Текст книги "Мама для дочери босса (СИ)"

Автор книги: Елена Валерьева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Глава 11

Глава 11

Глава 11

Первые неприятности пришли ровно в ту минуту, когда я на секунду решила, что, может быть, всё не настолько ужасно. Это случилось вечером, после съёмки, после бесконечных комментариев Влада, после того как Майя выпросила у меня обещание завтра показать ей, как рисовать «котиков с психикой». Я вышла в сад, чтобы хоть немного прийти в себя, и услышала женские голоса у боковой галереи.

– Я тебя умоляю, – тянула Виолетта. – Он с ней не останется. Это же очевидно.

– Не знаю, – спокойно ответила Алина. – Очевидно только то, что девочка к ней потянулась.

– Дети тянутся к ярким раздражителям. Это не равно доверию.

– Это и не равно любви, – заметила Марго. – Но Арсения, кажется, она реально цепляет.

– Арсения цепляет вызов, – отрезала Виолетта. – Он не из тех, кто влюбляется в уборщиц с тяжёлым характером.

Я застыла за поворотом. Вот и правда. Вот и моё место, определённое чужими словами – экзотика, раздражитель, контрастная фигура для оживления скучного набора.

– Ты так говоришь, будто уже его изучила, – лениво заметила Марго.

– Я быстро изучаю людей.

– И что же ты изучила? – спросила Алина.

Виолетта усмехнулась.

– Что Арсений Воронцов не позволит женщине вроде неё стать постоянной частью своей жизни. Для краткого всплеска – возможно. Для постели – скорее. Для статуса – никогда.

Меня будто ледяной водой окатили. Не потому что я сама об этом не думала. Думала, конечно. Но когда такие вещи звучат чужими губами, унижение становится материальным. Осязаемым.

Я уже собиралась уйти, пока меня не заметили, когда за спиной раздался голос:

– Подслушивать нехорошо.

Я дёрнулась так, что едва не впечаталась затылком в Арсения.

– Господи!

– Вряд ли он здесь.

– А вы, значит, везде.

– Пока получается.

– Вы что, следите за мной?

– За своим домом. В котором вы ходите и выглядите так, будто ищете, где лучше взорваться.

– Нашла. Спасибо.

Он перевёл взгляд в сторону галереи, откуда всё ещё доносились голоса.

– Что вы услышали?

– А вам зачем?

– Хочу знать, насколько испорчен вечер.

– Не льстите себе, – сухо сказала я. – Это не вы его испортили. Это ваши участницы очень стараются.

Он помолчал.

– Что именно они сказали?

Я резко посмотрела на него.

– А если процитирую, вы что? Всех построите? Лишите сладкого? Выгоните за классовую дискриминацию?

– Ева.

– Нет, правда. Зачем вам? Чтобы почувствовать себя справедливым хозяином положения?

Он шагнул ближе.

– Затем, что если в моём доме кто-то позволяет себе унижать вас в расчёте на то, что вы промолчите, мне нужно это знать.

Я замерла. Это сейчас была защита? Или у него даже человечность звучит как административная процедура?

– Это сейчас была защита? – подозрительно уточнила я.

– Это сейчас был порядок.

– А. Ну да. Простите. Забыла, что у вас даже человечность оформлена как должностная инструкция.

Он раздражённо выдохнул.

– Вы невозможны.

– Зато искренна.

– Это не всегда достоинство.

– А ваше постоянное желание всех контролировать – не всегда сила.

Он стиснул зубы.

– Что они сказали?

Я отвела взгляд. Плевать. Всё равно он или уже знает, или скоро узнает.

– Что вы не выберете женщину вроде меня для жизни. Что максимум – для всплеска, постели и шоу. Но не для статуса.

Несколько секунд он молчал.

Потом очень спокойно спросил:

– Вас это задело?

– Нет, – соврала я.

Он понял сразу.

– Потому что вы и сами так думаете, – сказал он тихо.

Я резко вскинула голову.

– А вы нет?

