можно, если я не захочу, я скажу «хватит»? – спросила она, не глядя ни на кого.

– Да, – сразу сказал он.

– И вы уйдёте?

– Да.

– И ты? – она повернулась ко мне.

– Я с тобой.

Она кивнула и снова уставилась в окно. Он тоже перевёл взгляд туда. И вдруг его рука, лежавшая на сиденье, едва заметно сжалась в кулак.

Я смотрела на это и понимала: он боится не меньше неё. Просто его страх выглядит дорого, мужски и очень тихо.

Когда машина остановилась, я почувствовала, как у самой подгибаются колени. Потому что сейчас начнётся сцена, после которой никто уже не останется прежним.