Мама для дочери босса (СИ)

Текст добавлен: 6 июля 2026, 17:37

Текст книги "Мама для дочери босса (СИ)"

Автор книги: Елена Валерьева

Жанр:

Современные любовные романы

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

Назад к карточке книги

Глава 3

На улицу я вылетела с ощущением, будто только что пережила аварию, допрос и нервный срыв в одном флаконе. Возле входа уже топтались журналисты, и по их лицам было ясно: кадр с ведром разошёлся по внутренним чатам быстрее, чем я успела дойти до лифта. Кто-то курил, кто-то проверял телефон, кто-то стоял с видом стервятника, почуявшего мясо. Я натянула капюшон и попыталась проскользнуть мимо толпы незаметно. Наивная.

– Девушка! Это вы были наверху?

– Скажите, вы новая участница проекта?

– Как вас зовут?

– У вас роман с Арсением Воронцовым?

– Это была постановка?

– Вы давно знакомы?

Я прорывалась через них молча ровно три секунды. На четвёртой сдалась.

– Потому что у меня богатый внутренний мир, – огрызнулась я на особенно настойчивый микрофон.

– Так это правда? Вы участвуете?

– Вы из персонала клуба?

– Вы мать Майи?

– Вы с ума сошли? – выдохнула я.

Ко мне уже тянули телефоны, микрофоны, чужие руки. Кто-то наступил мне на шнурок, кто-то толкнул плечом, и в этот момент я вдруг очень ясно поняла одну вещь: Воронцов не соврал. После сегодняшнего меня действительно найдут все.

Я вырвалась и почти бегом ушла к остановке. Сердце колотилось так, словно действительно что-то начиналось. Или заканчивалось – тут я ещё не решила.

В автобусе я села у окна и только тогда смогла выдохнуть. Телефон в кармане вибрировал без остановки. Сначала сообщения от коллег: «Ты жива?», «Тебя уже везде обсуждают», «Ева, ты совсем больная?». Потом номер Нины, нашей старшей по смене.

Я ответила не сразу. И так знала, что услышу.

– Ну? – сказала я.

– Ну?! – истерично отозвалась Нина. – Это я тебя должна спросить: ну?! Ты что устроила?

– Не день, а праздник, согласись.

– Ева, не шути. Здесь уже всех трясут. Администраторша орёт, пресс-служба бегает кругами, охрана шерстит записи. Ты хоть понимаешь, кого облила?

– Угу. Главный экспонат музея тщеславия.

– Господи, Ланская. Тебя либо посадят, либо купят. Я уже не знаю, что хуже.

Я невесело усмехнулась.

– Меня уже попытались купить.

На том конце повисла пауза.

– Что?

– Долго рассказывать.

– Так. Стоп. Ты где сейчас?

– В автобусе.

– Домой?

– Нет. К Максу.

Снова тишина – уже другая. Нина знала про брата. Немногие знали, но она – да. Потому что пару раз подменяла меня, когда я срывалась в клинику.

– Как он?

– По-разному. Сегодня лучше. Вчера было хуже. Всё как обычно.

– Ева… если тебя реально уволят…

– Не если. Уволят.

– Тогда что?

Я посмотрела в окно. За стеклом плыл вечерний город: пакеты, остановки, люди, которые спешили домой к тем, кому можно сказать, что страшно. А я сидела и думала о сумме, которую назвал Арсений Воронцов.

– Тогда, – сказала я тихо, – видимо, начну продавать душу в розницу.

– Не нравится мне твой голос.

– Мне тоже.

– Ты только глупостей не делай.

Я прикрыла глаза. Слишком поздно, Нина. Глупость я уже сделала. Теперь выбираю последствия.

Клиника встретила меня знакомым запахом антисептика, лекарств и чужой вымотанности. Макс сидел в холле у окна с книгой на коленях – худой, упрямый, бледный, но с живыми глазами. И именно это каждый раз меня спасало. Пока в глазах человека есть злость на обстоятельства, он ещё не сдался.

– О, звезда пришла, – сказал он, увидев меня.

Я застыла.

– Это ещё что значит?

