![](/files/books/160/oblozhka-knigi-v-lapah-irbisa-si-381573.jpg)
Текст книги "В лапах Ирбиса (СИ)"
Автор книги: Елена Ласк
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 19 страниц)
Глава 19
Мёртвая тишина звучит по-особенному. Я познакомилась с ней не так давно, и ещё не успела привыкнуть к тому, как моментально она завладевает пространством и твоим телом, меняя воздух, атмосферу, там, где поселяется, опустошает, высасывая из тебя надежду, оставляя лишь отчаяние. Впервые я ощутила на себе её действие, когда во время операции, на которой я ассистировала, умер пациент. Молчание коллег, их потухшие взгляды, обыденность действий и странное спокойствие, накатившее на всех одновременно. Они остановились, а я нет, мне казалось, что ещё можно что-то сделать, что не всё потеряно. Лишь посмотрев на время, поняла, что за пациента боролись дольше, чем до последнего, давая шанс уже не ему, а себе не чувствовать в очередной раз пустоту внутри, которая оставит тело лишь забрав часть твоей веры в себя. В тот вечер, стоя на крыше больницы рядом с курящим сигарету доктором Разумовским, я осознала и приняла тот факт, что это был не последний пациент, которого не смогли спасти, но в моих руках бороться за каждого следующего, не давая пустоте обосноваться и пустить корни во мне. Только тогда я не думала, что столкнусь с этой оглушающей тишиной у себя дома. Она заполнила меня моментально, как только я перешагнула порог дома. Телом моментально завладела дрожь, а холод осел на коже. Странное чувство, что случилось что-то не просто плохое, а непоправимое, сковало, запрещая двигаться, будто твердя «сделаешь шаг и ничего изменить будет нельзя». Глубоко вдохнув, я прошла в зал, в самом центре которого лежал Барс, неподвижный, бледный, будто потухший, с ножом в животе и распахнутыми глазами. Я подошла к телу, опустившись на колени рядом прикоснулась к сонной артерии. Пульса не было, реанимировать было поздно, судя по состоянию тела он мёртв около получаса. Его взгляд больше не казался диким и злым, в нём был покой, пугающий своей неправдоподобностью. Краем глаза уловила движение. В углу комнаты покачиваясь сидела Кисса, обняв свои колени, уткнувшись в них лицом. Я медленно подошла к ней и присела рядом, и также медленно погладила по голове, от чего она резко дёрнулась, больше никак не отреагировав, находясь в состоянии шока. Обняла сестру, прижав к своей груди, поглаживая её волосы, пытаясь успокоиться. Кисса моментально разрыдалась, выйдя из ступора.
– Пожалуйста, скажи, что он жив, что мне показалось, что он не дышит. Крови же почти нет. – Бормотала, захлёбываясь, с трудом дыша, крепче впиваясь ногтями в кожу на моей спине сквозь футболку.
Да, крови действительно не было, она вся осталась внутри Барса. С такими ранениями не выживают.
– Ника, почему ты молчишь. – Всхлипывала она, прекрасно понимая моё молчание.
Кисса продолжала бормотать что-то невнятное, бессвязное, крепко обнимая меня. Её состояние начало пугать. Мне пришлось ещё раз поднять взгляд на тело Барса, чтобы задать вопрос, ответа на который боялась больше чего бы то ни было.
– Как это произошло? – Спросила, не выпуская сестру из рук, крепче к себе прижимая, стараясь не поддаться панике. Из нас двоих кто-то должен соображать здраво.
Сначала Кисса тряслась от безмолвной истерики, потом затихла и наконец заговорила.
