332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Елена Арсеньева » Невеста императора » Текст книги (страница 13)
Невеста императора
  • Текст добавлен: 21 сентября 2016, 21:09

Текст книги "Невеста императора"


Автор книги: Елена Арсеньева






сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 24 страниц)

Вот закинула голову, подставив горло его поцелуям, а пальцы впервые коснулись его плеч в робкой ласке…

Она, везде она, днем и ночью: Мария. Мария, Мария!

Но чаще всего стояла перед ним одна картина, рожденная сугубо воображением и тоской. Виделись ему леса, чуть не по вершины заметенные снегами, и черная ночь, объемлющая все вокруг, и крошечная, придавленная снегом избушка, и тресноватое стекло, затянутое изморозью – все как в том сне! И у подоконника, глядящая в непроницаемую тьму расширенными глазами, – она, в теплой шали на согбенных плечах, с понурой головою, воплощение безмерной тоски и горя, ставших необходимыми спутниками жизни.

Что означало сие видение? Было оно пророческим или просто так – печаль туманила разум?

Князь Федор крестился, бормотал: «Не дай, господи! Господи, помилуй!» – но как болело, как ныло сердце, как проклинал он себя за то, что не увел, не утащил ее из Раненбурга, пусть силком, как Бахтияра, пусть рискуя навлечь на себя ее гнев. Зачем послушался? Зачем оставил? Тогда он счел нужным уважить ее волю: не покидать отца в самую тяжкую пору; тогда они оба не сомневались, что, воротясь в Петербург, он сможет как-то повлиять на царя, на Долгоруковых, содействовать милосердию, испросить прощения опальному!..

Князю Федору не составило труда оценить обстановку, сложившуюся вокруг трона.

Бывший друг князя Меншикова Остерман, так много содействовавший его падению, мог по своему положению стать таким же могущественным властелином, каким был Меншиков; но Остерману тотчас же пришлось увидеть соперничество в возрастающей силе Долгоруковых. Они стали его злобными врагами, хотя старались не казаться оными. Примкнули к Остерману и составили одну партию с ним Апраксин и Головкин; Голицыны, враждуя тогда с Долгоруковыми, не сходились и с Остерманом, а пытались составить свою, третью, партию.

Между особами царского семейства также не было единодушия. Великая княжна Наталья Алексеевна была расположена к Остерману. Это дружеское расположение к их сопернику сестры государя, имевшей на него большое влияние, было очень не по сердцу отцу и сыну Долгоруковым. Они, прежде очень искательные к Наталье Алексеевне, стали от нее отдаляться и сходиться с цесаревной Елизаветою, которая все более власти получала над сердцем государя. Однако сия своевольная особа скоро не захотела быть в покорности у Долгоруковых и все более сближалась с их противниками – Голицыными. Прежде Долгоруковы сами старались сводить царя с теткою, а теперь раскаялись в этом и стали стараться, как бы отвести от нее государя.

И молодой царь крутился в этом водовороте страстей… где каждый был занят только собою.

Оттого и не находил князь Федор себе места, что, едва ступил он на промерзшие, болотистые улицы ненавистного, сумрачного города, как надежды его испросить снисхождение Меншикову, что означало – его дочери, развеялись, словно ветер с Финского залива выдул их, как выдувал он из Петербурга тепло и солнечный свет, оставляя только промозглый, смертоносный холод.

Князю Федору чудилось, будто он, едва явившись в столицу, оказался заключен в некий прозрачный, но непроницаемый кокон, столь тесный, что ни рукой, ни ногой шевельнуть. И голосу его не вырваться наружу… остается, безмолвно страдая, бессильно наблюдать, как все вокруг вершат свои дела, начисто забыв о том, что глыба, которую они своротили с пути, колосс, коего они одолели, был всего только слабым человеком, божьей тварью, заслужившей хоть каплю милосердия.

Ништо! Его судьба никого не волновала, тем паче – судьба его семьи. Оказалось, далеко не все соки были еще вытянуты из светлейшего – и новые власти предержащие, захлебываясь, заглатывали остатки прежнего могущества.