– Это значит, что меня сегодня поздравляли с тем, что моя сестра решила ворваться в медиапространство через нападение на миллиардера.

– Уже и сюда дошло?

– Ева, – фыркнул он, – в стране, где людям скучно, такое разлетается быстрее вируса.

Я села рядом и уткнулась лбом ему в плечо.

– Я всё испортила.

– Не факт. Может, наоборот. Ты же у нас катастрофа с потенциалом.

– Очень смешно.

– Я серьёзно.

Я подняла голову. Он смотрел внимательно, слишком внимательно для младшего брата, который формально должен был быть проблемой, а по факту давно стал моей единственной взрослой опорой.

– Что случилось? – спросил он уже без шуток.

Я рассказала. Не всё, но главное – да. Про кабинет, про девочку, про проект, про деньги. Макс молчал долго, перебирая пальцами край книги.

– И ты думаешь соглашаться? – спросил он наконец.

– Я думаю, что у нас нет времени на гордость.

– Не смей так говорить.

– А как мне говорить? – Я резко выпрямилась. – У нас долг за лекарства, за курс, за анализы. Следующий этап через три недели. Я всё посчитала. У меня две подработки, учёба на паузе, я сплю по четыре часа. И если один ледяной миллиардер готов заплатить мне за роль в своём цирке, скажи честно, Макс, что именно я должна выбрать? Принципы? Очень красиво. Жаль, ими не оплачивают счета.

Он поморщился.

– Не из-за меня.

– Замолчи.

– Ева…

– Замолчи, я сказала.

Голос сорвался. Не на него – на весь мир. На бессилие. На этот вечный выбор между унижением и необходимостью.

Макс опустил голову.

– Я ненавижу это, – сказал он тихо.

– Я тоже.

– Ненавижу, что ты всё тащишь на себе.

– А я ненавижу, что ты считаешь себя грузом.

Он сжал челюсти.

– Потому что им себя и чувствую.

– Не смей. Даже не начинай.

У меня защипало глаза. Прекрасно. Истерика у автомата с кофе. Осталось только окончательно развалиться на части и попросить у вселенной скидочную карту на страдания.

Макс вздохнул и осторожно коснулся моей руки.

– А этот Воронцов? Он какой?

Я хмыкнула сквозь ком в горле.

– Как будто дорогой холодильник научили презрению.

Брат неожиданно рассмеялся.

– Уже интереснее.

– Ничего не интереснее.

– Но красивый?

Я уставилась на него.

– Ты серьёзно сейчас?

– Да.

– Очень.

– Значит, красивый, – довольно кивнул он.

– Макс!

– Что? Я просто собираю данные. Вдруг моя сестра собирается войти в опасную зону – богатый, травмированный, красивый, с ребёнком. Это же классическая катастрофа.

– Я не собираюсь в него входить.

– В опасную зону или в миллиардера?

– Господи, какой ты противный.

Он снова усмехнулся. Потом посерьёзнел.

– Только пообещай одну вещь.

– Какую?

– Если почувствуешь, что тебя там ломают – уйдёшь. Не ради меня. Ради себя.

Я не ответила сразу. Потому что обещать такое – значит допускать мысль, что я ещё умею выбирать себя. А я давно уже жила не так.

– Ева.

– Ладно, – выдохнула я. – Обещаю.

Он кивнул, но я видела: не поверил до конца. И правильно. Я бы себе тоже не поверила.

Домой я добралась поздно вечером. Подъезд, как всегда, пах сыростью, кошками и чьим-то безнадёжным ремонтом. Моя квартира встретила тишиной: однушка, старый стол, диван, чайник, учебники, распечатки и чашка с треснутой ручкой, в которой обычно умирали карандаши и надежда.

Я прислонилась спиной к двери и сползла на пол. Телефон снова завибрировал. Номер незнакомый.

– Да? – устало сказала я.

– Добрый вечер, Ева Ланская. Меня зовут Игорь Сафронов, я юрист Арсения Владиславовича Воронцова.

Ну конечно. Ангелы ада работают посменно.

– Чем обязана?

– Я хотел уточнить, получили ли вы предложение и готовы ли завтра обсудить детали контракта.