– Сегодня мы вернулись из Вегаса, куда улетели после нашей ссоры в клубе. У него там были какие-то дела, а я развлекалась как могла. Там Барс предложил мне пожить в одной из его квартир. Я так обрадовалась, ведь это серьёзное предложение, особенно для человека, который не заводит отношений. Барс обещал дождаться, когда я поговорю с тобой о переезде, но уже в полдень позвонил и сказал, что я должна переехать сегодня. Он приехал раньше, чем мы договорились, дёрганый какой-то, с побитым лицом. На мои вопросы не отвечал, только приказал собирать вещи. Когда вошла с чемоданом в зал, он рассматривал наши фотографии на полке. Сказал, что мы как близнецы. И я сказала, что у нас могут родиться близнецы. Не думала, что Барс догадается. Он посмотрел на меня так, будто я сделала что-то мерзкое. Барс моментально взорвался, схватил меня и начал трясти. Я не специально, правда, всего одну таблетку пропустила. Не собиралась признаваться ему что беременна, планировала скрывать как можно дольше, знала, что потащит на аборт, как и всех остальных, что он и попытался сделать, сказал, что отвезёт меня немедленно, ждать не придётся, вычистят быстро. Ему было всё равно, что это его ребёнок, что срок уже большой, что это опасно. Мне стало очень страшно. У меня началась истерика, я начала вырываться и царапаться, а потом он достал нож и поднёс к животу со словами: «Или врач его вырежет, или я, выбирай». Я притворилась, что согласна, а когда он отвлёкся на зазвонивший телефон, попыталась сбежать. Барс догнал меня, схватил за руку, я начала вырываться, когда высвободилась из его хватки, он потерял равновесие, упал и замер. Когда перевернула его, увидела нож в животе, попыталась привести в себя, но он не реагировал. И я не знала, что мне делать.
– Я сейчас дам тебе успокоительное, и позвоню в полицию.
История Киссы меня обнадёжила, ведь произошедшее было самозащитой. Мои опасения были гораздо серьёзнее. Голова окончательно прояснилась, и я знала, что теперь делать.
– Нет! Пожалуйста, не надо! – Кисса наконец посмотрела на меня, крепко схватив за плечи, на её заплаканном лице даже косметики не осталось, слёзы всю смыли, оставив тёмные разводы на бледной коже. Во взгляде царил даже не страх, а ужас.
– Кисса, это была случайность. Тебя не посадят, если потребуется, я продам квартиру, а если денег не хватит, займу у Разумовского, у тебя будет лучший адвокат, поверь мне. Я уговорю Разумовского задействовать его связи. Ты не виновата, мы это докажем. Всё будет хорошо, обещаю.
– Ты думаешь я боюсь тюрьмы? – Кисса привстала, взяв мои руки в свои, безумно ледяные. – Боюсь, конечно, но его брата я боюсь больше. Он не простит мне смерть брата – убьёт меня, Ника.
– Что ты такое говоришь?
Увидев в глазах сестры мольбу, напряглась всем телом.
– Ирбис страшный человек, беспощадный. Он предупреждал, что если из-за меня его брат пострадает, мне лучше удавиться. И поверь мне, этот человек никогда не шутит. Теперь, если не убьёт сразу, то дождётся, когда я рожу и заберёт ребёнка, это хуже смерти. Ника, я этого не переживу.
Я глубоко вдохнула мёртвый воздух. Нужно было что-то делать. Слова Киссы въелись в мой разум, разъедая его. В голове всплыла наша последняя встреча в больнице, слова, которые он говорил парню в палате, и страх накатил новой волной. Ирбис не простит и не пожалеет, а если то, что рассказала Мила тоже правда, то его месть будет крайне извращённой.
Я не знала, на что способен Ирбис, это мне ещё только предстояло узнать.
– Ты собрала вещи? – Спросила Киссу, оглядывая комнату в поисках чемодана.
– Да. – Она тоже попыталась осмотреться кругом, но наткнулась взглядом за тело Барса и снова задрожала.
– Кисса, слушай меня внимательно, повторять нет времени. – Повернула лицо сестры на себя, чтобы понимать, что она слушает, а главное понимает, что я говорю. – Я назову тебе адрес, и имя человека, к которому ты немедленно поедешь. Твоя задача добраться до него так, чтобы тебя не смогли отследить.
– Ника, ты что… – Глаза Киссы округлились. Понимание опередило ещё не сказанные мной слова.
– Молчи и слушай. Когда приедешь к нему, скажи, что ты дочь Ирмы. Этого будет достаточно. О случившемся не рассказывай, ври что хочешь, но он не должен ничего узнать. И самое главное – не пытайся вернуться что бы ни случилось.
– Но… – Кисса посмотрела на меня своими ясными голубыми глазами, и её накрыло осознание. – Нет! Ты что!? Нет, я тебе не позволю. – Вцепилась в меня мёртвой хваткой, обнимая.
– Кисса, думай о ребёнке. – Эти слова стали неопровержимым аргументом.
Через десять минут, после того как Кисса ушла, я набирала номер полиции.
