Текст книги "Замошье (СИ)"

Автор книги: Елена Ликина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 21 страниц)

Глава 23

Остаток ночи Дуня провела, углубившись в записи ведьмы. Искала способ укротить святочниц. Волшебное стекло из шкатулки ей больше не понадобилось – слова сделались легко читаемыми и без него. Все благодаря крови Домны Адамовны, о чем не преминула сообщить Дуне Марыська. Она не отходила ни на шаг, всем своим видом демонстрируя неодобрение, но переубедить Дуню не пыталась. Только вздыхала артистично и обращаясь к Звездочке, громок жаловалась на то, что хозяюшка себя не хочет беречь.

Кикимора невпопад поддакивала – было не до Марыськиного ворчания. Она задумала напечь к завтрашнему дню кокурок и занималась тестом.

– А для кого кокурки-то? – высунулся из подпечья зевающий Поликарп Иваныч.

– Колядующим на угощение. Ежели, конечно, придут. – Звездочка покосилась на Дуню и, встретив вопросительный ответный взгляд, пояснила. – В Замошье давно никто не колядовал, но подготовиться нужно.

– По правилам делай, чтобы со ртом, – ворчливо подсказала Марыська.

– А то я правил не знаю, – обиделась Звездочка. – И со ртом сделаю, и отдельных баранок наверчу.

– С каким еще ртом? – Дуня оторвалась от записок, задумчиво наблюдая как кикимора замешивает тесто в тугой комок.

– С дырой посерёдке. Такая плоская лепешечка, а в середке – кружочек растянутый, вроде улыбающегося рта.

– У нас окошком такие называли. – Поликарп Иваныч довольно распушил бороду.

– Тоже мне! Окошком! Каких глупостей только не удумают! Рот это. Ясно?

– Пусть будет рот, – покладисто согласился домовой. – Только не скупись на лепешки, побольше напеки.

– Отщипни мне немножко теста. – попросила Звездочку Дуня.

– Зачем тебе, хозяюшка? Тесто сырое, невкусное.

– Бусины хочу из него слепить. Запечем их после твоих кокурок.

– Зачем тебе бусины, хозяюшка? Не святочниц ли ублажать собралась?

– Святочниц. Только не ублажать. Защиту сделаю на всякий случай. Я в каждую еще по сухой ягоде добавлю. От бирючины, что у дома. С ними и запечем. – Дуня поднялась и потянулась. – Сейчас нарву.

– Ночь ведь еще, – всполошилась Марыська.

– И что? Мне срочно надо. Чтобы к утру все было готово.

– Зачем к утру??

– В амбар хочу наведаться пока все спят, на святочниц посмотреть и поговорить.

– О чем с ними разговаривать? Пустая затея, хозяюшка! Только бросятся на тебя!

– Бросятся – бусины рассыплю. Не волнуйся за меня. Я попробую, а там как получится. Не хочу, чтобы деревенские от них пострадали.

– Может лучше с деревенскими поговоришь? – предложила кикимора.

– С Фиодором? С Ксанкой? Не послушают они! – Марыська фыркнула. – Они не вчера родилися. Раз плясали со святочницами – знать, все решили без нас. Если святочницам не показываться, хозяюшка и откупную в виде бус по заборам развесить, то они в дома не полезут, пересидят где и уйдут. А вот если показалися – то все. Знак подали, что придут к ним на мену.

– Глаза отдать… – прошептала Дуня.

– Глаза отдать, да шерсти клок получить. Только толку с той шерсти…

Кокурки, а с ними и особенные Дунины бусины приготовились к раннему утру.

За окнами еще стлалась темная пелена, а Дуня уже собралась и отправилась на дело. Никого из помощников с собой брать не захотела, хотя и Марыська, и мышуха порывались её сопровождать.

Звезды успели попрятаться. Одна лишь луна еще висела тусклым блином, окруженным голубоватым кругом.

Заброшенный амбар стоял на отшибе, сквозь снежные сугробы к нему вела цепочка следов.

Возле задубевшей от мороза двери топталась какая-то фигура. При появлении Дуни она метнулась за угол, но скрыться не успела – оскользнулась на снегу.

Дуня подумала было, что это одна из святочниц, но приблизившись, узнала в фигуре тётку Фиму.

– Вы что здесь забыли?! – шепнула возмущенно, помогая тётке подняться.

Но та лишь мотнула головой, не желая признаваться.

