Текст книги "Мама для дочери босса (СИ)"

Автор книги: Елена Валерьева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Мама для дочери босса
Елена Валерьева

Глава 1

В тот день я собиралась просто вымыть пол в чужом роскошном аду и тихо уйти домой. Без скандалов, без унижений, без мужчин в дорогих пальто, которые смотрят на таких, как я, будто мы грязь, случайно научившаяся говорить. У жизни, как выяснилось, были другие планы. Причём, как всегда, самые идиотские из возможных.

– Осторожнее с водой! – рявкнула администраторша с ресепшена так, словно не я тут работала вторую смену подряд на износ, а лично пришла утопить их элитный семейный клуб. – Через десять минут поднимутся журналисты. Если кто-то поскользнётся, я тебя сама в этот коридор лицом вкатаю.

– Доброе утро тоже звучало бы неплохо, – буркнула я себе под нос, отжимая тряпку.

– Что?

– Говорю, поняла.

Я не спорила. Не потому что была покладистой. Просто устала. Усталость вообще делает из человека либо святую, либо убийцу, а я держалась где-то посередине. С шести утра я была на ногах: сначала аптека, потом клиника, потом автобус, в котором меня вмяли в стекло так, будто я не человек, а забытый пакет. И только после всего этого – смена в клубе «Аурелия», где богатые люди учили детей эмоциональному развитию, не умея справляться с собственными эмоциями на уровне детского сада.

Я работала здесь третий месяц. Официально – сотрудницей клининга. Неофициально – невидимкой с ведром и больной спиной. Невидимкой, у которой в кармане лежала смятая бумажка с суммой, нужной на лечение брата, и от этой суммы у меня иногда начинало темнеть в глазах.

– Ева! – снова донеслось с ресепшена. – Живее!

– Лечу, – тихо огрызнулась я.

Не лечу. Ползу. На морально-волевых и остатках злости.

Коридор на втором этаже блестел так, что в нём можно было увидеть свою бедность в высоком разрешении. Мрамор, латунь, белые диваны, огромные окна, живые орхидеи в вазах, стоимостью, наверное, как моя аренда за месяц. Я ненавидела это место именно в такие минуты – когда оно казалось слишком красивым для чужой боли. Потому что боль сюда тоже приходила. Просто не в дешёвом пуховике и с пакетом лекарств, а в кашемировом пальто, с личным психологом и улыбкой, от которой пахло дорогой мятой.

Я наклонилась, чтобы собрать капли воды у стойки, и в этот момент лифт бесшумно раскрылся. Сначала я увидела охрану, потом камеры, потом людей с планшетами и нервными лицами. А потом – его.

Он вышел из лифта так, будто не шёл, а разрезал под себя пространство. Высокий, холодный, собранный. В тёмном пальто, с лицом, будто его вырезали не из плоти, а из камня и дурного характера. Из тех мужчин, рядом с которыми воздух сам становится дисциплинированнее, а люди – тише. За ним тянулся хвост: пиарщица, администраторы, оператор, ещё какие-то помощники. И все они были настроены на одну волну – на него.

– Камера готова? – спокойно спросил он.

Голос оказался низким, ровным, очень опасным. Не потому, что громкий. А потому, что таким голосом не просят – таким голосом решают.

– Да, Арсений Владиславович, – засуетилась пиарщица. – Мы можем начинать в любой момент. Прессу уже впустили в зал. Осталось снять короткий анонс и вашу речь.

Арсений Владиславович. Ну конечно. Кто же ещё. Я слышала это имя последние две недели чаще, чем своё собственное. Арсений Воронцов – владелец сети образовательных центров, благотворительного фонда, пары технологических компаний и, если верить новостям, половины этого города по настроению. Вдовец, миллиардер, идеальный отец из газетных интервью и мужчина, о котором писали так, будто он не человек, а союз банковского счёта и безупречной челюсти.

Я взяла швабру и хотела тихо уйти в соседний коридор. Правда хотела. Но не успела.

– Стоп, – бросил он, даже не глядя в мою сторону.