Глава 20
Туман. Всё, что происходило дальше осталось в густой пелене, которую я не хотела развеивать. Мне нравилось, что мозг не запомнил приезд полиции и скорой, моё задержание, первый допрос и первые часы в камере. На допросе я упорно молчала, понимая, что, прежде чем что-то говорить, описывать в подробностях, всё сначала нужно продумать. Все должны были поверить в мою ложь, ни у кого не должно было возникнуть сомнений в правдивости моих слов. За ночь я собрала в голове мозаику из описания произошедшего Киссой и своих знаний законов. Я была намерена вцепиться в шанс избежать наказания, добиться оправдания, в котором убеждала Киссу. Всё продуманное мной было на грани: время, когда пришла домой, время смерти Барса, время моего звонка, происхождение следов на моём теле, внезапное исчезновение сестры. Я всему нашла логичное объяснение, но сам факт, что их слишком много бросался в глаза. Оставалось надеяться, что тем, кто будет заниматься моим делом, хватит моих показаний и копать глубоко они не станут.
Сердце бешено заколотилось, когда услышала, что ко мне пришли. Было раннее утро, явно не время для визитов. Первой и единственной мыслью была что это Ирбис, и если к допросу я подготовилась, то к разговору с ним я была не готова. Ещё больше я была не готова смотреть ему в глаза, врать глядя в них, и увидеть его реакцию, понять кто он на самом деле и на что способен. Только в помещении, куда я вошла было два человека: доктор Разумовский и ещё один седовласый мужчина невысокого роста в очках с огромной толстой чёрной оправой, который оказался адвокатом. Если Пётр Карлович, адвокат, смотрел на меня с каким-то снисхождением, то взгляд Разумовского был наполнен недоверием.
Началась бесконечная череда допросов и бесед с адвокатом. Доктор Разумовский нанял лучшего, хотя я попыталась его отговорить. Не хотела, чтобы его имя замарали, но он был твёрд в своём решении помочь мне. Во время первой же беседы с Петром Карловичем, произнеся вслух свою версию, я поняла, насколько много в ней недочётов, пробелов, слабых мест. Моя версия была проста: Барс пытался меня изнасиловать, я защищалась, описала его падение на нож точь-в-точь как рассказывала Кисса. Его кровь была на моих руках и под ногтями. На моём теле даже были синяки, правда нанесены они были не Барсом, а буйным пациентом в конце смены, который находясь под кайфом начал приставать ко мне. Оттащили и обезвредили его быстро, но синяки на моих руках и шее остались. Адвокат стоил своих денег, доказав это, тонко указывая на изъяны в моём изложении, корректируя его до максимально правдоподобного. Напрямую он не говорил, что догадался о моей лжи, лишь пристально всматривался в моё лицо, играя своими густыми седыми бровями, когда я понимала, что рассказ не клеится или уходит не в то русло. Доктор Разумовский присутствовал только во время первой беседы с Петром Карловичем и то, ушёл, не дослушав до конца. Я его понимала – не каждый день человек, на которого ты возлагал надежды, в которого вложил часть себя, на твоих глазах раскурочил свою жизнь, не оставив себе ни единого шанса на реанимацию. Если в смерти Барса я была не виновна, то в убийстве своей карьеры и будущего в медицине я была готова сознаться и признать свою вину, что я и делала, оставаясь наедине с самой собой, тихо рыдая в подушку.
К суду я знала ответы на все возможные и невозможные вопросы. Я ссылалась на шок, когда меня спрашивали, почему не вызвала скорую сразу. На вопросы об исчезновении Киссы уверенно отвечала, что понятия не имею, где моя ветреная сестра, утверждая, что после нашей очередной ссоры она ушла из дома, собрав вещи. Если бы копнули чуть усерднее, быстро узнали правду, но моё признание сделало своё дело. Я была точна и осторожна как на операции, ничего лишнего, всё по существу.
Ирбиса не было на суде, и за всё время он ни разу не появился. Именно его появления я боялась больше всего. Мне казалось, что стоит Ирбису заглянуть мне в глаза и он сразу всё поймёт и будет в ярости, в которой утопит всех виноватых. Но больше всего я боялась своего навязчивого желания рассказать ему правду. Только ему. Тет-а-тет. И захлебнуться ей вместе с ним. Меня останавливали слова Киссы, которая, судя по всему, знала Ирбиса гораздо лучше меня. С ней он никогда не церемонился и не притворялся, показывая своё истинное лицо.
