Текст книги "Замошье (СИ)"

Автор книги: Елена Ликина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 21 страниц)

Глава 27

В записях ведьмы про соломенных кукол информация была подана скупо.

Значилось мельком, что для серьезного колдовства нужно придать кукле форму перевязки – скрутить пучок соломы посередине, отдельно сплести руки-косички и привязать их к туловищу. Обязательно обозначить голову и шею, и вообще постараться придать фигурке приближенный к человеческому вид.

М-да.

Дуне, никогда раньше рукоделием не занимающейся, подобное описание ничего не дало. Проглядывая какой-нибудь мастер-класс в интернете, она, конечно же, справилась бы с работой. Да только где он, тот интернет, в Замошье?

Ритуал оживления куклы был описан гораздо подробнее, но ни один из перечисленных способов Дуне не подходил.

В куклу можно было подсадить беса – для пакостничества и извода будущей владелицы. Более сложный процесс (которым и воспользовалась когда-то Домна Адамовна) предполагал оживление чучела с помощью человеческого сердца. Лучше всего для этой цели подходило сердце некрещеного младенца. А если требовался взрослый экземпляр – то незамужней девушки или парня.

Про осиновую сережку не упоминалось ничего.

После вымаранного абзаца шли лишь разрозненные бессвязные пометки: связь с деревом… кровь для подпитки… ржаная солома лучше…

Дуня зависла над этим обрывками, бормоча и повторяя. Пришлось Марыське объяснять, что из ржаной соломы куклы получаются отзывчивее, и их легче оживить. Про кровь коза сказала скупо, что иные ведьмы оживляют сделанных кукол и собственной кровью. Смачивают в ней тряпицу и вкладывают внутрь. Но это рискованный способ. Потому что через такую связь не только ведьма может управлять куклой, но и та постепенно потягивает из ведьмы силу.

– Потому тебе такое не нужно, хозяюшка! – подхватила впечатлительная кикимора. – Связывать себя с этой пугалой ни к чему. Обойдёмся сережкой.

– И куда вы это пугало после наладите? – Поликарп Иваныч стащил с печки небольшую охапочку соломы и плюхнул ее перед Дуней. – Принимай, хозяюшка. Солома ржаная, вручную сжатая, на солнце высушенная! Любо-дорого посмотреть!

Ничего не понимающая в качестве соломы Дуня поблагодарила заботливого домового. А заодно и Звездочку, протянувшую ей корзинку с лежащими внутри мотком красных ниток для перевязки и вышитым красным узором платьицем-распашонкой с такой же косыночкой.

– Одежка для ляльки. Ксаникна мать принесла, когда ты спала. – прокомментировала появление вещичек Марыська. – Это в оплату за помощь. Она мастерица шить да вышивать. Вот я для куклы одежу и заказала. И для тебя платье стребовала. А как же! Нарядное. С золотистой нитью, пущенной по подолу. Но это позже. Для платья ещё и мерки понадобятся. А распашонка, видать, из запасов взята. Так скоро она б не пошила.

– Куклу нужно одеть?

– А то как же! Не станешь же ты голым младенца держать.

– Но я… я не смогу сделать из соломы младенца! Это нереально!

– И, хозяюшка! Ты, главное, скрути солому да перевязку сделай. Ну и всякое остальное. А после она сама воплотится. Главное, чтобы лялька тебя не увидала.

– Почему?

– Если глянет – пристанет! Начнет считать за родню. А тебе оно к чему? Ты ж ее для тех делаешь, ну, для заовражных.

– И кто ее туда отвезет? – Дуне очень не хотелось самой возвращаться ни к бабке Агапе, ни тем более – к Домне Адамовне.

– А это после решим, хозяюшка. Главное сейчас – поскорее куклу скрутить.

– Я попробую. Но это первый опыт. Может получиться не слишком красиво.

– Все получится, хозяюшка. А красота ей и вовсе не нужна, – подмахнула хвостом коза. – Главное – упрячь осиновую сережку понадежнее. Чтобы не выпадала.