Я замерла. Пиарщица – тоже. Вообще все вокруг замерли. Потом он перевёл взгляд вниз: на ведро, на мокрый пол, на мои дешёвые кроссовки, на серую форму. И только после этого посмотрел мне в лицо.

Господи, какой же у него был взгляд. Не заинтересованный, не похотливый – хуже. Оценивающий. Как будто за три секунды он решил, сколько я стою, сколько неудобств создаю и как быстро меня можно убрать из кадра.

– Это что? – спросил он.

Администраторша тут же вытянулась:

– Простите, сейчас уберём.

Я усмехнулась. Вот всегда так. Будто я не человек, а случайно забытая табличка «Осторожно, мокрый пол».

– Вообще-то я тоже здесь стою, – сказала я.

Пиарщица побледнела. Администраторша, кажется, мысленно уже копала мне могилу. А он посмотрел прямо на меня с тем же ледяным спокойствием, будто я была не женщиной, а ошибкой логистики.

– Тогда скажите, почему вы моете пол именно сейчас, когда площадка подготовлена к съёмке?

– Потому что пол грязный именно сейчас, – отрезала я. – У грязи, знаете ли, нет уважения к вашему графику.

Где-то справа кто-то задохнулся. Я – тоже, но уже мысленно. Потому что мой рот иногда открывается быстрее инстинкта самосохранения.

Воронцов чуть наклонил голову.

– Смело.

– Честно.

– Грубо.

– По факту.

Он молчал ровно секунду, но эта секунда по ощущениям была длиннее моей прошлой зимы. Потом спросил:

– Как вас зовут?

– А зачем? В чёрный список вносить будете?

– Уже внесли, – процедила администраторша.

– Ева, – сказала я, не сводя с него глаз. – Ева Ланская.

– Ева Ланская, – повторил он. – Освободите помещение.

– А если я ещё не закончила работу?

– Закончите позже.

– У меня по графику сейчас этот этаж.

– А у меня по графику сейчас съёмка.

Я стиснула зубы. Ненавижу людей, которые уверены, что их «сейчас» важнее чужого «всегда».

– Поздравляю.

Пиарщица чуть не выронила планшет. Воронцов сделал шаг ко мне – не спеша, не повышая голос, но так, что я вдруг особенно остро почувствовала разницу между нами во всём. В деньгах, в власти, в праве сказать «уйдите» и ожидать, что мир немедленно подвинется.

– Поздравления оставьте себе, – сказал он негромко. – И заберите это.

Он кивнул на ведро. Это. Не «инвентарь», не «пожалуйста, уберите», не «ваши вещи». Просто – это. Во мне что-то тонко звякнуло. Я знала этот звук: так внутри ломается последняя вежливость.

– Вы всем людям так говорите? – спросила я тихо.

– Только тем, кто мешает работать.

– Я, между прочим, тоже работаю.

– Нет, – ровно ответил он. – Сейчас вы мешаете.

После таких фраз либо молчат, либо увольняются, либо делают глупости. Я, как всегда, выбрала третий путь.

– Интересно, – сказала я, чувствуя, как по позвоночнику поднимается злость, – вам не приходит в голову, что если бы кто-то вроде меня не мыл здесь полы, вы бы очень быстро заметили, чем пахнет ваше величие?

Тишина стала такой плотной, что ею можно было накрывать мебель. Кто-то отвёл глаза, кто-то, наоборот, уставился на меня с почти суеверным ужасом. А Воронцов смотрел так, будто впервые видел нечто мелкое, шумное и досадное, что всё же рискнуло укусить его за палец.

– Вы позволяете себе слишком много, – произнёс он.

– Нет, это вы привыкли, что вам позволяют слишком много.

Администраторша пискнула:

– Ева, замолчи немедленно!

Но меня уже несло. Не только из-за него. Из-за счёта за лекарства. Из-за Макса, который улыбался мне через боль и делал вид, что всё не так страшно. Из-за подработок, автобусной духоты, ночных смен и постоянного «девочка, подай», «девочка, вытри», «девочка, не отсвечивай». Из-за всего этого мира, где кто-то покупает новый автомобиль, а кто-то считает, сколько таблеток можно не взять сегодня, чтобы хватило на перевязки завтра.