Вопрос повис между нами. Тяжёлый, неправильный, опасный. Он мог сейчас сказать что-нибудь жестокое, мог поставить меня на место, напомнить, кто я и где нахожусь. Но не сказал.

– Я думаю, – произнёс он после паузы, – что вы слишком привыкли заранее решать, где вам откажут, чтобы не ждать другого варианта.

И всё. Одной фразой залез туда, куда я не пускала даже себя.

– Ненавижу, когда вы умничаете, – сказала я.

– А я – когда вы врёте себе.

– Я не вру.

– Врёте. Вы с самого начала ведёте себя так, будто убеждаете не меня, а себя, что между нами пропасть, которую нельзя перейти. И если повторять это достаточно часто, становится не так обидно.

Вот теперь я действительно разозлилась.

– Между нами действительно пропасть, Арсений. И дело не только в деньгах.

– А в чём ещё?

– В том, как вы смотрите на мир.

– И как же?

– Будто всё можно организовать, переставить, оплатить, обезопасить. Даже чувства у вас будто по расписанию: вот здесь работа, вот здесь ребёнок, вот здесь боль, вот здесь контроль. А потом в какой-то момент вы удивляетесь, что рядом живые люди, а не детали вашей системы.

Он смотрел не мигая.

– Вы считаете, что знаете меня.

– Я считаю, что вы очень боитесь хаоса.

– А вы, похоже, считаете себя его воплощением.

– Я и есть хаос. В этом и разница. Я не делаю вид, что всё под контролем.

Он усмехнулся коротко, безрадостно.

– Нет. Это ваша защита.

– Иногда мне кажется, – прошипела я, – что вам не жена нужна и не мать для дочери. Вам нужен человек, который сможет дышать рядом с вами и не задохнуться.

Он шагнул вперёд. Я отступила на шаг и упёрлась спиной в колонну. Теперь отступать было некуда.

– А вы сумеете? – спросил он тихо.

Господи.

Вот зачем он так говорит? Зачем смотрит так, будто сейчас или окончательно добьёт, или заставит забыть, как вообще работает здравый смысл?

– Не льстите себе, – сказала я, но голос предательски сел.

Он это заметил. Конечно.

Его взгляд скользнул по моему лицу, по губам и вернулся к глазам. И в эту секунду воздух между нами изменился. Это уже был не только спор. Что-то тёмное, горячее, опасное.

Ещё миллиметр – и всё бы уже стало другой сценой.

Но именно тогда из галереи вышла Виолетта.

Она увидела нас, замерла и улыбнулась той самой улыбкой, которую женщины надевают, когда им всё понятно и это им не нравится.

– Не помешала? – спросила она.

О да. Ещё как. И, возможно, спасла.

Арсений сразу отступил.

– Что-то случилось?

– Нет. Просто искала тебя. Влад просит всех к просмотровой. Хочет показать черновой материал.

– Иду.

Виолетта перевела взгляд на меня. Оценивающе.

– Ева, вам удивительно идут новые платья. Почти стирают происхождение.

У меня внутри что-то вспыхнуло. Прежде чем я успела ответить, Арсений сказал ледяно:

– Ещё одна подобная реплика – и вы покинете проект.

Виолетта даже моргнула не сразу.

– Арсений, я не имела в виду…

– Именно это вы и имели в виду.

Она побледнела едва заметно.

– Ясно.

И ушла первой.

Я осталась стоять, всё ещё прижатая спиной к колонне, и не знала, что меня трясёт сильнее – злость, стыд или то, как он только что встал на мою сторону.

– Не благодарите, – сухо сказал он.

– Я и не собиралась.

– Вот и отлично.

Но не ушёл.

– Зачем вы это сделали? – спросила я.

– Что именно?

– Осадили её.

– Потому что она перешла границу.

– И всё?

Он посмотрел на меня слишком долго.

– А вам нужно, чтобы было что-то ещё?

Вот и всё. Опять. Эта его манера отвечать так, что под кожей становится неспокойно.

– Нет, – ответила я слишком быстро.

– Тогда идёмте.

– Командовать обязательно?

– Вам, похоже, иначе скучно.