– Очень постараюсь, – Дуня осторожно оторвала от ветки длинную пушистую капельку-сережку, а потом подхватила на руки стожок, повертела его, прикидывая, с чего лучше начать, и в этот момент в комнату тенью скользнул кулишонок да прочирикал о том, что у банных все готово.

– Спасибо. Но мне сейчас не до бани.

– Передай, что сейчас будем! – Марыська поблагодарила кулишка кивком и укоризненно взглянула на Дуню. – Как не до бани. хозяюшка? Куклу ведь в бане ладить придется. Я думала, что ты и без подсказки поймешь!

– В бане? – удивилась Дуня.

– Угум! – подтвердил Поликарп Иваныч. – Роженицы раньше завсегда в бане… Ну, это… Да и вообще…

– Роженицы! Сравнил! – фыркнула Марыська. – Хотя доля истины в том всё же имеется. Ты ж, хозяюшка, ляльку для жизни мастерить станешь. Обряд над ней творить. Баня для того лучшее место. И банные духи тебе помогут. Баенница в таких делах толк понимает!

– Ты, хозяюшка, перед тем как начать – у баенной бабушки удачи испроси. И вот, – Звездочка протянула Дуне брусочек душистого мыла в красивой обертке. – Передай от всех нас. Я у метелочки на любование заказала. Уж так оно сиренью пахнет! И оберточка яркая да глянцевая. Баенной бабушке понравится!

– Погодите, – озадачилась Дуня. – Что еще за бабушка такая? Я кроме банника и баенницы никого в бане не встречала.

– Там и нет больше никого. – Марыська насмешливо повела мордочкой. – Про бабку суеверия сплошная и придумки!

– Суеверия! – подхватила мышуха и заметалась под потолком, дразня кикимору.

– И ничего не придумки! – оскорбилась та. – В давнишние времена во всех банях своя баенная бабушка обитала! Главнее банного и баенницы считалась-почиталась. Потому как они ей внучатами приходились и во всем слушались!

– Банная бабка, хозяюшка, вроде духа самой баньки. – влез с объяснениями Поликарп Иваныч. – Жизнь хрестьянская ведь в бане начиналась. Там и от хворей лечили, и от скорбей избавляли. И баенная бабушка во всем помогала – и роженицам, и дитятям, и слабым, и больным. И никогда не озоровала и плохим не промышляла! Не то, что ее родня.

– Ишь, разошелся! Нашел время вспоминать! – шикнула на него коза. – А ну как в баньке услышат? Изобидятся ведь!

– Да с чего обижаться-то? Я к банным со всем уважением отношусь! Почитаю! Всегда добром вспоминаю! Баня всем хороша! – домовой покосился на дверь и чуть громче продолжил. – Помню, когда-то мне шкуру срочно поменять нужно было. Старая совсем поизносилась, зудело под ней так, что спину об заборы истер! Самому-то от шкуры избавляться несподручно. А банник в этом деле дока. Да… Я тогда как раз подходящий дом подыскивал. А тут со шкурой припекло. Набрел на заброшенную деревню, а там банька у речки приткнулась. Банник местный совсем уж одряхлел да захирел. Без работы да без людей одичал почти. Обрадовался мне как родному! Принял, помог со шкурой и сам через то воспрял. Я его с банным веником с собой прихватил, перенес в другое место. А там обдериха обжилась. Так они…

– Ну, завел историю! – Марыська оборвала словоохотливого домового. – После доскажешь. Не отвлекай. Нам за ночь нужно с куклой успеть.

В бане все было готово для обряда.

Поздоровавшись, Дуня положила на пол переданное кикиморой мыло. И попросила помощи и содействия в предстоящем действе.

В ответ неразборчиво и снисходительно пробурчало, в темноте взблеснули желтым круглые глаза – то ли банника, то ли его половины. И мыло исчезло – банные духи приняли подарок.