– Ева, – повторил он уже жёстче. – Выйдите.

– А то что?

Дура. Какая же я дура.

Он сделал ещё шаг. Теперь между нами оставалось меньше метра. От него пахло холодом, дорогим парфюмом и опасным самоконтролем. Он был действительно красив. Несправедливо красив. Из тех, кому природа сначала выдала лицо для обложки, а потом решила уравновесить это характером карающего божества.

– А то, – сказал он тихо, – вы больше здесь не работаете.

Вот и всё. Без крика, без злорадства, без усилий. С тем самым страшным спокойствием, которым богатые люди ломают чужую жизнь между глотком кофе и второй встречей на день.

Я почувствовала, как похолодели пальцы. Мне нельзя было терять эту работу. Нельзя. Никак. Вообще. Но вместо того, чтобы сделать единственно умное – проглотить, извиниться, опустить глаза, – я вдруг увидела своё отражение в стеклянной двери: себя с ведром, его в дорогом пальто, камеры за спиной, люди, которые уже вот-вот поволокут его в красивый зал рассказывать миру о семейных ценностях. И меня сорвало.

Наверное, у каждого человека есть секунда, после которой жизнь делится на «до» и «после». Моя пахла хлоркой.

Я схватилась за ручку ведра.

– Ева! – взвизгнула администраторша.

Поздно.

Я вскинула ведро одним яростным движением – и грязноватая вода полетела прямо в него. На Арсения Воронцова. На его безупречное пальто, белую рубашку, каменное спокойствие. Кто-то вскрикнул, кто-то ахнул, а камера, кажется, продолжала снимать.

Вода стекала с него тонкими струйками по лацканам, подбородку, воротнику. Капала на мраморный пол, который я, между прочим, только что вымыла. Я застыла. Он – тоже.

Лучше бы он заорал. Правда. Лучше бы сорвался, выругался, ударил кулаком в стену, велел охране немедленно вышвырнуть меня в окно. Но он просто смотрел. И в его взгляде было такое ледяное бешенство, что впервые за весь разговор я по-настоящему испугалась.

– Папа!

Все обернулись.

Из боковой двери выбежала девочка лет пяти в жёлтом кардигане, с растрёпанной косичкой и огромными серьёзными глазами. Она затормозила в двух шагах, увидела мокрого отца – и вдруг расхохоталась. Не улыбнулась, не хихикнула, а именно расхохоталась: звонко, заразительно, до икоты.

– Папа мокрый! – объявила она с искренним восторгом. – Папа как из фонтана!

Я моргнула. Воронцов – тоже. А девочка уже подбежала ко мне и спросила заговорщическим шёпотом:

– Это ты его облила?

– Ну… технически да.

– Круто.

Пиарщица, кажется, была готова упасть в обморок. Охрана застыла, потому что, видимо, в инструкции не было пункта «что делать, если дочь босса в восторге от нападения с ведром».

Девочка перевела взгляд на отца и совершенно спокойно сказала:

– Мне она нравится.

О нет. Нет-нет-нет. Только не это.

Я увидела, как у Воронцова дёрнулась челюсть.

– Майя, – сказал он негромко. – Подойди ко мне.

– Не хочу.

– Сейчас.

– Нет.

Она упрямо прижалась ко мне боком, будто я была не уборщица с наклонностью к саморазрушению, а её личный телохранитель. Я стояла с пустым ведром и чувствовала, как реальность окончательно теряет остатки стыда.

Из зала уже доносился шум прессы. Кто-то из журналистов заметил движение в холле. И именно в этот момент откуда-то выскочил Влад – тот самый юркий тип в дорогом спортивном костюме, с микрофоном и лицом человека, для которого чужая катастрофа – это утренний кофе.

Он окинул взглядом мокрого миллиардера, меня, ребёнка, камеры – и в глазах у него вспыхнул чистый продюсерский экстаз.