– Тёть Фима, зачем вы пришли к амбару? – Дуня попыталась оттащить тётку чуть в сторону и встретила яростное сопротивление.

– Не трожь! Отпусти! Не мешай! – зашептала-зашипела Фимка. – Какое тебе до меня дело?

– Я вас лечу, между прочим!

– Лечит она! Толку от твоего лечения на куриный шажок!

– Тётя Фима, перестаньте бузить. Давайте я вас домой провожу… – Дуня не собиралась спорить, не подходящее было место и время для выяснения отношений, но Фимка считала иначе и торопливо забормотала:

– Килы, ты, положим, свела. Так у меня следом зоб пророс! Висит что у индюка!

– Это вам просто кажется. Психосоматика…

– Не веришь – так погляди! – тетка содрала платок, выставила вперед худую цыплячью шею. Никакого зоба на ней конечно же не было, но тратить время на бесполезные убеждения Дуня не стала. Сказала, что зоб небольшой и неопасный. Пообещала, что принесет надежное средство, которое сведет зоб без следа.

– Правда неопасный? – недоверчиво переспросила тётка. – Сведешь его? Только мне платить пока нечем.

– Зайду обязательно. А про оплату пока не думайте. Весной рассчитаемся.

– Только хорошее средство против зоба подбери! Чтобы помогло и ничего нового не выросло!

– Подберу самое лучшее средство. – пообещала Дуня. – А сейчас идите домой.

– А ты останешься? За святочницами подглядывать? Или ворожить с ними? Что вон там тебя? Не подарочки? – тётка ткнула пальцем в мешочек, который держала Дуня.

– Не важно. Идите…

– А ты меня не гони! Мне, может, тоже любопытно! Раскомандовалася тут! – остренький тёткин нос негодующе задрался кверху.

– Пошла отсюда! Живо! – резко скомандовала Дуня, и что-то особенное прозвучало в ее интонации, заставшее Фимку быстро припустить прочь. Она понеслась через сугробы, беспрестанно оглядываясь и крестясь. И Дуня помахала ей рукой.

Наверное, все же не стоило с ней так грубо разговаривать. Но иначе Фимку было не отвадить. Мешалась бы только, да и святочниц привлекла бы… Что не делается – все к лучшему, решила Дуня и перестала об этом думать.

Постояла возле чуть приотворенной двери, прислушиваясь к тишине.

Изнутри не раздавалось ни звука.

Возможно, Маруська ошиблась и святочницы выбрали для логова другое место?

Они никак не среагировали на их с теткой Фимой возню, ничем не проявив свое присутствие здесь.

Сейчас и проверим.

Стараясь не шуметь, Дуня пролезла в дверную щель и замерла возле порога.

Поблекшая луна, зависшая ровнехонько над прохудившейся крышей почти не давала света. С трудом можно было рассмотреть лишь деревянные опоры-столбы и протянувшиеся вдоль стен заграждения – короба, в которых когда-то хранили зерно.

Амбар казался совершенно пустым – ни звука, ни шороха, ни движения. И всё же Дуня чувствовала, что святочницы здесь. Их присутствие выдавала удушающая, землисто-приторная вонь.

Снаружи заскрипел снег, кто-то подошел к амбару и позвал негромко:

– Эй! Вы здесь? Я к вам по делу.

Ксанка! Как же не ко времени явилась! Как и тётка Фима не стала дожидаться следующей ночи.

Дуня поспешно шагнула к стене и затаилась, ожидая, что последует дальше. Останавливать девушку было уже поздно, поскольку та подала о себе знак.

Просочившись в амбар, Ксанка сразу же двинулась к самому дальнему и темному углу.

Поклонилась ему и зашептала что-то просительно. Темнота в ответ зашевелилась, заурчала глуховато и прыгнула длинной хищной тенью, повалив девушку на землю.

Ксанка забилась, заголосила что-то про обмен и договор, а Дуня дернула завязки мешочка, перевернула его кверху дном, и особенные бусины со стуком рассыпались по полу.

Несколько согнутых в дугу фигур метнулось к ним, отталкивая друг друга. Но Ксанка все продолжала кричать, сжавшись в комок и обхватив руками лицо. Напавшая на нее святочница не повелась на бусы, продолжала терзать шубейку девушки, вспарывая когтями мех.

Дуня замешкалась лишь на долю секунды. Преодолевая брезгливость, схватила нечисть за спутанные липкие волосы, рванула, но силы подвели. Несмотря на худобу и костлявость, святочница оказалась очень тяжелой. Неподъемной.