– Вы удивитесь, но люди обычно сначала спрашивают, согласна ли другая сторона.

– Именно это я сейчас и делаю.

Я хмыкнула.

– Передайте Арсению Владиславовичу, что я думаю.

– Передам. Во сколько вам удобно подъехать?

– А с чего вы взяли, что я вообще приеду?

– С того, что мой опыт подсказывает: когда человек просит сутки на размышление, он уже наполовину внутри решения.

Я стиснула телефон крепче.

– А если ваш опыт ошибается?

– Тогда завтра в десять утра машина не дождётся вас у дома.

Я выпрямилась.

– Какая ещё машина?

– За вами будет отправлен автомобиль. В десять.

– Я не давала адрес.

– Доброй ночи, Ева.

Он положил трубку.

Я ещё секунду сидела молча, потом посмотрела на телефон и сказала в пустую квартиру:

– Ненавижу богатых.

Потом пошла ставить чайник. Потому что перед большим жизненным провалом человеку хотя бы нужен кипяток.

Глава 4

Утром я проснулась с ощущением, будто по мне ночью проехались все решения, которых я не хотела принимать. Телефон показывал 8:12. На кухне было холодно, за окном моросил серый дождь, а на столе лежали счета, блокнот с расчётами и вчерашняя бумажка, на которой я в который раз пыталась свести воедино: сколько нам нужно, сколько у меня есть и насколько вселенная издевается. Ответы были простые и унизительные. Нужно – много. Есть – мало. Издевается – регулярно.

Я сварила себе кофе, такой крепкий, что им можно было оживлять мёртвых, и села за стол. Передо мной лежал список расходов на ближайший месяц: лекарства, транспорт, реабилитация, перевязочные материалы, отдельной строкой – «не развалиться самой». Жаль, это ни одна страховая не покрывает. Телефон завибрировал. Нина прислала сообщение: «У входа в твой дом уже стоит чёрная машина. Тебя пасут?»

Я подошла к окну и отодвинула штору. Стояла. Большая, чёрная, дорогая настолько, что рядом с ней мой двор смотрелся особенно честно. Водитель в тёмном пальто. Двигатель не заглушён. Всё вежливо, чинно, жутко. Будто не за мной приехали, а за моей свободой.

Следом пришло ещё одно сообщение. От Игоря Сафронова: «Доброе утро. Я внизу. Если решите ехать – буду ждать до 10:15». Я вернулась к столу и закрыла лицо руками. Вот он, тот самый момент, когда гордость сидит напротив необходимости, и одна из них должна уступить. Я думала о Максе. О том, как он вчера делал вид, что волнуется не за себя, а за меня. О том, как врач сказал: следующий блок терапии нельзя затягивать. О том, что сумму, названную Воронцовым, я в обычной жизни не соберу даже за несколько лет.

А потом я подумала о Майе. О её коротком «не уходи». И поняла, что именно это, а не деньги, почему-то оказалось последней каплей. Не знаю, почему. Может, потому что одно дело – торговаться с жизнью ради счёта, и совсем другое – знать, что где-то есть ребёнок, который уже успел зацепиться за тебя сильнее, чем ты имеешь право позволить.

– Чёрт с вами, – сказала я в пустоту.

Я спустилась ровно в 10:09. На мне были джинсы, чёрный свитер, старое пальто и лицо человека, который идёт не на встречу, а на добровольное осложнение жизни. Водитель открыл дверь и безразлично пожелал доброго утра. Я села внутрь, увидела светлую кожу сидений, тишину, аккуратный салон и почувствовала себя ещё более дешёвой, чем обычно.

На переднем сиденье лежала папка. Разумеется. На ней – моя фамилия.

– Это ещё что? – спросила я.

– Материалы для ознакомления, – отозвался водитель.

Я открыла папку и с первых страниц поняла: люди Воронцова привыкли не предлагать, а оформлять судьбы документально. Там было всё – справка о проекте, черновик договора, обязательства сторон, режим конфиденциальности, пункты о медиа-сопровождении, штрафах, репутационных рисках и психологическом сопровождении участников. И в самом конце – сумма. Та самая. От неё в ушах начинало шуметь.