Я зло выдохнула и пошла рядом с ним к дому. Только всю дорогу чувствовала его присутствие так остро, будто он не шёл рядом, а оставлял след прямо на нервах.

И самое мерзкое – он, кажется, чувствовал то же самое.

Глава 12

Глава 12

Глава 12

Черновой материал Влад решил смотреть всей толпой. Разумеется. Потому что если можно сделать что-то деликатно, этот человек обязательно выберет формат «публично и с эмоциями». Просмотровая была затемнённой, с большим экраном и креслами, в которые хотелось провалиться и исчезнуть, пока на тебя не вывели твой же нервный срыв в увеличении.

Я села ближе к краю. Арсений – через одно кресло. Не рядом. Но и не далеко. Слева устроилась Марго, справа пустое место, которое я уже почти посчитала безопасным, но туда пришла Майя с лисом в руках и заявила:

– Я здесь.

– Конечно, – пробормотала я.

Арсений бросил на дочь предупреждающий взгляд.

– Майя, ты уверена, что хочешь смотреть?

– Да.

– Тут может быть скучно.

– Тогда Ева будет шептать смешное.

– Это не её обязанность.

– Пока нет, – тихо вставил Влад из-за пульта.

Я фыркнула. Свет погас окончательно, и на экране пошли первые кадры. Клуб. Коридор. Свет. Подготовка. Арсений – идеальный, холодный, собранный. Я – в форме, со шваброй и взглядом человека, у которого уже закончился лимит терпения.

– О господи, – выдохнула я.

– Поздно, – негромко отозвался он.

На экране мы спорили. И смотреть на это было странно до дрожи. Со стороны всё выглядело ещё жёстче, острее, химичнее. Каждая реплика – как удар. Каждый взгляд – как вызов.

Я слышала собственный голос: «У грязи, знаете ли, нет уважения к вашему графику». Слышала его: «Сейчас вы мешаете». А потом – момент с ведром.

Где-то в комнате кто-то тихо хрюкнул от смеха. Конечно Влад. Майя рядом довольно зашептала:

– Вот здесь! Вот здесь самое смешное!

Экран показал мокрого Арсения крупным планом. Я невольно покосилась на него. Он сидел неподвижно, только челюсть была напряжена.

– Вы это пересматриваете с удовольствием? – тихо спросила я.

– Нет.

– Врёте.

– Почему?

– Потому что у вас лицо человека, который уже нашёл, где это можно будет потом запретить к показу.

Уголок его рта дрогнул. Совсем слегка.

– Возможно.

На экране Майя смеялась, подбегала ко мне и говорила: «Мне она нравится». В комнате сразу стало тихо. Даже Влад перестал ерзать. Потому что это было слишком настоящее. Не сыгранное. Не смонтированное. Живое.

Я почувствовала, как маленькая ладошка Майи нащупала мою руку в темноте. Не специально, наверное. Просто взяла. Как дети берут то, что уже решили считать безопасным. Я осторожно сжала её пальцы в ответ.

И тут услышала, как Арсений тихо выдохнул.

Потом пошёл мой монолог для камеры. Про ребёнка, который чувствует ложь. Про то, что взрослые умеют красиво играть роли, но дети всё равно видят, кто рядом по-настоящему. Когда запись закончилась, свет включили не сразу.

– Ну? – сказал Влад в темноте. – Чувствуете?

– Рейтинг? – сухо спросила я.

– Пульс, – поправил он. – Настоящий пульс истории.

– Или предынфарктное состояние, – заметил Арсений.

Свет загорелся. Я моргнула и увидела, что все смотрят по-разному. Марго – с интересом. Алина – задумчиво. Виолетта – так, будто уже занесла меня в список личных раздражителей. Майя – сияюще. Влад – почти влюблённо, но по-продюсерски. А Арсений…

Сложно.

Он смотрел так, будто материал на экране подтвердил какую-то его внутреннюю догадку. И от этого ему не стало легче.

– Это сильно, – первой сказала Алина.

– Это опасно, – поправила Виолетта.

– Это вкусно, – радостно заявил Влад.