– Прижги ей шерсть! – всплыла в голове очередная подсказка. – Подпали ее хорошенечко!

Спичек не было. И Дуня защелкала пальцами, продолжая пинать ногами прилипшую к Ксанке фигуру.

Из-под ногтей вылетали крошечные редкие вспышки поамени и, не успев приземлиться на землю, затухали.

– Давай же! Давай! – бормотала Дуня, и спустя минуту темноту прорезал полыхающий огнем сноп искр и дождем осыпался на святочницу.

Шерсть твари занялась мгновенно. Зависший в амбаре удушающий мускусный смрад разбавился палёной вонью. Святочница завизжала, покатилась по земле, пытаясь затушить пламя. Занятые бусами ее товарки не обратили на вопли пострадавшей никакого внимания.

Воспользовавшись этим, Дуня схватила рыдающую Ксанку и поволокла прочь. Резко оттолкнув в сугроб, побежала в обход строения, представляя как из каждого ее следа прорастают крепкие колючие плети, переплетаются между собой, образуя непроходимую и невидимую окружающим изгородь. Опорой в этом колдовстве ей служило собственное тайное имя:

– Вейя! Вейя! Вейя! – повторяла про себя Дуня как заклинание, черпая в нем силу и выстраивая прочный защитный барьер. – Чтобы никто не пролез! Чтобы никто не прошел! Ни щели, ни лазейки не нашел!

Вернувшись к месту, с которого начала обход, сложила пальцы в замок, замыкая круг и, наконец, выдохнула.

Внешне ничего не изменилось, но Дуня знала, что чары сработали и теперь в амбар не сможет войти ни дед Фиодор, ни упертая тётка Фимка, ни кто-то другой из тех глупцов, кто пожелает заключить со святочницами сделку. Да и святочницы тоже не смогут выбраться из ловушки.

– Зачееем тыы мнее помешалааа… – подвывала в сугробе Ксанка.

– Я помешала? Я?? – Дуня со всего размаху влепила ей звонкую затрещину. – Если бы не я – тебя бы на кусочки расколупали! Зачем ты приперлась сюда, идиотка?

– Я… – ахнула Ксанка, прижав руку к багровой отметине на щеке. – Я… за травой… от скорбей… жалко мать…

– Жалко ей мать! Хотела её и без второй дочери оставить, жалостливая ты наша? – Дуня понимала, что слишком груба с девчонкой, но кипевшие внутри адреналин и злость мешали успокоиться. – Вставай! Отведу тебя в свой дом.

– Ззачем?

– На тупость твою полюбуюсь! Раны осмотрю. Вон шуба вся в клочьях.

– Нету ран… – Ксанка испуганно забилась поглубже в сугроб.

– Хорошо, если так. Но мне нужно убедиться. Понимайся!

– А они… они…

– Они из амбара не вылезут!

– Хозяюшка святочниц перед Крещением только отпустит. Да, хозяюшка? – на тропочке показалась Марыська. Мгновенно оценила обстановку, подбежала к Ксанке и легонечко боднула ее в подбородок. – Вставай и до дома иди. Там одежу сожги, да осмотри себя хорошенечко. Если рана какая – к нам приходи. Хозяюшка тебя подлечит.

– А травааа…

– Корешок обратима к лету будет. А травок успокоительных мы для вас с матушкой сейчас соберем. Мышуха принесет. Вставай, Ксана. Промерзнешь ведь.

И Ксанка послушалась. Всхлипывая, кое-как выбралась из снега и, не отряхнувшись, поковыляла к деревне. Мех содранными полосами волочился за ней по тропинке. Но крови не было. Святочница не успела добраться до тела.

– У Агапы может и есть один-два корешка обратима. Она бабка запасливая. – Марыська задумчиво смотрела вслед девчонке. – Не догадались мы у нее попросить…

– Я не о траве тогда думала! Ты же помнишь, что было?

– Помню, хозяюшка. То ничего. Доведется вам еще свидеться – тогда и спросишь про обратим. Вот только Агапа дюже вредная – залупит за него непомерную цену. Проще лета дождаться и самим собрать…

– Не буду я с ней видеться и разговаривать. Хватило и одного раза.

– А как же Виолка? – Марыська прижалась к Дуне, потерлась лбом о ноги совсем как кошка.

– Время придет – вернется как-нибудь. Я ей не нянька!