В дни домашнего ареста, которого добился Пётр Карлович, я подолгу лежала на кровати в доме доктора Разумовского, сверля потолок, борясь с желанием позвонить Ирбису, чтобы принести свои соболезнования, и, что самое страшное, попытаться утешить, не ради прощения, в котором не нуждалась, я маниакально хотела облегчить его страдания, которые, я уверена, он стиснул глубоко внутри себя. Я почему-то была убеждена, что кроме меня некому это сделать, что он остался со своим горем один на один, и боялась, что не сможет справиться с ним.
Сидя в четырёх стенах, я умудрилась заболеть. Температура скакала как безумная, лекарства не помогали. Моя температура жила сама по себе, по крайней мере, я убедила в этом доктора Разумовского, который настаивал на моей госпитализации, когда увидел на градуснике почти тридцать девять. На самом деле она подскакивала каждый раз после моей тихой истерики в ванной. Накатить могло в любой момент, но особенно тяжело было после сна, когда я выныривала в реальность. Я могла часами сидеть на террасе, закутавшись в плед, в состоянии полусна. Будил меня Разумовский, проверяя своей ладонью температуру то на лбу, то на щеке, недоверчиво глядя мне в глаза, обязательно утаскивая с холода в тёплый дом, кормя очередной горстью таблеток, которые не помогали.
Меня оправдали. На последнем заседании суда я стояла накачанная какой-то безумной смесью препаратов, благодаря которой могла говорить связно. Тайком неоднократно просканировала зал, но так и не нашла нужных глаз. Под конец заседания температура скакнула и из зала я выходила при помощи доктора Разумовского, который уже на улице проверил мою температуру, прикоснувшись ко лбу губами. Первое время подобный жест казался мне недопустимым, но к этому моменту я к нему привыкла, убедившись, что это лишь проявление заботы, не больше.
Доктор был убеждён, что как только меня оправдают, мне должно стать легче, что во всём виноват стресс, но он ошибался. Лучше мне уже никогда не станет и тогда я была уверена, что знаю об этом только я, но на самом деле, был ещё один человек, убеждённый в этом.
В университете я взяла академ, с работы уволилась, уже точно зная, что путь в медицину для меня закрыт. Я себя дискредитировала, заявив на суде, что находилась в состоянии шока после нападения Барса, в результате чего не смогла оказать ему помощь и вызвать скорую сразу. Человек, который запаниковал и не смог трезво соображать в стрессовой ситуации, когда на кону жизнь человека, никогда не станет хорошим хирургом. Я точно знала, что даже если доучусь и получу диплом, на мне всегда останется это клеймо.
Обманывала доктора Разумовского, что мне нужно время, чтобы оправиться, отвергла все его предложения о новой работе. Я отрезала и выбрасывала часть своей жизни, глубже погружаясь в апатию. Из лучшей студентки медицинского университета я превратилась в пустое место. В моей голове прочнее укоренялась мысль исчезнуть, как и Кисса. Только куда? К отцу не хочу. Его наша с Киссой судьба давно не заботит. К Киссе ни в коем случае нельзя, пока жив Ирбис точно. Доктор Разумовский предлагал продолжить жить у него – я отказалась. Мне хотелось побыть одной. Только наедине с собой я могла быть честна и откровенна, и как только разрешили, я вернулась домой.
– Всё, хватит. – Строго произнёс доктор Разумовский, встав рядом со мной и столом, за которым я сидела.
Он пришёл рано утром, как и вчера, и позавчера, и поза-позавчера. В последнее время его визиты раздражали, слишком частыми они стали. Раньше всё своё время он посвящал медицине, теперь, судя по всему, её место заняла я.
– Вы правы. Теперь со спокойной душой можете идти. – Сидела, помешивая в чашке десятую ложку сахара, мне нравилось смотреть как он растворяется.
– Ника! – Я впервые слышала от него подобный тон, никогда раньше он не позволял себе повысить на кого-то голос. Рука дрогнула от неожиданности, сахар из одиннадцатой ложки рассыпался по столу. – Я договорился со своим другом в Германии, будешь доучиваться там.
– Нет. – Отмахнулась и продолжила своё маниакальное занятие, решив добавить сразу две ложки сахара.