Ниже шло название: «Проект “Дом для Майи”». Слащаво. Умно. Человечно ровно настолько, насколько нужно для продажи. Я дочитала до формулировки «поиск значимого взрослого для ребёнка в условиях сопровождения семьи» и невольно хмыкнула. Конечно. Это не шоу, а «социально-психологический формат». Как будто если назвать клетку студией, она перестаёт быть клеткой.

Офис Воронцова на этот раз встретил меня тишиной и охраной. Уже без швабры, без ведра и без внезапной ярости, которая вчера придавала мне ощущение морального превосходства, я чувствовала себя здесь заметно менее вооружённой. Меня подняли на восьмой этаж и проводили в переговорную, где уже ждали Сафронов и Влад.

– Ева! – воскликнул Влад с таким воодушевлением, будто я пришла не по нужде, а по любви. – Слава рейтингу, ты здесь!

– Не обольщайтесь, – сухо сказала я, садясь. – Я пришла не к вам. Я пришла к цифрам.

– Обожаю честных людей, – радостно ответил он.

– А я – нет.

Сафронов подвинул ко мне стакан воды.

– Прежде чем вы примете решение, я обязан разъяснить юридическую сторону.

– Звучит как начало хорошего кошмара, – пробормотала я.

Он будто не услышал. Заговорил о публичности, личной информации, стилистах, кураторах, психологах, правилах контакта с ребёнком и запрете самостоятельных разговоров с прессой. Влад вмешивался с таким видом, будто всё это не ограничение свободы, а набор приятных бонусов. Я слушала и всё сильнее ощущала, как меня втягивает в чужую систему, где даже чувства заранее распределены по категориям.

– А где сам хозяин этого санатория неврозов? – спросила я наконец.

– Я уже здесь, – раздалось от двери.

Вот чёрт.

Я обернулась. Он вошёл так же тихо, как вчера, и всё равно пространство моментально перестроилось под него. Тёмный костюм, белая рубашка, ни одной лишней эмоции. Ни следа вчерашнего душа из ведра – только память о нём у меня в голове.

– Рад, что вы нашли время, – произнёс он, проходя к столу.

– О, ну конечно. Это же я тут человек с перегруженным графиком и личным водителем.

Влад тихо кашлянул, то ли пряча смешок, то ли спасая атмосферу.

Воронцов сел напротив.

– Вы приняли решение?

– Ещё нет.

– Тогда почему вы здесь?

– Потому что собираю материал для будущей ненависти.

– И как успехи?

– Вы превосходите ожидания.

Он едва заметно качнул головой, будто что-то подтверждая сам себе.

– Тогда давайте короче. Вам нужны деньги. Мне нужен человек рядом с проектом и ребёнком. Влад уверен, что вы способны дать нужный отклик в кадре. Майя в вас заинтересована. Я не в восторге, но готов рассматривать это как рабочий вариант.

Я медленно поставила локти на стол.

– Рабочий вариант? Серьёзно?

– Да.

– То есть вы хотите, чтобы я согласилась, при этом прямо сообщая, что видеть меня особо не желаете?

– Я хочу, чтобы вы понимали реальность. Мне не нужна влюблённая в меня участница. Мне нужна та, кто умеет держать Майю включённой в жизнь.

– Знаете, – тихо сказала я, – у вас удивительный талант превращать даже нормальные слова в оскорбление.

Влад между нами переводил взгляд как человек, который очень любит драму, но всё же слегка переживает, чтобы она не сорвала сроки.

– Ева, – вмешался он, – давай без войны на старте.

– Это не война, – отрезала я. – Война началась вчера, когда ваш друг решил, что может увольнять людей взглядом.

– Я мог и словом, – ровно заметил Воронцов.

– Но выбрали пафос?

– Выбрали эффективность.

Я стиснула зубы. Сафронов невозмутимо положил передо мной бумаги. И я поняла, что если хочу войти в этот кошмар не совсем на коленях, то торговаться нужно сейчас.

Глава 5

– У меня будут условия, – сказала я, прежде чем кто-то снова решил, что можно распоряжаться мною как мебелью.