– Изменилась ты, хозяюшка! Но с такой кровью немудрено. – вздохнула коза и потянула Дуню к дому. – Пошли, пошли скорее. Уж очень морозно.

– Изменилась. И не жалею. Так гораздо проще. – Дуня последний раз обернулась на темные стены амбара. – Надеюсь, святочницы оттуда не вылезут.

– Куда им. Под замком ведь сидят. Только освободить их не забудь.

– А если их спалить? Вместе с ничейным хлипким домишкой?

– Нельзя! Что ты! – заволновалась Марыська. – Равновесие порушишь. Этих спалишь – новые придут. Мстить станут.

Я и новых спалю, – пробормотала про себя Дуня и, все больше утверждаясь в этой мысли, подмигнула встревоженной козе. Марыська ничего не сказала, только всю дорогу поглядывала на Дуню странновато и протяжно вздыхала.

Завтракали тоже в молчании – помощники сгрудились в кучку. Сопели, нахохлившись, так и не притронувшись к еде. Дуня того не замечала – с аппетитом уплетала рисовую кашу на молоке, нахваливая стряпню Звездочки. Последствия от колдовства в этот раз совсем не сказались на ее самочувствии – напротив, Дуня была бодра как никогда и жаждала действий.

К полудню мороз усилился. На стеклах наросла ледяная корка.

Дуня засобиралась к тетке Фиме, но Марыська её удержала, сообщив, что по деревне теперь ходит Ефимон.

– Ему бы после Масленицы прийти. А он вот теперь заявился. Никак святочницы до себя позвали. От Ефимона одни неприятности да беды. Нельзя ему показываться, хозяюшка!

– С ним разговаривать нельзя! Глянет только – враз заморозит! – Звездочка приткнула к двери веник прутьями вверх. – Чур нас! Чур от его взгляда недоброго. Чур от его визита нежданного! Теперь не постучится. Мимо пройдет.

– Побереги себя. Пересиди от греха! – залопотал и Поликарп Иваныч. – Деревенские то все про него знают. Никто носа во двор не высунет. За коровушкой и курями Хавроний присмотрит. На этот счет можешь быть спокойна.

– Курями? У нас что – пополнилась стая? – удивилась Дуня.

– Мы тут посоветовались, ну и… – кикимора перемигнулась с домовым и потупилась. – Парочку мохноногих пушистиков еще попросили. У них хохолки такие смешные и милые. Ты не серчай, хозяюшка за самоуправство!

– Не серчаю я! – Дуня прошлась по комнатке, а потом решительно потянулась за новым полушубком. Стараниями Марыськи (и перьевой метелочки) он тоже появился совсем недавно. Как и новенькие угги.

– Куда?! – в один голос заблажили кикимора с домовым. – А ну как на Ефимона наткнешься?!

– Щелкну его по красному носу, – пошутила Дуня, примеряя угги и притопывая. – Классные! Как я сама не догадалась их попросить?

– Не пущу! – Марыська прыгнула к двери и пятнышко на лбу взблеснуло красным. – Ну зачем тебе лишние проблемы??

– Не нарывайся, Марыся! – нахмурилась Дуня. – Не заставляй меня применить силу!

– Прости, хозяюшка! Но тебе и правда лучше задержаться. Есть срочный разговор к тебе! Это очень важно! Поговорим – а там иди куда хочется.

– Что еще за разговор? – Дуня неохотно вернулась к столу. – Давай быстрее! У меня дела.

– Это ведь не ты говоришь, хозяюшка, – вздохнула коза. – Это в тебе кровь Домнина говорит! И не только она…

– Чего?

– Того! – Поликарп Иваныч бросился к Дуне в ноги. Сидящая у него на голове мышуха покрепче вцепилась в нечесаные волосы домовика и подхватила в унисон. – Не вели сгубить! Выслушай! Мы сразу приметили перемены! Меняешься ты, хозяюшка! Остановись, пока не поздно!

Дуня и сама заметила, что понемногу становится другой. Более жесткой. И безжалостной. Грубой. Но это не пугало – напротив, радовало её. Прибавилось силы. И умений тоже. Ведьме положено быть такой. Её должны все бояться.

– Не теряй себя! Послушай! – Марыська подбежала и села рядом. – Это ведь не только из-за крови. Вспомни свой сон!

– Про соломенного… и ляльку?