– Немедленно прекрати! – Крикнул так, что вздрогнула и уронила ложку. Подняла взгляд на доктора, который строго смотрел на меня. – Это твой шанс. Очнись и начинай готовиться к переезду. На сборы у тебя два дня. Я уже купил нам билеты.
– Нам? – Удивилась настолько, что показалось, что температура снова подскочила, хотя несколько дней до этого держалась в пределах нормы.
– Да. Я продолжу свою работу там. – Ответил привычным тоном.
– Вы же говорили, что никогда не покинете Родину, что хотите вернуться в родную деревню.
– Говорил. Но я должен быть уверен, что с тобой всё будет в порядке. И пока у меня будут малейшие сомнения в этом, я буду рядом.
– Зачем вам это? – Решилась спросить прямо, не понимая его мотивов. Он и раньше для меня многое делал, но его помощь после ареста казалась чрезмерной, а временами невозможной. Разумовский навещал меня в любое время. Ему позволяли приносить любые продукты и вещи. Даже то, что в камере я постоянно была одна, казалось мне его заслугой. Под домашний арест меня отпустили без проблем, но будто под его поручительство. Я была ему благодарна, но искренне не понимала его желания помогать мне. – Вы и так скомпрометировали себя. Вы загубите свою карьеру.
– Ника, то, что я сделал за свою жизнь, навсегда останется со мной и этого никто и ничто не изменит и не отнимет. Моё имя могут вычеркнуть из учебников, но никто не сотрёт из памяти людей спасённые мной жизни.
– Вы не ответили на мой вопрос. – Спросила, заглядывая в его серые глаза снизу-вверх.
– Ты моя наследница, все свои знания я передам тебе. Ты продолжишь моё дело, и я со спокойной душой уйду на покой. – Он наконец сел напротив меня, раздражённо отодвинув сахарницу в сторону, вызвав моё недовольство.
– Найдите для этого кого-нибудь другого, не такого слабого. – Отвернулась, пряча за напускным безразличием слёзы, спрятав дрожащие руки под стол.
– Ты думаешь я слепой или тупой. Я слишком хорошо тебя знаю. Ты могла испугаться, но не настолько, чтобы перестать быть врачом. Ты попала в вену наркоману, напавшему на тебя, с первого раза и рука твоя не дрогнула. Поэтому прости, но в твою версию с шоком я не верил и не поверю. Ты бы не позволила умереть даже такому подонку как Барский, даже если бы ему удалось тебя изнасиловать. Не знаю точно, что произошло, но догадываюсь, что не обошлось без твоей сестры. – Я с испугом посмотрела в глаза доктора Разумовского, окончательно выдав себя. – Собирайся. – Произнёс и оставил меня наедине с новыми мыслями в голове.
Глава 21
Я сидела в зале, глядя на место, где умер Барс, а именно Василий Барский. Его имя я узнала во время следственных мероприятий. Пока он был Барсом, было проще, прозвище отображало звериную суть, затеняя человеческую основу. Он был чьим-то сыном, братом, кто-то его любил. Кисса носит его ребёнка, которого Барс решил убить, а если учесть, что у Киссы отрицательный резус-фактор, её бы он искалечил. Чем ему так помешал этот ребёнок? Он мог его не признавать, мы бы с Киссой справились. Я уже неплохо зарабатывала, а после выпуска меня ждала карьера нейрохирурга. Барс сам виноват в том, что произошло, только почему же так паршиво? Откуда во мне появилось чувство, будто я действительно кого-то убила? Неужели за время расследования и суда, я настолько срослась с ложью, что поверила в неё. Или может это из-за отсутствия угрызений совести? Только откуда им взяться, если мне не в чем себя винить. Единственного виновника произошедшего уже похоронили.