Вот тут в комнате стало тихо. Сафронов поднял глаза от бумаг, Влад оживился, как продюсер, почуявший хороший диалог, а Воронцов просто сцепил пальцы и посмотрел на меня тем самым взглядом, от которого людям, видимо, обычно хочется срочно всё отменить и согласиться на что угодно. Мне тоже хотелось. Но я уже слишком глубоко влезла в собственную гордость.

– Слушаю, – сказал он.

– Первое. Деньги – не потом. Часть суммы переводится авансом.

– В каком объёме? – уточнил Сафронов.

– Половина.

– Треть, – спокойно отозвался Воронцов.

Я прищурилась.

– Сорок процентов.

Он не задумался долго.

– Согласен.

Я удивилась. Совсем чуть-чуть, но внутри сразу стало тревожно. Слишком легко. Значит, эта сумма для него действительно ничто. А для меня – лекарства, долги, возможность не считать по ночам, чем можно пожертвовать в следующем месяце.

– Второе, – продолжила я. – Никаких унизительных заданий. Никаких сцен, где из меня делают клоуна, бедную нищенку для контраста или «народную девочку» среди ваших холёных кандидаток.

Влад поднял руки:

– Мы делаем коммерцию, а не бойню.

– Не верю, – сказала я.

– И правильно, – вздохнул он. – Но в этом пункте можешь быть спокойнее.

Воронцов не сводил с меня взгляда.

– Хорошо. Без унижений как формата.

– И ещё, – сказала я. – Если кто-то из ваших участниц или сотрудников начнёт смотреть на меня сверху вниз, я не обещаю быть милой.

– Этого от вас никто и не ждёт, – сухо ответил он.

– Прекрасно. Тогда взаимно.

Я перевела дыхание. Самое важное было впереди. И именно поэтому голос прозвучал чуть глуше, чем хотелось.

– Деньги переводятся не мне на карту, а напрямую в клинику, где проходит лечение мой брат.

Сафронов тут же сделал пометку. Влад впервые за всё время не состроил весёлую физиономию. А Воронцов чуть изменился в лице – совсем немного, но я уже начала замечать у него такие вещи.

– Что с братом? – спросил он.

– Не ваше дело.

– Вы хотите, чтобы я платил.

– Нет, – отрезала я. – Я хочу, чтобы вы выполняли условия сделки. Без права лезть в мою жизнь дальше необходимого.

Он смотрел несколько секунд, потом кивнул.

– Хорошо. Без подробностей.

Я почувствовала короткое, злое удовлетворение. Не потому что победила. С ним такие слова вообще звучали смешно. Но потому что не проглотила всё молча. Не дала превратить себя в удобный объект с первого же разговора.

– И последнее, – сказала я.

– Ещё не всё? – чуть приподнял бровь он.

– Нет. Я только разогрелась.

Влад хмыкнул, но на этот раз даже не полез с комментариями.

– Если Майя ко мне привяжется, – сказала я уже тише, – вы не будете использовать это как повод манипулировать ни мной, ни ею.

В комнате стало так тихо, что слышно было, как где-то за стеклом прошёл человек. Воронцов не ответил сразу. Я видела, как что-то внутри него резко закрылось – будто лифт ушёл на нижний этаж, туда, где не бывает посторонних.

– Я не манипулирую своим ребёнком, – произнёс он наконец.

– Все родители так говорят, когда боятся правды.

На секунду мне самой захотелось взять свои слова обратно. Не потому что я была неправа. А потому что это явно ударило туда, куда никто раньше не решался. Но поздно.

– Вы плохо меня знаете, – сказал он.

– Вы меня тоже.

– И всё же я сижу за этим столом.

– И я тоже. Значит, у нас обоих проблемы со вкусом.

Влад тихо пробормотал:

– Господи, да это не переговоры, а химическая реакция.

– Запиши и продай, – не глядя, бросил Воронцов.

Я фыркнула. Сафронов положил передо мной последнюю страницу.

– Здесь подпись о предварительном согласии. Полный контракт вы получите после медицинского и психологического опроса.

– Ещё и опрос? – уточнила я.