– Про них! То ведь знак тебе, хозяюшка. Моя вина – не сказала все сразу. Понадеялась, что как-то само разрешится.

– Такое само не решается! – пробурчал домовой.

– Не решается… – прошелестела следом кикимора, подавая Дуне что-то в стакане. – Вот, хозяюшка. Там для спокойствия настойка. Я самолично приготовила.

– Я спокойна, – соврала Дуня. Напоминание о сне разбередило страхи, она даже ощутила прикосновение соломы к лицу.

– Прими. Не противься. Лишним не будет. И послушай Марысю.

– Хорошо, – Дуня глотнула пахучий отвар и поморщилась от крепости. – Так что там со сном, Марысь?

– Подсказ то тебе. Напоминание. Об том, что дело завершить нужно. Не зря же я про Агапу намекала.

– Какое дело?

– Ляльку ты сделать должна. На замену соломенному. И чтобы от нее не зло шло – а добро!

– Соломы я тебе добуду, за то не переживай! – Поликарп Иваныч ударил себя в грудь кулачком. – Навязать кукляху дело нехитрое. Звездочка подскажет, что да как.

– Положим, я сделаю ляльку… – медленно проговорила Дуня, уже догадываясь, что последует дальше.

– Сделаешь, хозяюшка! Умение не сложное. – закивала Марыська и после некоторой заминки добавила. – Гораздо сложнее будет ее оживить.

– Я не стану никого убивать, чтобы завладеть сердцем! – Дуня нервно закружила по комнате. – И вы еще говорите, что я меняюсь! А сами-то хороши!

– Не надо убивать. Есть еще один способ. – Марыська переглянулась с остальными и понизила голос до шепота. – Сейчас все расскажу. Слушай внимательно, хозяюшка! Надо…

Глава 24

– Надо…

Марыську прервал глухой стук в окно. Чья-то серая тень распласталась на стекле и сползла вниз широкой кляксой. За ней последовала и вторая, и третья. Кто-то прошелся по крыше, нарочито громко топая и пугая, прогудел в трубу: «Ву-ууу, вуу-ууу, вуууу…»

– Помяни нечистого – и вот он вам, пожалте! Как чуяла, что припрется Ефимон. Теперь до завтра станет народ пугать. – Марыська подскочила к окошку, задернула тонкую занавесочку, прислушалась.

Стук прекратился. Зато сильнее забахали шаги, словно над ними по крыше перемещался кто-то неповоротливый и тяжелый.

– Ефимона веником погнать хорошо. Замочить веник в воде из растопленного лешакового следа, а после погнать. – шепнула Звездочка, покосившись на окно. – Из одной деревеньки бабка знатуха так его и отвадила.

– Откуда знаешь?

– Разговор слыхала. Икотка, что в старосте угнездилась, Аглае про это говорила.

– Икотка соврет – недорого возьмет. Да и толку нам с той информации. В лес сегодня точно не попадем. Нужный след не отыщем. Да и спит лешак. В морозы что еще делать.

– Придется обойтись обычным веником. – Дуня решительно поднялась.

– Нельзя, хозяюшка! Ефимон постращает– попугает, да и уберется прочь.

– А как же люди? Я должна защищать деревенских!

– Все научены, хозяюшка! Не попадутся. Никто теперь на улицу и носа не высунет. А Ефимону в избы не пробраться. От того и злой такой.

– Но…

– Молчи, хозяюшка! Не впрягайся в то, что само пройдёт и никого не заденет.

В трубе снова провыло – теперь уже разочарованно и зло.

И так грохнуло по крыше, как будто собиралось ее пробить.

– Бороду бы ему подпалить, а самого в снег закатать, – пробормотала Дуня, разглядывая потолок.

– Не впрягайся ты в это, прошу! Ефимон – сущность древняя, злая. Ты его совсем не изведешь. Затаит если обиду – деревенским после жизни не даст. Пока зима в силе будет возвращаться сюда и озоровать.

– Озоровать? Ты это… этот грохот и вопли так называешь?

– По его и называю. Как думает – так и говорю. Побуянит сейчас и уйдет. Не задержится, если не зацепишь. В другую деревню уберется.

– Вуу… не уйдууу… – раскатисто раздалось сверху, и Ефимон снова бахнул в крышу.

– Можжевеловых веток бы сейчас… – задумчиво протянул Поликарп Иваныч. – Слыхал я, не люб их запах Ефимону.