– Ты чудовище, – вздохнула Марго.

– Зато эффективное.

Майя повернулась ко мне:

– А можно ещё раз про кота?

Я засмеялась.

– Нет, заговорщица. Иначе твой папа меня уволит уже второй раз.

– Я тебя не дам, – уверенно заявила она.

В комнате на секунду все замолчали. Арсений встал первым.

– На сегодня достаточно.

– Но я ещё… – начала Майя.

– Достаточно, – повторил он.

Тон был не громкий, но окончательный. Девочка сжалась. Совсем чуть-чуть, но я заметила. И, кажется, только я. Потому что у остальных взрослых уже были свои мысли, а у ребёнка – просто резкий конец хорошего момента.

– Майя, – сказала я мягко, – пойдём я провожу тебя до комнаты?

Она посмотрела на отца. Он секунду молчал, потом кивнул:

– Хорошо.

Мы вышли вдвоём. В коридоре наверху было тихо. Майя шла рядом, держась за мой мизинец.

– Папа злой? – спросила она.

– Нет.

– Тогда почему он так говорит, когда ему больно?

Я остановилась.

Вот тебе и ребёнок. Маленький. Но видит всё.

– Думаю, – сказала я осторожно, – некоторые взрослые не умеют показывать боль нормально.

– А я умею.

– Это суперсила.

– А у папы нет?

– У папы, наверное, другие суперсилы.

Она подумала.

– Он умеет, чтобы все слушались.

– Это да.

– И ещё у него лицо, как будто он сейчас всех съест.

Я не выдержала и рассмеялась.

– Тоже полезно иногда.

– Но тебя он не съел.

– Пока.

– Значит, ты сильная.

У двери её комнаты она вдруг остановилась.

– Ева.

– М?

– Ты не уйдёшь как мама?

У меня внутри всё обрушилось сразу. Вот он, настоящий вопрос. Не «поиграешь», не «придёшь ещё», а этот – самый страшный для ребёнка, которого уже однажды оставили.

Я присела перед ней на корточки.

– Майя…

– Только не ври.

Господи.

Я сглотнула.

– Я не знаю, сколько я буду рядом, – сказала честно. – Но пока я здесь – я не исчезну молча. Хорошо?

Она долго смотрела мне в глаза. Потом кивнула.

– Это уже лучше.

И обняла меня.

Вот так просто. Без разрешения. Маленькие руки, тёплое худенькое тело и полное доверие, от которого мне сразу стало страшно. Потому что взрослые могут играть в форматы и контракты сколько угодно. А дети – нет. Они заходят сердцем. Сразу.

Я обняла её в ответ. И именно в этот момент подняла взгляд и увидела в конце коридора Арсения.

Он стоял в полумраке, молча смотрел на нас. И в его лице было столько чувств одновременно, что на секунду мне стало трудно дышать. Ревность. Боль. Нежность. Благодарность, которую он явно не хотел испытывать. И ещё что-то очень тёмное, очень взрослое и очень опасное – уже не к ситуации, а ко мне.

Майя отпустила меня и скрылась в комнате. А я медленно выпрямилась.

Он подошёл ближе.

– Спасибо, – сказал тихо.

Я моргнула.

– За что?

– За неё.

Слишком просто. Слишком честно. Совсем не похоже на него. Поэтому я сразу напряглась.

– Не делайте это привычкой.

– Что именно?

– Быть нормальным.

И вот тут он вдруг впервые по-настоящему усмехнулся. Не холодно, не опасно, не криво. Живо.

И, чёрт подери, от этой короткой, настоящей усмешки у меня на секунду выбило землю из-под ног.

– Спокойной ночи, Ева, – сказал он.

– Не уверена, что после вас она бывает спокойной.

– Это, боюсь, взаимно.

Он ушёл. А я осталась стоять в коридоре, прижав пальцы к слишком горячей шее и понимая, что мне нужно срочно, немедленно, любым способом перестать замечать в нём человека.

Пока не поздно.

Глава 13

Глава 13

Глава 13

Я не перестала.