Над деревянной бадейкой, доверху наполненной горячей водой, поднимался душистый пар. От него продирало горло и чуть горчило на языке. Дуня не смогла определить – какие травы были использованы для настоя.

– Не проворачивайся, хозяюшка! – предупредила Марыська и шустро отскочила к стене. – Доверься банным. Делай, что подскажут. А я в стороночке посижу, понаблюдаю.

Дуня хотела ответить, но затылок обдало жаром, зашипело над самым ухом:

– Солома хоть ржаная?

– Ржаная! – прокашлялась Дуня.

– То хорошо-о-о. Замочи её в воде.

– Прямо там? – Дуня кивнула на бадью.

– Где ж еще? Окунай! Мни!

– Для эластичности, хозяюшка. – не удержалась, взмекнула Марыська, и банник шикнул на нее сердито, чтобы не влезала.

– Ну, если для эластичности… – пробормотала Дуня и погрузила солому в горячую воду.

– Подержи. Не тащи сразу. Пускай помокнет.

– И помни! Помни хорошенечко! Почувствуй солому руками.

Дуня послушно выполняла команды. В горле скребло, в носу свербело и щекотало от крепкого пара. А в спину хрипло дышали да бормотала баенница, нахваливая Дунины кожу и волосы. Она даже потянула за одну прядку, но банник прикрикнул грубо: «Не замай!»

– Долго еще? – Дуне очень хотелось обернуться, однако помня наказ козы, она лишь дернула головой, высвобождая прядь.

– Можнооо… – выдохнула баенница, неохотно отлепляясь от волос. – Теперь встряхни солому хорошенько. Дай стечь воде.

Дуня сделала, что велели, с трудом удерживая потяжелевший пучок.

– Собери соломины вместе, одна к одной. Зажми крепко да постучи об пол. Выровняй. – последовала очередная команда.

– Сейчас… – пропыхтела Дуня. – Я пытаюсь…

– Теперь перевяжи посередке, – из-за спины сунулась лапа, покрытая короткими черными волосками, протягивая красную Звездочкину нить.

Дуня приняла ее осторожно, стараясь не коснуться загнутых острых когтей баенницы, и тщательно обвязала сноп.

– Это будет шея, – глухо пробормотала та. – Теперь вот еще нитка, ей обозначь голову. И оставь побольше соломы поверх.

Дуня замешкалась, и баенница повторила сердито:

– Над головой навяжи нитку, над макушкой. Да так, чтобы соломины выше остались.

Дуня сделала и это, сомневаясь – правильно ли поняла.

Но позади только сопело и вздыхало. Марыська и вовсе не подавала голоса – сидела тихой мышкой, ни на секунду не переставая следить за процессом.

– А дальше? – первой нарушила молчание Дуня. Ей было жарко и душно. Глаза заливал пот.

– Дальшеее. – насмешливо протянула баенница. – Ничего то ты без подсказки не смыслишь!

– Не забывайся! – оборвал ее банник, и та рассерженно зашипела в ответ.

– Дальше верхушки соломин вниз загибай да обомни назад. Обозначь ей лицо.

Дуня собралась было переспросить, поскольку не совсем поняла объяснение, а руки уже загибали, обминали, перевязывали солому у шеи.

– Хорошо! – неожиданно одобрила баенница.

И банник прогудел вслед за ней:

– Хорошо!

– Соломины что примяла на три части дели! Две на руки пойдут, а третья на косу.

– Разве у ляльки должна быть коса? – Дуня слизнула пот с губы.

– Делай что велено! Руки тоже в косицы сплети. А по низу сделай перевязки.

– Ладно. Как скажете…

Дуне хотелось скорее покончить с обрядом и она послушно заплела солому в косички и перевязала кукле руки.

– Теперь раздели низ пучка напополам и каждую перехвати по низу. То будут ноги.

Сказано – сделано.

Дуня выполнила и это.