– Вот и запаси в другой раз. – метнула на него сердитый взгляд Марыська. – А теперь чего же вспоминать. Пересидим и без них.

– Оно конечно, а только…

– Шмяк! – домового перебил очередной шлепок в окно.

– Кто это бьётся? – Дуня ничего не могла разобрать за толстым слоем наледи.

– Нетопыри. Служки зимы-старухи. Они Ефимону самые любимые попутчики. Летают, сплетни собирают да дураков по дороге выстуживают.

– И пускай! И не жалко! – проворчала кикимора. – Зачем лезут из домов в это время? Знают ведь, что Ефимон теперь ходит. Не хотят оберечься – вот и получают.

– Ты бы про ляльку договорила, Марыська. – попросил козу домовой. И Дуня спохватилась, напомнила козе, что та прервалась на самом важном моменте.

– Договорю. Ну так вот… Как ляльку скатаешь, хозяюшка…

– Я сена для нее соберу! – закивал Поликарп Иваныч.

– Не перебивай, Поликарпыч! Так вот… Как ляльку из сена скатаешь, одежку на нее подберешь… Обязательно надо, чтобы все словно у настоящего младенчика было! Без обману. Ну вот… Обрядишь ее, значит. А уж потом и сердечко состряпаешь. От коры осиновой кусочек отколупнешь.

– Сердце из куска обычной коры???

– Не сказала бы, что из обычной. Но с корой, признаюсь, то догадка моя. Надежнее бы на сердце осиновую сережку пустить. Ту, что с зеленцой. Не красинькую. Лучше осиновой сережки для сердечишка нету! Это я точно тебе заявляю!

– Все настолько просто? – удивилась Дуня. – Зачем же тогда Домне человеческое сердце потребовалось?

– Точно не знаю, хозяюшка. Домна привыкла хитростью и силой своего достигать. Доходил до нас слушок, что пыталась она и из сережки сердце состряпать. Даже ветку выломала с особенной осины. Но пока до деревни добиралася – все сережки опали.

– Не могу поверить, Марысь. На выдумки похоже. Из сережки – сердце? Не верю.

– Осина – дерево само по себе непростое. А ветку или сережку и вовсе только от особенной, посвященной, взять нужно. От той, что век простояла и все лесные секреты помнит.

– И откуда же осина все секреты узнала? – заинтересовалась Дуня.

– Так от гостей! На осинах раньше и ведьмы собираться любили. Сплетнями с ней делились. Свои проказы обсуждали. Заговорами да рецептами обменивались. Заглядывали туда и черти – листочками осиновыми потрясти да с ведьмами полюбезничать. И русалки на ветвях покачаться были большие охотницы. Это теперь времена поменялись. Ведьмы все больше по домам сидят, постарели за век, а молодые с деревьями разговаривать не умеют.

– Батрачил я на одного колдуна… – задумчиво взлохматил бороду домовой. – Так он детишек осиновыми листьями приманивал, выдавал за конфекты. А черти листья и вместо денег используют. Было дело – на ярманке один прикинулся молодцом да кобылу за них прикупил, а после у хозяина листья осиновые только и остались.

– Хватит болтать! – Марыська рассердилась. – Деловой разговор у нас с хозяюшкой. А не пустые пересуды.

Дуня согласно покивала и задала новый вопрос:

– И как же найти ту, особенную осину? Из посвященных?

– А я помогу. Хозяйка бывшая к ней частенько летала. И меня брала. – Марыська смолкла и скорбно поджала губы. Воспоминание, по-видимому, было не из приятных.

– И что там было? – вытаращилась на нее мышуха. – Рассказывай давай!

– Всякое было. Да в прошлое кануло. – передернулась Марыська. – Так что, хозяюшка, проведу тебя до осины.

– Сегодня пойдем?

– Обождем. Сначала пускай Ефимон уберется. И вьюга поуляжется. Слышь, как завывает?

В трубе и правда шуршало и выло. Бросалось в окна снегом, норовило сильнее заморозить, пробраться в дом, выдуть из него тепло.

Среди порывов ветра Дуне чудились голоса и будто бы сорочий стрекот.

– Хозяйка бывшая. Вештица. – шепнула Марыська, наблюдая как домовой плотнее прилаживает печную заслонку.

– Что ей нужно?

– Любит она в такую погоду в трубы подглядывать. Может полюбопытствовать решила – как ты тут обживаешься. Ты не прислушивайся. Не отзывайся.

– Вештица может войти?