Хуже того – на следующий день всё стало только заметнее. Дом Воронцова жил по странному принципу: снаружи это была крепость, внутри – постоянно ломающееся равновесие. Съёмки, встречи, персонал, занятия Майи, участницы, охрана, графики – всё на местах, всё организовано, всё под контролем. И при этом под этой безупречной поверхностью всё равно трещало. Я тоже трещала. Потому что каждое появление Арсения вызывало во мне уже не только злость, а я очень не хотела разбираться, что именно ещё.

– Ты сегодня тихая, – заметила Марго, пока мы ждали начала очередной общей сцены в зимнем саду.

– Я экономлю сарказм. Инфляция.

– Врёшь. Ты думаешь.

– Это тоже иногда случается.

Она подалась ближе и понизила голос:

– Только не говори, что о нём.

Я так резко повернула голову, что она расхохоталась.

– Господи, да ладно. У тебя всё на лице.

– Неправда.

– Правда. Ты смотришь на него так, будто хочешь одновременно ударить и узнать, как он целуется.

Я подавилась воздухом.

– Ты больная?!

– Нет, я наблюдательная.

– Ещё слово – и я тебя уроню в декоративный пруд.

– Не уронишь. Я тебе нравлюсь.

– Это, к сожалению, правда.

Марго улыбнулась, но почти сразу посерьёзнела.

– Я без стёба, Ева. Осторожнее. Арсений не из тех мужчин, с которыми можно флиртовать ради тонуса. Там если затянет – то по-настоящему.

Я хотела отмахнуться, но не смогла. Потому что где-то внутри уже понимала: поздно. Не в смысле любви – я ещё не была настолько безрассудной, чтобы назвать это так. Но что-то уже сдвинулось. Он перестал быть для меня просто богатым тираном с идеальной челюстью. Стал мужчиной. И именно это было самым опасным.

– У тебя был с ним роман? – спросила я, сама не ожидая от себя такого вопроса.

Марго удивлённо моргнула, потом фыркнула.

– Нет. Но предложения в воздухе витали.

– И?

– И я не дура. Я люблю драму на экране, а не внутри грудной клетки.

Это было сказано легко, но честно. И почему-то именно от этой честности мне стало ещё тревожнее.

Влад появился как по сигналу бедствия.

– Сегодня у нас игровая семейная сцена! – радостно объявил он. – Ничего сложного: совместное занятие с ребёнком, наблюдение за естественной динамикой, минимум вмешательства.

– Естественная динамика и камеры – прекрасное сочетание, – пробормотала я.

– Не ной. Ты для камеры рождена.

– Это проклятие?

– Скорее капитал.

Нас провели в большую светлую комнату, где на полу уже были разложены кубики, книжки и пазлы. Майя влетела туда первой, увидела меня и сразу просияла. Арсений вошёл следом – в тёмных брюках, тонком джемпере, без пиджака и всей своей официальной брони. Это было нечестно. Без строгого костюма он выглядел непозволительно живым. Мужчиной, а не титулом.

– Итак, – бодро сказал Влад, – задача простая. Провести сорок минут так, как будто камер нет.

– Тогда уберите камеры, – посоветовал Арсений.

– Ха-ха. Очень смешно. Начали!

Майя тут же потащила нас на ковёр.

– Будем строить дом!

– Символично, – тихо сказала я.

– Ничего символичного, – отрезал Арсений. – Просто игра.

– Конечно.

Мы сели по разные стороны от неё. И это было страннее всего: сидеть на полу рядом, касаться одних и тех же кубиков, слушать, как Майя деловито распределяет роли.

– Папа строит стенки. Ева – окна. Я – всё красивое.

– Амбициозно, – заметила я.

– Я ребёнок, мне можно.

– Справедливо, – согласился Арсений.

Я покосилась на него. Голос у него был мягче обычного. Это уже начинало меня нервировать почти так же сильно, как его жёсткость.

– Ты умеешь строить? – спросила Майя у меня.

– Нет, но очень убедительно делаю вид.

– Как папа?

Я поперхнулась смешком. Арсений медленно повернул голову к дочери.