Теперь это были последние богатства: деньги, украшения дочерей, чужестранные ордена, подарки не только иноземных королей, но даже самого Петра Великого, даже одежды, сшитые из драгоценных материй и дорогих мехов, – все, что еще таилось в многочисленных сундуках, доставленных в Раненбург, и для изъятия чего, собственно, и отправился в крепость президент Полномочной канцелярии, действительный статский советник, следователь Плещеев. И списки того, что удалось извлечь ушлому Плещееву из сих баснословных сундуков (пятнадцать булавок, на каждой по одному бриллианту, две коробки золота литого, два больших алмаза в серебре, девяносто пять камней лаловых, больших, и средних, и самых малых, – и прочая, и прочая, и прочая), было единственным, что отвлекало семейство Долгоруковых от жесточайшей борьбы за душу царя, ибо обладание этой неустойчивой, шалой душою означало обладание Россией.

Для князя Федора это означало одно: власть над судьбой Марии. Над жизнью и смертью ее… и его тоже.

17. Забулдыги

Еще с октября в письмах Василия Лукича в Ракитное встречались намеки, мол, после Нового года царь желает ехать короноваться в Москву. Вернувшись в столицу, князь Федор мог убедиться в верности этих слухов: Петр намеревался отправиться 9 января, чтобы не позднее 24 февраля венчаться на царство. Ходили упорные слухи, что к сему случаю готовится манифест, дарующий подданным многие милости. Придворные алкали новых чинов и наград, но не это волновало князя Федора: поговаривали, будто смягчено будет наказание для осужденных преступников, и, узнав об этом, князь Федор впервые ощутил проблеск надежды в окружившей его тьме уныния. Теперь он решил непременно ехать на коронацию, хотя прежде не чаял, как отвязаться от всемилостивейшего приглашения.

В этом решении он раскаялся уже через день, ибо путешествие в компании с Василием Лукичом и Алексеем Григорьичем превратилось в сущую пытку. Дядюшки как-то подозрительно не сводили с него глаз. Доходило до смешного: стоило князю Федору выйти из кареты хоть чуть-чуть поразмять ноги (ехать следовало чинно, обозом, ни боже сохрани не обгоняя царского возка, а тем паче – верхом, и даже беспокойной Елизавете Петровне пришлось унять свою прыть и сиднем высидеть почти три недели утомительного пути), как дядюшки, кряхтя, вываливались следом и становились один справа, другой – слева племянника, словно бы опасались, что он воспользуется недосмотром и задаст стрекача. Право слово, даже нужду справляя, князь Федор чувствовал на себе их неусыпное око! Он никак не мог понять, что происходит, хотя сломал голову. Даже закрадывалась беспокойная мысль, а не спознали ли дядья о его приключениях в Раненбурге? Не усмотрели ли какой такой связи между его задержкой в Ракитном и прибытием в крепость вельможного ссыльного? Но это уж, конечно, был полный бред: ведь тайна надежно похоронена, а за обоих соучастников своих князь Федор готов ручаться как за себя самого. Савка был ему предан самозабвенно, на дыбе промолчал бы; Вавиле тоже не с руки было языком молоть – можно и самому головы лишиться! К тому же Вавила, сиречь Владимир, незамедлительно отбыл в родимое Луцкое, и ни слуху ни духу от него пока не было. Князь Федор от души пожелал ему удачи – да и забыл о нем, ибо ры-жий поп-граф был на его пути лишь одним из многих, с чьей помощью князь Федор торил свою тропу к счастью.

В чем же дело? Как объяснить столь суровый дядюшкин надзор?

Объяснение явилось неожиданно и оказалось совершенно нелепейшим. Однако после всего свершившегося князь Федор десятижды пожалел, что Василий Лукич и Алексей Григорьич не приковали его к себе цепями еще и на ту треклятущую ночь…

Поразив великолепием царского поезда Новгород, наконец-то добрались до Москвы. Первопрестольная была такая же, как всегда: ленивая, привольная, с ее золотыми маковками церквей, и белыми кремлевскими стенами, и розовым морозным туманом над крышами боярских теремов.