– Не войдет. У нас другие порядки! – Поликарп Иваныч кивнул на веник у двери. – Надежная охрана. Мимо него никто не просочится.

– А через трубу?

– Заслонка не пропустит. Не боись, хозяюшка. Я свое дело знаю.

Поутру намело таких огромных сугробов, что Хавронию с кулишонком пришлось откапывать крылечко и дверь.

Ефимон давно ушел. Улетела и вештица. И Дуня уговорила Марыську отправиться в лес к посвященной осине.

– Так и быть, хозяюшка. Сопровожу тебя. Только чур – на транспорте полетим. Не хочу по сугробам копыта ломать. Да и нога разнылася на непогоду.

– Будет, будет еще вьюжить! – подтвердил Хавроний, обтряхивая с шерсти снег. – Дым коромыслом выгибается. Скоро притянет новое ненастье.

– Так может до завтрака слетаем, Марысь? Чего ждать? – заторопилась Дуня, но упрямая коза заявила, что обязательно должна попробовать Звездочкиных гренков.

Золотистые, прожаренные до хрусткой корочки и щедро пропитанные маслом ломти хлеба выглядели очень аппетитно. Звездочка подала к ним густые сливки в горшочке и липовый мед в баночке.

– Сливки свойские, пробуй, хозяюшка! Намазывай на хлебушек побольше. А мед покупной. От метелочки твоей.

– Спасибо… – Дуня рассеянно кивала, отламывала от гренка по небольшому кусочку, жевала и не чувствовала вкуса.

Она задумала провести один простой эксперимент и хотела поскорее разжиться осиновой веткой.

– Ни сливок, ни меда не взяла. И греночку все колупаешь да колупаешь. – обиженно вздыхала кикимора. – А я специально для тебя старалась. Хотела угодить.

– И угодила! – пропыхтела мышуха, засовывая за вымазанную сливками щеку половину гренка.

Даже кулишок пропищал что-то неразборчивое, отдавая дань кулинарным талантам кикиморы.

– Очень вкусные гренки. – похвалила Дуня и слукавила, чувствуя себя немного виноватой. – Я перед полетом стараюсь меньше есть. Чтобы не укачало. Ты поела, Марыся? Когда полетим?

Коза пробурчала неразборчивое и зачерпнула еще сливок. Но Хавроний не дал как следует насладиться завтраком, пробухтел, что лучше бы им выдвинуться теперь. Чтоб ненастье в дороге не застало.

Пришлось Марыське отлепиться от гренков. Демонстративно вздыхая, она попросила домового проверить готовность ступы к полету. Звездочка тем временем собрала в корзину кокурки. А сверху положила большую присыпанную крупинками сахара козулю.

– Зачем нам булки?

– На случай, если колядующих встретите. Так-то они под вечер ходить начинают. Но мало ли. А козулю специально для тебя испекла, хозяюшка. Чтобы в дому достаток и лад были. Пусть тоже в корзине побудет. Может в полете попробуешь. Или для чего еще пригодится.

Дуня кивнула, поглощенная своими мыслями.

Набросив шубейку, выскочила во двор. Улыбнулась ясному еще утру. Черпнула снега, прожевала и поморщилась – так сильно свело холодом зубы! По расчищенной дорожке выбралась из двора – прошла немного в сторону одинокого амбара, но не увидела ни следов, ни движения. Изгородь была на месте. Никто больше не потревожил святочниц. А те так и оставались внутри.

Отличная работа! – похвалила себя Дуня. Все-таки не зря она вчера постаралась. Надо будет потом заглянуть к ним, поверить – чем заняты.

– Хозяюшка-а-а… – Марыська махала от калитки. – Пора-а-а!

Готовая к полету ступа нетерпеливо подрагивала. Домовой торжественно вручил Дуне метлу, а Звездочка – корзинку с выпечкой.

– Этой метлой можете и снег расчищать. В лесу сугробы поболе деревенских будут.

– Точно! Расчищать снег пустим… – Дуня задумчиво оглядела вытянувшихся в струнку помощников.

– Пустим хлопотуна! – деловито вклинилась Марыська. – Торчит при доме приживалом. Пускай отрабатывает. Будет нам тропку прокладывать. Принесешь его с чердака, Поликарпыч?

Погода благоволила полёту. Утро выдалось тихое. Сквозь серую мглистую муть пробивались робкие солнечные лучи.