– Майя.

– Что? Это комплимент.

Я всё-таки засмеялась. И он снова посмотрел на меня. Вот так и происходило в последние дни: взгляд за взглядом, фраза за фразой, натяжение, которое никто не называл, но все уже, наверное, чувствовали кожей.

Пока мы строили этот дурацкий дом из кубиков, Майя болтала без умолку. Про школу, про лиса, про то, что собака Молли умнее некоторых взрослых, про воспитательницу, которая «слишком сладко улыбается», и про то, что ей не нравится, когда на неё смотрят «как на маленькую трагедию».

Мы с Арсением одновременно замерли.

– Кто на тебя так смотрит? – спросил он.

Майя пожала плечами.

– Некоторые тёти.

– Какие?

– Разные.

Она не хотела говорить. Я это поняла сразу. Он – тоже. Но, в отличие от меня, тут же закрылся.

– Если кто-то делает тебе некомфортно, ты должна говорить, – сказал он.

– Я говорю.

– Тогда конкретно.

– Не хочу.

И в одну секунду между ними выросла та самая стеклянная стена, которую я уже успела заметить: он требует определённости, она защищается неопределённостью. Оба друг друга любят. Оба не знают, как говорить без потерь.

Майя сунула мне в руки треугольную крышу.

– Ева, держи.

Я взяла её, и наши с Арсением пальцы столкнулись на одном кубике. Ерунда. Мимолётное касание. Но меня будто током ударило. Я резко отдёрнула руку. Он – тоже. Слишком быстро для человека, которому всё равно.

Майя прищурилась.

– Вы странные.

– Это семейное, – сказал он.

– Не хочу такое семейное, – вздохнула она.

Я закусила щёку изнутри, чтобы не рассмеяться.

Сцена закончилась тем, что дом, конечно, развалился. Майя расстроилась ровно на секунду, потом объявила, что это даже лучше, потому что можно строить заново. Влад крикнул сзади что-то восторженное, камеры выключились, люди задвигались. А я осталась на полу, собирая кубики в коробку, потому что иногда проще занять руки, чем голову.

– Не надо, – услышала я сверху голос Арсения.

– Что именно?

– Собирать. Для этого есть люди.

– Удивительно. А я думала, у вас всё само себя убирает от страха.

Он опустился напротив и взял из моих рук несколько кубиков.

– Иногда вы разговариваете так, будто усталость – это отдельный язык.

– А вы – так, будто чувства вас оскорбляют.

– Не все.

– Только неудобные?

– Только те, которыми нельзя управлять.

Я замолчала. Потому что это было слишком честно. Слишком про него. И, если уж совсем начистоту, немного про меня тоже.

Он сложил кубики в коробку и сказал, не поднимая глаз:

– Майя к вам привязалась сильнее, чем я ожидал.

– Я знаю.

– И всё ещё готовы уйти, если станет слишком тяжело?

Я смотрела на его руки. Сильные, спокойные, чужие.

– А вы? – спросила я тихо. – Готовы меня отпустить, если поймёте, что вам это невыгодно?

Он поднял голову.

– Вы опять всё сводите к сделке.

– А что у нас ещё есть?

И вот тут случилось то, чего я не ожидала. Он ответил сразу:

– Больше, чем мне хотелось бы.

Воздух закончился. Я просто сидела на полу и смотрела на него, не в силах пошевелиться. Потому что это уже не было ни остроумием, ни двусмысленностью, ни игрой. Это было маленькое, кривое, почти вырванное из него признание. Но настоящее.

Я открыла рот, закрыла и снова открыла. И именно тогда в комнату вошла Виолетта.

– Арсений, я хотела обсудить…

Она осеклась, увидев нас на полу друг напротив друга. Выражение её лица стало таким прозрачным, что мне даже почти не было стыдно за злое удовлетворение внутри.

– О. Не вовремя?

– Да, – одновременно сказали мы.

Потом уставились друг на друга. И Майя, появившаяся в дверях со стаканом сока, радостно выдала:

– А я говорила!

Господи. Эта девочка нас всех переживёт.