– Мы обязаны исключить риски.

– А вы уверены, что главный риск не сидит сейчас напротив меня в костюме за стоимость моей жизни?

Воронцов откинулся на спинку кресла.

– Я уверен, что главный риск – это вы. Но, как ни странно, именно это и делает вас полезной.

Я взяла ручку. Пальцы были ледяными. Перед глазами стояла строчка для подписи, и она выглядела как граница, после которой всё прежнее перестаёт быть прежним.

– Это ещё не согласие на роль будущей жены, да? – спросила я.

– Боже упаси, – сказал он.

– Уф. А то я уже начала переживать.

– Зря. Вы пока не в моём вкусе.

Я медленно подняла на него глаза.

– Пока?

Влад подавился воздухом. Сафронов уткнулся в бумаги так старательно, что ему бы выдали премию за профессиональное самосохранение. А Воронцов выдержал паузу и ровно произнёс:

– Это была неудачная формулировка.

– Нет, – сладко сказала я, подписывая лист. – Это была лучшая часть встречи.

И поставила подпись.

В тот момент я ещё не знала, что именно купила этой подписью – шанс, ловушку или начало самой большой катастрофы в своей жизни. Но одно я уже понимала точно: назад просто так не выйдешь.

Глава 6

После подписи всё понеслось с такой скоростью, будто до этого моя жизнь просто ждала разрешения официально развалиться. Я ещё не успела толком испугаться, а Влад уже хлопал в ладони и диктовал новый распорядок с радостью человека, искренне считающего хаос видом искусства.

– Прекрасно! – заявил он. – Тогда сегодня база, завтра образ, потом психолог, фотофиксация, медиабриф, знакомство с домом, персоналом и участницами.

– Подождите, – сказала я. – Чего?

– Ты же не думала, что просто подпишешь бумажку и исчезнешь до премьеры?

– Я вообще думала, что после этой бумажки мне дадут хотя бы морально умереть в одиночестве.

– На это нет времени, – бодро сообщил он.

Я прикрыла глаза.

– Я уже жалею.

– Поздно, – отозвался Воронцов.

Он поднялся из-за стола, забрал планшет и коротко кивнул Сафронову:

– Проверьте клинику и переведите первый транш сегодня.

– Будет сделано.

– И подготовьте временный пропуск в дом.

Я резко повернулась.

– В какой ещё дом?

Он посмотрел на меня так, будто это было очевидно.

– В мой.

– Зачем?

– Потому что проект не будет сниматься в автобусе.

– А если я не хочу жить у вас дома?

– Тогда вам придётся ежедневно перемещаться туда и обратно под объективами камер.

– Прекрасно. Значит, выберите мне вариант, где меньше хочется утопиться.

– Уже выбрал, – сказал он.

Я сжала зубы. Ненавижу. Просто ненавижу это его спокойствие, в котором каждое решение уже принято за всех заранее.

– Я не могу сразу переехать, – отрезала я. – У меня своя жизнь.

– Она у вас всё равно закончилась вчера у ведра, – любезно заметил Влад.

– Влад, – очень тихо сказал Воронцов, – я ценю твою тонкую психологическую настройку. Но ещё одна реплика – и я отправлю тебя снимать брачные танцы улиток.

– Молчу, молчу. Но мысль же верная.

Я встала.

– У меня учёба. Брат. Работа.

– Работы у вас больше нет, – спокойно напомнил Воронцов.

Вот эта фраза ударила в солнечное сплетение, хотя я и так всё понимала. Конечно меня уволили. Конечно не будут держать сотрудницу, которая облила владельца клуба при журналистах. Но одно дело знать это умом, и совсем другое – услышать вслух.

– Прекрасно, – тихо сказала я. – Просто прекрасно.

К моему удивлению, именно Влад первым сбавил тон.

– Ева, – сказал он уже без обычной клоунады, – мы можем не устраивать тебе переезд прямо сегодня. Дадим два дня на личные дела. Но потом включается полный режим.

Я посмотрела на него с подозрением.

– А ты умеешь быть не только бесстыжим?

– Иногда. Очень редко. Не привыкай.