Дуня твердой рукой направляла ступу к поднимающемуся впереди лесному массиву, все больше поддаваясь восторженному детскому ликованию.

Марыська, попискивая, просила не лихачить без необходимости, но Дуня и сама еще опасалась пускать ступу в галоп, хотя в глубине души ей очень хотелось попробовать.

Когда Марыська шепнула – пора! – Дуня легонько стегнула по деревянному боку, направляя ступу на посадку. Задев днищем макушки сосен и сбив несколько снежных шапок с ветвей, та благополучно ввинтилась в сугроб и замерла. Пока летели – хлопотун тревожно постукивал в мешочке да подчирикивал воробьем. Им и выпорхнул наружу, присел на снег да начал расти. Достигнув размеров здоровой дворняги – замахал крыльями, принялся загребать лапками снег. Дуня вручила ему растрепанную метлу, и работа закипела.

Процессом руководила Марыська, задавая нужное направление, и постепенно компания продвигалась все дальше в лес.

Дуня внимательно приглядывалась к деревьям. Сосны и ели она отличала легко, но остальные породы распознать не могла. Толстые и потоньше, высокие и низкие, полностью лишенные листьев они словно утратили индивидуальность – одинаково поскрипывали обледеневшими стволами, раскинув по сторонам застывшие на морозе голые ветви.

– Ты, хозяюшка, осину не выглядывай. Скрыта она. Ведьмы постарались. Когда доберемся до места – она покажется. Меня узнает и проявится. Ейными прутиками меня прежняя хозяйка любила постегать.

– Стегала тебя? – возмутилась Дуня. – За что??

– Да просто так. Чтобы место свое знала. Болтала поменьше. – Марыська едва слышно всхлипнула.

Дуня потянулась погладить завивающуюся между ушами шерстку.

Марыська уткнулась мордочкой в ладонь, подышала, и через секунду уже бодро затопотала за унесшимся за деревья хлопотуном.

– Близко осина, хозяюшка. Спина отзывается. Помнит. Почти пришли.

Наперерез им на тропинку вывалила толпа. Только что никого не было – и вот! Словно из пустоты появились с шумом и выкриками ряженые. Закрутились вокруг Дуни и Марыськи, топоча и напевая. На длинном шесте покачивалась золотая звезда.

Вывернутые мехом наружу тулупы, небрежно размалеванные хари, рога, торчащие из шапок-колпаков, проносились мимо, не давая себя как следует рассмотреть. От прилаженной к шесту огромной звезды струился нестерпимый по яркости свет.

Овсень, овсень!

Мы ходим по всем.

По всем домам, по всем дворам.

Кто не даст пирога – уведём корову за рога.

Кто не даст пышку – возьмём свинью за лодыжку.

Кто не даст пятачок, тому шею на бочок.

Кто не даст хлеба – уведём деда.

Прихватим и бабку

Коляде на шапку!

– Не шевелись, хозяюшка. – шепнула прижавшаяся к Дуне коза, а от пританцовывающих фигур отделилась та, что держала шест со звездой – худая и длинная, в белой рубахе до земли. Грубо расписанная синим и красным деревянная маска сунулась к Дуниному лицу, дохнула хлевом и серой. В прорезях полыхнули багровым отсветы далеких костров. Что-то древнее, непостижимое потянулось оттуда к Дуне, зашептало: «Оставайся с нами! Оставайся! Оставайся с нами, сестра!»

И толпа грянула следом:

– Оставайся с нами! Оставайся с нами! С нами! С нами!! С нами!!!

– А кому кокурок? Кому козулек? – бодрый голосок Марыськи вовремя разорвал невидимую связь. Коза метнулась к фигуре, поклонилась и сунула ей румяную булочку, щедро обсыпанную сахаром. – Вот тебе, Коляда, от нас угощение! Козулька непростая – на радости замешанная, на удачу испеченная! Откушай, испробуй! Прими не благословясь, откушай не перекрестясь!

– И нам! И нам! И нам! – загалдели ряженые, прерывая пение.

– И вам по ртам! Разбирайте! На всех хватит! – Марыська приткнула корзинку с кокурками на землю, и ее тут же подхватила чья-та мохнатая когтистая лапища.

– Щедро. Щедро. Щедро. Отдарила, одарила, одарила… – выдохнуло с налетевшим ветром, и не стало фигур! Осыпались густым колким снегом и пропали! Лишь осталась лежать на земле потускневшая звезда, косо прилаженная на деревянную палку.