– Гениально, – выдохнул он. – Просто гениально.

– Влад, даже не начинай, – процедил Воронцов.

Но было поздно.

Влад уже повернулся к журналистам с широкой, хищной улыбкой.

– Господа! – провозгласил он. – Кажется, вы только что стали свидетелями идеального старта нового проекта.

– Какого ещё проекта?.. – пробормотала я.

Он посмотрел на меня почти ласково и добил:

– «Отец ищет маму». Поздравляю, дорогая. Кажется, ты только что вошла в историю.

Я уставилась на него. Потом – на Воронцова. Потом – на девочку, которая всё ещё держалась рядом со мной и выглядела так, будто получила лучший подарок за год.

– Я никуда не вхожу, – сказала я. – Я вообще домой хочу.

– Боюсь, – улыбнулся Влад ещё шире, – теперь всё будет немного сложнее.

Воронцов шагнул вперёд. Его лицо стало совершенно непроницаемым.

– Все в мой кабинет, – сказал он.

А потом посмотрел прямо на меня и добавил:

– А вы, Ева Ланская, даже не пытайтесь сбежать.

Я вздёрнула подбородок.

– А то что? Ещё раз уволите?

На этот раз он усмехнулся. Страшно. Коротко. Без капли тепла.

– Нет, – ответил он. – На этот раз вы мне заплатите за своё представление.

И вот тогда я поняла, что ведро воды было только началом.

Глава 2

Глава 2

Глава 2

Кабинет Арсения Воронцова выглядел так, будто в нём не работали, а выносили приговоры. Стекло, дерево, графит, идеальный порядок и такая стерильная роскошь, что даже совесть тут, наверное, чувствовала бы себя неуютно. Огромные окна выходили на серое небо, длинный стол тянулся через всю комнату, а чёрное кресло за ним выглядело как трон человека, который не любит слабость ни в каких формах. Я стояла у двери с пустым ведром в руке и чувствовала себя максимально нелепо.

В кабинете остались только четверо: я, сам Воронцов, его дочь Майя и Влад. Последний устроился так свободно, будто не присутствовал при чужом личном апокалипсисе, а пришёл на удачный кастинг. Майя болтала ногами в кресле у окна и, судя по лицу, не видела в происходящем вообще никакой трагедии. Одна я ощущала себя человеком, который только что совершил блестящее карьерное самоубийство.

– Ведро поставьте, – произнёс Воронцов.

– А то вы нервничаете рядом с оружием массового поражения?

Он посмотрел на меня тем своим взглядом, который уже начинал мне подозрительно хорошо запоминаться.

– Поставьте. Ведро.

Я поставила. Не потому что испугалась. Хотя ладно, именно потому.

Он снял мокрое пальто и бросил его на спинку стула. Двигался так, будто даже после ведра с грязной водой не мог позволить себе ни одного лишнего движения. Влад же, наоборот, выглядел почти счастливым.

– Арсений, – радостно начал он, – если ты сейчас меня не убьёшь, я объясню, почему произошло лучшее, что могло случиться с этим проектом.

– У тебя ровно две минуты, – холодно сказал Воронцов. – И только потому, что Майя смеётся.

Влад вскинул палец, будто именно этого и ждал.

– Вот! Именно. Впервые за долгое время. И не через силу, не потому что кто-то умно выстроил сценарий, не потому что хорошая няня вовремя рассказала сказку. А по-настоящему. Ты сам говорил, что проект нужно перезапустить, потому что от вылизанных кандидаток уже тошнит даже камеру. Хотел живое? Получай. Вот тебе живая энергия. Непричёсанная. Со шваброй. С характером. С контактом с ребёнком.

Он ткнул в мою сторону ладонью, как будто представлял миру редкий артефакт. Я сложила руки на груди.

– Я не энергия. Я человек, который через пять минут поедет домой.

– Нет, – с пугающей ласковостью сказал Влад. – Ты человек, который только что на камеру облил самого обсуждаемого холостяка города и понравился его дочери. Домой ты, конечно, поедешь. Но уже не в ту жизнь, в которой была час назад.