Воронцов бросил на него короткий взгляд и ничего не сказал. В этот момент в дверь постучали. На пороге появилась молодая женщина в светлом костюме с планшетом.

– Арсений Владиславович, ваша дочь…

Она осеклась, увидев меня, и это было уже настолько привычно, что я даже не обиделась.

– Что с Майей? – спросил он мгновенно.

– Она отказывается идти на занятие и требует… Еву.

Я шагнула назад.

– Нет.

– Да, – одновременно сказал Влад.

– Нет, – повторила я. – Мы ни о чём таком не договаривались.

– Технически, – заметил Влад, – уже начали.

– Технически я могу сейчас очень нетехнично уйти.

Воронцов перевёл взгляд на помощницу.

– Где Майя?

– В игровой студии. И… она плачет.

Я увидела, как в его лице что-то дрогнуло. Совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы стало ясно: вот это настоящее. Не контракт, не проект, не шоу. Испуг за ребёнка.

Он уже взял телефон со стола и направился к двери, когда остановился и, не оборачиваясь, сказал:

– Идёте со мной.

– Нет.

Теперь он всё-таки повернулся.

– Это не просьба.

– А я не кнопка на вашем пульте.

– Тогда считайте это проверкой.

– На что?

– На то, почему она выбрала именно вас.

Сволочь, подумала я. Холодная, умная, идеально собранная сволочь. Но уже знала, что пойду. Потому что если ребёнок плачет и зовёт тебя, ты либо камень, либо человек. А я, к несчастью, человек.

Игровая студия оказалась огромной светлой комнатой, где было всё: мягкие зоны, книжные полки, деревянные игрушки, мольберты, развивающие панели, будто сюда стащили весь каталог «идеального детства». Но Майя сидела на полу у окна, обняв колени, и вся эта красота не стоила ничего рядом с выражением её лица.

Вокруг стояли две воспитательницы и психолог с выражением лица «мы пробовали всё, кроме чуда». Когда вошёл Воронцов, Майя даже не подняла головы.

– Зайка, – сказал он. – Что происходит?

– Ничего.

– Майя.

– Ничего!

Он опустился перед ней на корточки. Осторожно, не давя, не командуя. И я вдруг увидела в нём то, чего не было ни в кабинете, ни в коридоре, ни во всём этом ледяном величии. Усталость. Страх. Бессилие. Он действительно не знал, как до неё дотянуться.

– Ты не хочешь на занятие? – спросил он.

Она покачала головой.

– Почему?

– Не хочу.

– Из-за чего?

Майя молчала. Потом подняла глаза и сразу увидела меня.

И всё.

Будто кто-то щёлкнул выключателем. Лицо девочки дрогнуло, она вскочила и подбежала ко мне. Не обняла, нет. Просто вцепилась в рукав и уткнулась лбом мне в бок так, будто я была единственным понятным предметом в комнате.

Я оцепенела. У меня вообще не было сценария на такие случаи. Я умею спорить, язвить, считать деньги, выживать и не спать по ночам. А вот что делать, когда в тебя так тихо врезается чужая детская нужда, никто не объяснял.

– Привет, – сказала я осторожно.

– Ты пришла.

– Пришла.

– Я думала, он тебя выгнал.

Я подняла взгляд на Воронцова. Он стоял напротив, тоже смотрел, и в его глазах было что-то сложное. Не злость. Не только.

– Пока нет, – ответила я.

Майя шумно выдохнула, словно весь день держалась на одном страхе – что меня больше не будет.

– Они все скучные, – пожаловалась она. – И говорят со мной как с маленькой.

– Так ты и есть маленькая.

Она посмотрела на меня серьёзно.

– Но не глупая.

– А вот это факт.

На её лице мелькнуло что-то похожее на улыбку. Воспитательницы синхронно выдохнули. Психолог что-то быстро записала в планшет, наверняка пометив: «контакт установлен, объект оживлён, феномен изучить».

– Хочешь, – спросила я, – мы сядем?

Она кивнула.

Мы устроились на ковре у окна. Майя подтянула к себе коробку с карандашами и молча высыпала её между нами.

– Рисовать умеешь? – спросила она.