Накануне сделала то, что долгое время запрещала себе – с помощью интернета нашла информацию о смерти Василия Барского. Читая некоторые репортажи, была готова поверить, что совершила жестокое безжалостное убийство. Мне приписывали связь с Барсом, извращаясь, как только можно, пытаясь придумать всё новые версии и причины, ради чего или из-за чего я могла его убить. Создавалось ощущение, что случайная смерть слишком банальна, или невозможна. Абсурдные истории никак меня не задевали, я знала правду. Самообладание я потеряла, натолкнувшись на видео с похорон, на кадрах которого моментально нашла взглядом Ирбиса. Он напоминал статую своей бледностью и неподвижностью, замершим на гробу пустым взглядом. Рука сама потянулась к телефону, чтобы позвонить и поговорить с ним, понять, могу ли рассказать ему всю правду. Я не хотела, чтобы он считал меня виноватой в смерти брата, даже косвенно, даже по неосторожности, была готова принять его гнев за мою ложь, всё что угодно, если Кисса не пострадает. Только в голове моментально всплыли воспоминания о парне с вывихнутыми пальцами. Телефон сразу отбросила в сторону, и чтобы соблазн не победил решила проветриться, как раз закончились жаропонижающие.
Аптека «24 часа» соседствовала с одноимённым круглосуточным магазином, в который я ходила за продуктами почти ночью, когда нормальные люди уже спали в своих постелях. Днём меня преследовало навязчивое ощущение, что окружающие странно смотрят, осуждающе и обвиняюще, поэтому я давно перестала выходить пока не стемнеет. Через несколько часов вылет, чемодан собран, загранпаспорт, сделанный Ирбисом, ждёт своего первого штампа. Всё готово, кроме меня самой. Последние часы в родных местах я решила не спать, вспоминая прожитые здесь годы. Мне казалось, что я не вернусь, а убедить себя в том, что это к лучшему не получалось. Вечерний воздух приятно заполнял лёгкие, голова не казалась тяжёлой, а мурашки неприятными. Возможно, Разумовский прав, увозя меня в другую страну, где всё будет новым и чужим. Я уезжала, надеясь обрести спокойствие и равновесие, которых в последнее время мне не хватало. На днях попробовала перечитать лекции, которые жадно записывала, стараясь не пропустить ни слова. Почерк у меня изрядно испортился, слова были больше похожи на непонятные каракули, которые разобрать могла только я. Мне казалось, что так я снова втянусь в то, что раньше полностью занимало мой мозг, было единственным, что интересовало. Меня хватило на одну страницу. Пытать себя не стала, закинув тетрадь в ящик ко всем остальным. Я больше не чувствовала желания быть врачом. Не говорила доктору Разумовскому, чтобы не добить разочарованием, но я согласилась на его предложение лишь для того, чтобы сменить обстановку. У меня было достаточно времени, чтобы понять, что пройдёт несколько лет, прежде чем я вернусь, и надеялась, что за это время многое изменится. Я смогу спокойно найти Киссу, познакомиться с её ребёнком, и даже, возможно, остаться, вернув всё, от чего вот-вот откажусь.
Рывок выдернул меня из размышлений, становившихся приятными. Я впечаталась в каменную мужскую грудь, лёгкие моментально наполнил знакомый запах с едкой примесью. Подняла голову и наткнулась на холод звериных глаз Ирбиса. Не сразу узнала его. Весь в чёрном, как одевался Барс, возможно, это была одежда брата на нём. Волосы всклокочены, на лице щетина, почти борода. Под глазами синяки, а сами глаза кажутся безумными и не человеческими. Из них пропала присутствовавшая раньше мягкость, которую заметила только сейчас, когда она исчезла, осталась лишь бездна ненависти. Мне хотелось его обнять, хотя уже понимала, зачем он пришёл. Послышался хруст, а за ним последовала боль. Это были его пальцы, больно сжавшие моё плечо так, что рука онемела. Я хотела заговорить, но голос пропал, передо мной был уже не человек, осталась только оболочка, а внутри – зверь, который вырвался на свободу, существо, о котором говорила Кисса, и которого он прятал от меня, сдерживаясь. Даже сквозь ткань тёплого платья чувствовала, жар, исходящий от его руки, которую он сжимал всё сильнее. Я скользила глазами по его лицу, пытаясь найти черты, способные успокоить меня, разубедить, что то, что видела в нём раньше, не было притворством, что всё это вообще когда-то было. Не нашла.