– Хорошо! – снова похвалила баенница. – Теперь – очередь сердца. Вкладывай в нее что должна.

– Сейчас! – Дуня вытащила из корзинки мохнатую как гусеничка зеленую осиновую сережку. Подержала в ладонях, мысленно попросила не подвести.

– Подчипляй соломины на груди мизинцем да клади сердце в прореху, – подсказал уже банник.

– Да…

Дуня вздохнула поглубже, решаясь. Настала пора воплотить задуманное. Она никому не сказала о том, что собирается сделать, и теперь засомневалась – правильно ли поступает?

– Чего застыла? – баенница не дала Дуне времени на размышление, заворчала недовольно, чтобы поскорее довела дело до конца.

И Дуня заторопилась – вынула из кармана прядь Кулиных волос, обернула ее вокруг осиновой сережки и все вместе вложила в грудь соломенной ляльки.

Сразу же на ум пришли слова заговора, и она принялась нашептывать:

– Сотворяю я ляльку в жару да в пару, как идет из каменки жар, из дымника пар, из сеней дым, так бы и лялька ходила до здравствовала, добро и радость всем несла! Ни уроками, ни призором, ни озевом, ни оговором и никакой скорбью не оделяла! Чтобы сердце осиновое неустанно билось-постукивало, а через прядь волос связь с… родительницей тянулась и крепла!

Слова сами приходили на ум, словно существовавшая когда-то баенная бабушка и правда давала подсказку. И только последнюю фразу про родительницу Дуня добавила уже от себя.

Она повторила заговор несколько раз, а потом обернула куклу в прихваченную из дома распашонку и, как было велено, набросила ей на голову платочек.

– На полок теперь снеси и оставь до утра. – проскрипел банник.

– К утру дозреет. Тогда и заберешь. – прошипела баенница.

Дуня положила самоделку куда велели и, не поднимая глаз, поклонилась банным духам.

– Спасибо вам за помощь и подсказки! Утром сочтемся.

– Сочтемся… Уж не забудь… – зашипело от каменки.

И следом повалил тяжёлый густой пар.

– Не забудем! – Марыська подскочила к Дуне и подтолкнула ее к дверям. – Пошли скорее, хозяюшка. Теперь им работа. До кондиции доводить ляльку начнут. Они в этом доки!

До дома коза помалкивала, но, когда переступили порог, принялась восторженно нахваливать Дуню, особенно радуясь ее придумке с Кулиными волосами.

– Ловко ты с родительницей порешила! Быть теперь Кульке в роли няньки! Поживет при Домне и Агапе! Так ей и надо, зловредине!

– Что порешила? Что придумала? – в нетерпении загалдели остальные, и Марыська принялась пересказывать все то, что произошло в баньке.

Дуня же прошла к печке – проводить ставшее привычным очищение.

– И правильно! И хорошо! – одобрительно гудел впечатленный Дуниной задумкой Поликарп Иваныч. – Туда ей и дорога! Пускай в Заовражье поживет! С соломенной лялькой потетешкается! И курицу-дурицу обиходит. Вспомнит небось про внучку-то.

– И сама уйдёт. И икотку с собой заберет, – пробормотала кикимора, покачивая головой. – Как хорошо ты все продумала, хозяюшка! Ляльку ведь надо к месту доставить. А теперь этим Куля займется. Не придется тебе снова в те края полететь, а нам переживать – как бы не случилось чего.

– Мне немного не по себе, – призналась Дуня. – Неправильно, нехорошо распоряжаться жизнью другого человека.

– Не жалей её! Что ты, хозяюшка! Куля столько зла всем причинила! И соломенного жениха через болотную свечу сюда подманила, на тебя нацеливала – недаром же во снах являлся! От того и про её Виолку Домна прознала. И захотела себе в невестки забрать. А Куля и на внучку наплевала. Бессердечная бабка!

– Откуда у старосты бесы? – невпопад поинтересовалась Дуня.