– Это угроза?

– Это телевизионная реальность.

– Я ни в каком шоу участвовать не буду.

– А я не спрашивал, – почти ласково ответил он.

– Зато я спрашиваю, – вмешался Воронцов.

Голос у него был ровный, но воздух в комнате сразу похолодел.

– С каких пор ты принимаешь решения за меня?

Влад картинно пожал плечами.

– С тех пор, как ты начал запарывать хороший материал идеальностью. Посмотри на ситуацию трезво. Ты ищешь женщину, которая сможет войти в жизнь Майи. Не очередную глянцевую статуэтку, не инвестора в удачный брак и не претендентку на фамилию. А человека, рядом с которым ребёнок оттаивает. Я сегодня это увидел.

– Рядом с ней Майя увидела, как её отца облили грязной водой, – процедил Воронцов. – Это повод для психотерапии, а не для кастинга.

Я фыркнула:

– Вообще-то, это было заслуженно.

– Молчите, – сказал он, даже не поворачиваясь ко мне.

– С удовольствием, как только перестану быть предметом обсуждения, словно табуретка.

Он наконец перевёл взгляд на меня. На этот раз в нём было уже не только раздражение. Что-то ещё. Настороженность, может быть. Или попытка понять, кто я такая, кроме хамоватой уборщицы с суицидальными наклонностями.

– Как давно вы здесь работаете? – спросил он.

– Три месяца.

– Образование?

– А вы собеседование проводите или досье собираете?

– Ева, – неожиданно подал голос Влад, – лучше отвечай. Поверь, это самый мягкий вариант развития событий.

Я зло выдохнула.

– Учусь заочно. Педагогический. Логопедия и коррекционная педагогика.

На лице Воронцова ничего не дрогнуло, но Влад сразу оживился:

– О, уже интереснее.

– Ничего не интереснее, – отрезала я. – И это всё равно не делает меня участницей вашего цирка для богатых невротиков.

Майя до этого молчала, но тут подняла голову.

– А я хочу.

Мы все повернулись к ней. Она слезла с кресла, подошла ближе и встала рядом с отцом, хотя смотрела не на него, а на меня.

– Пап, я хочу её.

Вот это была формулировка. Будто я щенок, плед и новая жизнь в одном флаконе. Воронцов прикрыл глаза всего на секунду, но в этой секунде было столько усталости, что мне вдруг стало не по себе.

– Майя, – сказал он. – Людей не выбирают так.

– Ты сам сказал, что мне нужна мама.

– Я сказал, что ищу человека, с которым тебе будет хорошо.

– Мне с ней хорошо.

Я почувствовала совершенно неуместный укол в груди. Потому что дети не играют в политику. Они либо тянутся, либо нет. И эта маленькая чужая девочка сейчас говорила так просто, что даже мне стало нечем защищаться.

– Она смешная, – добавила Майя. Потом подумала и добила: – И не боится тебя.

Влад беззвучно закашлялся в кулак, скрывая смех. Я же еле удержала лицо, а Воронцов прикрыл глаза уже не от усталости – от безысходности.

– Майя, зайка, – осторожно вмешался Влад, – давай мы сейчас с папой и с Евой немножко поговорим, а потом обязательно всё решим.

– Ты врёшь, – спокойно сказала девочка.

– Иногда, – согласился он. – Но сейчас нет.

Она перевела взгляд с него на отца, потом на меня и вдруг подошла совсем близко.

– Ты уйдёшь? – спросила тихо.

Все мои острые ответы, колкости и защитные реплики куда-то исчезли.

– Я… не знаю.

– Не уходи.

Господи. Это было нечестно. Совсем. Когда взрослые давят, я умею кусаться. Когда так смотрит ребёнок, у которого внутри целая пустая комната вместо материнского тепла, всё становится сложнее.

– Майя, – уже жёстче сказал Воронцов.

Она вздохнула, как маленькая старушка, и ушла к двери. Уже на пороге обернулась:

– Если ты её обидишь, я с тобой не буду разговаривать.

Дверь закрылась. Несколько секунд никто не двигался.