Я прервала зрительный контакт, опустив глаза, и это стало спусковым крючком. Ирбис ещё несколько секунд стоял неподвижно, а затем рывком поволок в сторону, где грубо опрокинул грудью на капот своей чёрной машины, зафиксировав точь-в-точь как в нашу первую встречу, задрав платье и сорвав трусы. Ирбис не проронил ни слова. Тишину разрывали звуки расстёгиваемого ремня и молнии, шелест одежды. Я не могла ни кричать, ни говорить, даже сопротивляться не могла, знала, что бесполезно – он подготовился, и ждал, выбрал место и время, в этих гаражах никого не бывает по ночам. Ирбис расставил мои ноги шире и толкнулся в меня резко и грубо, намеренно причиняя боль, заталкивая с силой член до основания. После первого же толчка я обмякла, разбилась, сдалась, не начав бороться, он даже отпустил мои руки, поняв, что сопротивления не последует. Ирбис вколачивался с ненавистью и озверением, а мой взгляд замер на циферблате подаренных им часов, это отвлекало от разрывающей боли внутри. Мне казалось, что я чувствую слишком много помимо боли. То, как кровь стекает по коже, как его одежда царапает её, как он проталкивается в меня каждый раз с трудом, как внутри всё распирает и будто обжигает, как усиливаются толчки, сильнее вбивая меня в металл автомобиля. И только стрелки часов, плавно плывущие по циферблату, не дают мне завопить от раздирающих чувств. Страшно уже не было. Ирбис вышиб из меня все чувства, опустошив. Я знала, это наказание за смерть брата, которое он выбрал для меня, и он только начал.
Резко выйдя, Ирбис стащил меня с капота за волосы, и затолкал на заднее сиденье машины, где сорвал с меня полностью всю одежду, и согнув мои ноги в коленях, прижал их к груди и снова ворвался, тараня болезненными толчками, как машина.
У меня не было слёз, на них просто не было сил, я смотрела в потолок, отгораживаясь от происходящего, принимая всю боль, сливаясь с ней, погружаясь в его ненависть и ярость, с которыми он вколачивался в меня. Ирбис не предохранялся, а это означало лишь одно – живой из-под него я не выберусь, и эта мысль утянула меня в темноту.
Я очнулась в незнакомой комнате, освещённой одной лампой, с трудом различала силуэты предметов в помещении. Низ живота ужасно тянуло, именно эта боль и вытолкнула меня из забвения. Я попыталась приподняться, но моментально встретилась взглядом с Ирбисом. Он стоял спиной к окну полностью обнажённый. Пристальный взгляд скользил по моему телу, будто нанося надрезы скальпелем, пока не замер на бёдрах, где была кровь. Я, отведя в сторону взгляд, рефлекторно прижала ноги к животу, преодолевая боль, пытаясь закрыться. Ирбис подошёл к кровати и равнодушно уложил меня в удобную ему позу, расположившись между широко разведённых им ног, снова врываясь, пока я снова уставилась в потолок, лишь бы не видеть его лица в этот момент.
– Я буду делать это пока ты не сдохнешь. – Нарушил тишину. – Барс хотел тебя, и он тебя получит.
Не знаю сколько это продолжалось. Время в комнате остановилось. Боль начинала казаться чем-то привычным и нормальным. Его проникновения я уже не чувствовала, как и движения в себе, все ощущения смешались. У меня почти получилось абстрагироваться, когда Ирбис в первый раз кончил в меня, сразу повалившись сверху, практически перекрыв доступ кислорода. Сперма кислотой растеклась внутри, усилив боль, вернув в реальность. Я слышала его тяжёлое дыхание, чувствуя облегчение, от того, что внутри больше нет распирающего чувства. Отдышавшись, Ирбис поднялся надо мной на одной руке, заставив второй повернуть на него взгляд, но я воспротивилась впервые за последние часы, не желая видеть и полностью осознавать происходящее. Мой протест, скорее всего его разъярил, потому что он решил продолжить свою пытку, только теперь медленно, возможно наслаждаясь моими мучениями.
В какой-то момент, когда я почувствовала, что силы покидают меня, сделала то, чего боялась – заглянула Кириллу в глаза. Не Ирбису, именно Кириллу Барскому, и он остановился. Последним, что я о нём запомнила, был его потерявшийся в моих глазах взгляд.
Мне снились доктора, пищащие приборы, суета и запах лекарств. Почему-то было противоестественно хорошо, и я хотела, чтобы это состояние длилось бесконечно. Мелькали отрывки фраз: «…большая кровопотеря…», «…тяжёлое…», «…переливание…», «…редкая группа…», «…выкарабкается…», «…больше на препаратах держать нельзя…», «…срочно увози…», «…никто не узнает…», «…время смерти ноль часов ноль минут».