– Ужасно.

– Это хорошо.

– Почему?

– Те, кто хорошо умеют, потом говорят: тут не так, тут не так. А я не люблю, когда у меня не так.

Я невольно улыбнулась.

– Тогда я твой идеальный вариант. Я вообще во всём не так.

Она подумала и серьёзно кивнула.

– Да. Мне подходит.

Господи, ребёнок. Маленький, умный, раненый ребёнок.

Мы рисовали минут десять. Она – дом с жёлтой крышей. Я – нечто, подозрительно похожее на перекошенного кота после тяжёлой жизни. Майя наконец хихикнула, и это хихиканье моментально поменяло весь воздух в комнате.

Я чувствовала на себе взгляд Воронцова. Постоянный, внимательный. Он стоял чуть в стороне и ничего не говорил, но я почти физически ощущала, как внимательно он следит за каждой её реакцией рядом со мной.

– Ева, ты придёшь ещё? – спросила Майя, не отрываясь от рисунка.

Сердце неприятно сжалось. Вот почему такие сделки всегда грязнее, чем кажутся. Взрослые подписывают бумаги, договариваются, торгуются. А привязываются потом дети.

– Если разрешат, – сказала я.

– Я разрешаю, – моментально заявила она и повернулась к отцу. – Пап?

Он подошёл ближе.

– Мы это обсудим, – сказал он.

– Это да или нет?

– Это значит, что решения принимаю я.

– Это значит нет, – мрачно перевела Майя.

Я уже видела, как назревает буря, и прежде чем подумала, сказала:

– Иногда взрослые отвечают «не сейчас», когда боятся сказать «да» и потом не справиться.

Тишина.

Воспитательницы перестали дышать, психолог застыла, а Майя перевела взгляд с меня на отца.

– Он боится?

О нет.

Я медленно обернулась. Воронцов стоял так неподвижно, что был похож на памятник собственному гневу.

– Ева, – произнёс он очень спокойно, – на минуту.

Майя вцепилась в мой свитер ещё крепче.

– Нет.

– Майя.

– Нет! Ты её опять заберёшь, и она уйдёт!

Голос у девочки сорвался. Я осторожно коснулась её плеча.

– Эй. Я никуда не денусь за минуту, ладно? Я просто поговорю и вернусь.

– Обещаешь?

Я замерла. Плохое слово. Очень плохое. Для ребёнка, который уже боится потерь.

– Обещаю, что постараюсь, – сказала я мягко.

Она не сразу, но отпустила. Я встала и пошла за ним в соседнюю комнату.

Как только дверь закрылась, я развернулась:

– Не смейте так на меня смотреть.

– А как мне на вас смотреть? – спросил он тихо.

– Не как на человека, который только что пробил вашу броню.

Он приблизился. Неспешно. Опасно.

– Вы лезете туда, куда не имеете права.

– Я сказала правду.

– Вы ничего обо мне не знаете.

– Зато вижу. Вы боитесь, что она ко мне потянется, а вы не сможете это контролировать.

– Я контролирую всё.

– В этом и проблема.

Он остановился совсем близко.

– Считаете себя умной?

– На вашем фоне – особенно.

– Это ненадолго.

– Посмотрим.

Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга. И это было плохо. Очень плохо. Потому что злость вдруг перестала быть единственным, что я чувствовала.

Он был слишком близко, слишком красив той опасной, мужской, холодной красотой, которую особенно хочется ненавидеть. И, кажется, он тоже это заметил – не мысль, не чувство, а сам факт напряжения.

– Не надо, – сказала я тихо.

– Чего именно?

– Смотреть так, будто вам стало интересно.

– А если стало?

– Тогда у нас обоих большие проблемы.

Он чуть наклонил голову.

– У вас слишком высокая самооценка для женщины, которая вчера мыла мои полы.

Я усмехнулась медленно, зло.

– А у вас слишком больное самолюбие для мужчины, которого можно было так легко вывести из себя.

– Вы не вывели. Вы лишь испачкали костюм.

– Не врите хотя бы себе.

Он выдохнул. Тоже медленно. Будто сдерживал не раздражение – что-то другое.