Потом Влад развёл руками:

– Ну? Я же говорил.

– Выйди, – сказал Воронцов.

– С удовольствием. Только подумай головой, а не гордостью. Ребёнок, реакция, живой контакт, контраст, история – идеальный материал.

– Выйди.

Влад направился к двери, но возле меня задержался и шепнул:

– Если что, торгуйся. С них можно выжать очень много.

– Я всё слышу, – ледяным тоном сказал Воронцов.

– На то и расчёт, – хмыкнул Влад и исчез.

Мы остались вдвоём.

Вот тут стало по-настоящему неуютно. При свидетелях злиться легче. Есть на кого отвлечься. Есть где разбрасываться сарказмом. А когда в кабинете только ты и мужчина, которого ты только что облила грязной водой, всё становится заметно честнее.

Он подошёл к столу, взял салфетку и промокнул рукав рубашки.

– Сядьте, – сказал он.

– Постою.

– Это не предложение.

– А у меня, похоже, хроническая аллергия на приказы.

– Прекрасно. Значит, страдать будете молча.

– Вы всегда такой обаятельный или это только для персонала?

Он посмотрел почти с интересом.

– Вы действительно не боитесь.

– Ещё как боюсь, – честно ответила я. – Просто поздно уже.

Вот тут что-то мелькнуло у него в лице. Совсем чуть-чуть. Но я увидела: такая честность ему не привычна.

– Ваш поступок имеет последствия, – сказал он.

– Я догадалась.

– Вы напали на меня при свидетелях. На съёмке. В присутствии прессы.

– Напала – это громко. Там было полведра воды и накопленная классовая ненависть.

– Вы, кажется, не понимаете серьёзности положения.

– Нет, это вы не понимаете, как достали люди, которые разговаривают с теми, кто убирает за ними, будто у нас нет ни лица, ни достоинства.

Он выпрямился. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга.

– Вам нужны деньги? – спросил он вдруг.

Я вспыхнула мгновенно.

– Да вы…

– Это не оскорбление. Это вопрос.

– А если да? Что дальше? Купите мне новый характер?

– Нет. Куплю ваше участие.

Я уставилась на него, не веря.

– Вы серьёзно?

– Абсолютно.

– То есть вы решили, что можно достать чековую книжку и всё будет отлично?

– Нет. Отлично не будет. Но, возможно, будет функционально.

Я расхохоталась – от злости, усталости и абсурда.

– Вы невозможный человек.

– Мне часто это говорят.

– И много находится желающих сыграть маму вашему ребёнку за деньги?

Он замолчал, и тишина стала тяжелее.

– Слишком много, – ответил он наконец. – Но Майя не выбрала ни одну.

Я сглотнула. Это было сказано без игры, без жалости к себе, просто как факт.

– И вы решили, что теперь нужна я?

– Я пока ничего не решил. Но у вас есть сутки подумать над предложением.

– Каким именно?

Он назвал сумму.

Мир качнулся. Это были не просто деньги. Это были лекарства, реабилитация, долги, передышка. Возможность перестать каждую неделю считать, чем можно пожертвовать, чтобы хватило на самое важное.

Я ненавидела этот момент. Ненавидела себя за то, что не могу сразу швырнуть отказ ему в лицо.

Он это увидел. Конечно увидел.

– У вас сутки, Ева Ланская, – сказал он. – До завтра.

Я развернулась к двери, потому что если бы осталась ещё на минуту, либо согласилась бы, либо расплакалась от бессилия.

– И Ева, – остановил он меня.

Я обернулась.

– Если захотите облить меня ещё раз, используйте хотя бы чистую воду.

Я уставилась на него.

Он стоял с каменным лицом, и только в глазах – в самой глубине – было что-то очень похожее на насмешку.

– А вы, – ответила я, – в следующий раз не разговаривайте с людьми как с мебелью.

– Не обещаю.

– И я не обещаю.

– Уже заметил.

Я вышла, хлопнув дверью чуть сильнее, чем требовали приличия, и только в коридоре поняла, что у меня дрожат колени.