– Э, хозяюшка! У него этими бесами весь чердак забит! Понатаскал за годы. Он, как и дед, на всякий хлам очень падок. Чуть что увидит бесхозное – сразу в дом. А на такие вещицы ведь много чего плохо выводят. А ведьмы и помощников опостылевших подкидывают, чтобы, значит, кто другой по незнанию забрал. Вот Антоха всяких к себе и перетаскал. Попробуй теперь, избавься.

– Он специально платки подбрасывает?

– Может и так. А может – от рассеянности. Бесы ведь везде у него. Будет Аглайке очередная забота. Если сладится все у них, конечно.

– Нам еще повезло с Хлопотушей. – Звездочка налила Дуне горячего чая. – Выпей, хозяюшка. Это копорка. Нашлось немного в старых запасах. Только для тебя заварила.

– Копорка? – удивилась Дуня новому слову.

– Ага. Иначе Иван-чай. Очень полезное питиё. Он правда пересушен маленько, рассыпался в порошок. Но свойства свои сохранил.

– Вкус… непонятный… – Дуня не хотела обидеть заботливую Звездочку, но чай показался ей очень неприятным, сильно отдающим кислятиной.

– Копорское крошево и кисло, и дешево, – хохотнул Поликарп Иваныч и удостоился укоризненного взгляда кикиморы.

– Ты пей, хозяюшка, – Марыська весело взблеснула зубами. – Через этот чай энергия полнится! Ум проясняется! Дух укрепляется!

– Давай тогда за компанию с тобой! – нашлась Дуня и отлила немного в пустой стакан, пододвинула его хитрой козе.

Все засмеялись, и мышуха первая сунулась попробовать заварку и тут же расплевалась. За ней к стакану приложился и домовой и крякнул в бороду, передернувшись от крепости напитка.

– Ну и отрава! – зажмурился Хавроний, и Марыська зыркнула на него сердито да принялась успокаивать расстроенную Звездочку.

Дуня тоже хотела присоединиться к ней, пробормотала что-то утешительное и раззевалась.

– Спать пойду. Всем доброй ночи, – она потянулась устало и поднялась из-за стола.

– Какая уж ночь. Время на утро пошло. – вздохнула кикимора. – Расчесать тебе волосы, хозяюшка?

– Спасибо. Я и без того засну.

– А я все же расчешу. Мало ли кто в волосах запутался.

– Да я же ритуал провела, огню все передала.

– На всякий случай. Лишним не будет.

Когда Дуня легла, Звездочка пристроилась рядом с кроватью, медленно стала расчесывать пряди и шепотом жаловаться на домового.

– Чего ему не та? А, хозяюшка? Я для него и вкусного кусочка всегда припасу, и словом добрым поддержу, и с печкой подмогну если нужно. А он про Палашку Панасовны все вспоминает. Мол, таких как та была – больше нету.

– Палашку? Такую не знаю… – сонно протянула Дуня.

– Так нет ее давно. До тебя еще Кулька в болото завела да там и бросила.

– Почему?

– От зависти. К себе Палашку переманить хотела, а та от Панасовны никуда! Вот Куля и завела. Все ж таки правильно ты с ней поступила. Поделом за все! Народ тебя еще благодарить станет. Вот посмотришь.

Дуня слушала воркотню кикиморы и спала, спала…

Ей привиделась незнакомая Палашка, русалкой качающаяся на ветвях ивы. Потом Виринейка, сидящая посреди болота на кочке. Она повернулась к Дуне и ухмыльнулась знакомо, совсем как бабка Агапа. А потом посоветовала:

– Ты Кульку на санях до места отправь. Бисей припряги и пусть везут. А до того младенца сама не забирай – поручи это Кульке. Чтобы на тебя прежде всех не глянул!

– Бисей? В сани? – подхватилась Дуня, усаживаясь на кровати. – А где…

В доме было тихо. Лишь под полом ворошились мыши да тоненько посапывал чайник на печи. Робкие солнечные лучи золотили оконную наледь. И Звездочка бесшумно сновала по кухне – торопилась приготовить к завтраку вкусное.

Это был сон! – сообразила Дуня и шепнула неслышно. – Спасибо за совет, баба Агапа. Так и поступлю.

Сразу после аппетитного Звездочкиного омлета Дуня в сопровождении Марыськи отправилась за бабкой Кулей.

Та не хотела их впускать – пришлось заставить ее открыть дверь.

– Зачем явилась? Чего надо? Когда отстанешь от меня, проклятая? – прихватив себя за растрепанные волосы, бабка принялась раскачиваться по сторонам. – За что мне такая напасть? За что такое соседство??

– Собирайтесь! – Дуня проигнорировала ее причитания. – В баню сейчас пойдём.

– В баню-ю-ю?? Не пойду! И не мечтай даже!! – заверещала было Куля, но под пристальным взглядом осеклась и послушно начала натягивать поверх халата вязанный жилет в заплатах, потом набросила старую шаль и траченую молью шубу.

– Приготовь ей сундук с одеждой, – Дуня подтолкнула ногой лежащий у печки платок Антохи, обращаясь к затаившемуся там бесу. – С запасом собери. Чтобы надолго хватило. И перекусить чего-нибудь в дорогу.

– В какую еще дорогу? В какую дорогу-у-у?? – провыла Куля, натягивая стоптанные валенки.

– В дальнюю, бабка Куля. Повезете в Заовражье младенца. Будете ему нянькой.

– Что? – выдохнула Куля. – Я? Нянькой?? Никогда! Не заставишь!..

– Будет так, как я сказала. – отрезала Дуня, запретив себе жалеть бабку. – Все уже решено.

– А я рада! Рада! Рада! – активизировалась молчащая до этого икотка. – Там весело! Весело! Весело будет! С бисями попрыгаем! Поскачем!!

– Нннет!!! – Куля схватила себя за горло, пытаясь унять разошедшуюся подсадную, а та знай продолжала выкрикивать свое: «Рада! Рада! Рада! И пусть!!!»

– Ляльку отвезешь да там и останешься! – не сдержавшись, позлорадствовала Марыська. – Станешь Домне прислуживать да Агапины приказы исполнять. На два дома-а-а-а работать! И квартирантка с тобой на пару!

– Чегой то я? Чегой то?? – всполошилась икотка. – Кулька сама! Сама! Сама!!!

– Нет… – прохрипела Куля. – Нет! Нет! Пощадите!!!

– А Миньку ты пощадила? А деда Панасовны? А о внучке подумала, когда соломенного в Замошье приманивала? – проворчала Марыська и отвернулась, чтобы не видеть молящих о снисхождении бабкиных глаз.

– У вас есть сани? – Дуня изо всех сил сдерживала себя, чтобы не передумать – настолько потерянной и жалкой выглядела Куля.

– Сани? – взвизгнула та. – Какие еще сани, проклятая??

И завела, зачастила с надрывом:

– Чтобы твой род на корню сгнил! Чтобы одна-одинешенька век вековала!

– Так ее! Так ее! Так! – через слово влезала икотка.

Куля захлёбывалась словами, сбивалась, но пыла не теряла:

– Чтобы на тебя никто не посмотрел! Чтобы ни дитенка, ни плетенка, ни мужика никогда не было! Чтобы…

– Хватит! – Дуню утомил этот заполошный бред. Она быстро провела пальцем вдоль бабкиного рта – словно молнию закрыла.

– Ыыыы… – прохрипела не желающая сдаваться Куля. – Ъуъъъ!

– Вот же упертая! – фыркнула коза. – Всякое твое слово против тебя и обернется! Неужели до сих пор не поняла?

– Уй-яяяя! – провыла в ответ икотка. – Уй-ююю…

– Давайте! Топайте к выходу! Обе! Дуня не стала церемониться – подтолкнула бабку в спину. – Надоело с тобой возиться. Да и в бане нас уже заждались.