Князь Федор с изумлением наблюдал, как оживились лица его спутников. Все эти люди были по убеждениям своим старолюбцами: они ненавидели построенный в чухонских болотах Петербург с его новозаведенными порядками, чуждыми прежней русской жизни; их души навеки были пленены старой Московской Русью, с ее колоколами, ее обрядностью, церковной, придворной и домашней, и даже с ее обжорством и ленью. Чем дальше, тем настойчивее ходили слухи, что двор после коронации переедет в Москву, и она опять станет средоточием русской жизни, как была встарь, с незапамятных времен. Князь Федор и сам не терпел Северной Пальмиры, потому вполне разделял общее умиление. Однако были в обозе и те, у кого один вид присадистой, беспорядочной, «кое-какошной» Москвы вызывал явную оскомину. Первыми среди этих скрытно перекосившихся, хотя и молчаливо сдерживающих свои чувства были великая княжна Наталья Алексеевна и Елисавет, любившие все иноземное. Пристрастия и намерения царя были пока неясны. Во всяком случае, он с видимым удовольствием играл роль законного государя, возвратившегося в свою столицу, униженную его лихим дедом, и цвел будто маков цвет, слушая, как старые и малые, мужчины и женщины, твердят в один голос: «Ах, какой он молодец! Вот царь, так царь! Это будет настоящий русский царь!»

Все общество разместилось по своей московской родне или собственным домам (в обычае русского дворянства той поры было иметь дом для жилья в Москве – и для несносного, временного существования в Петербурге), а самые важные персоны обосновались в Кремле. Триумвират лиц, овладевших особою государя – Иван, Алексей и Василий Долгоруковы, – поселился там же и приволок с собой Федора, будто упрямую пристяжную.

Царь вел себя вполне прилично: исполняя обычай предков, съездил в Троицкую лавру и там провел несколько дней в говении, как следовало пред совершением важного священного дела. Затем во дворец к внукам приехала царица-бабка, Евдокия Федоровна, урожденная Лопухина, ныне – инокиня Елена, извлеченная из своего сурового заточения в Шлиссельбурге, куда она была переведена из Ладожского монастыря. Теперь эта несчастная страдалица, внук которой достиг престола, жила в почете и холе, сохраняя, впрочем, все монастырские привычки. Предметы беседы бабушки с внуками остались никому не ведомы… впрочем, князь Федор узнал о них довольно скоро.

Московская лень начинала сказываться и на нем: во дворце все укладывались спать чуть ли не с заходом солнца. Князь Федор не больно-то возражал: ведь сны его с похвальным постоянством посещала юная супруга. Однако нынче князь Федор засиделся допоздна: он с секретной дипломатической оказией получил письмо из Франции. Писал его друг, покровитель и наставник на дипломатическом поприще, Иван Татищев, от которого князь Федор с тех пор, как приехал в Россию, не получил ни одной весточки да и, сказать по правде, начисто забыл и о его существовании, и о своих парижских тайных занятиях, всецело поглощенный любовью.

Однако письмо Татищева он читал с интересом, особенно те строки, где приятель живописал свои задумки «направлять на житье в Англию, Германию, Францию людей русских и России преданных, однако принявших на себя личину иноземную, пользуясь которой секретно собирались бы ими сведения, благу Отечества нашего потребные, секрет оного государства составляющие».

«Вот это дело, – с удовольствием подумал князь Федор, – вот бы мне такое!» Что-то вспыхнуло в его душе, да и погасло, потому что любовь истинно заперла его сердце для всех иных забот.

Сжег письмо Татищева, чтоб не попалось чужому глазу, уже хотел кликнуть Савку помочь раздеться, как вдруг в дверь поскреблись – и на пороге появился брат Иван, с одного взгляда на которого князь Федор понял: молодой Долгоруков уже изрядно пьян. Впрочем, связности речей и твердости походки Иван не терял ни при каких обстоятельствах, а потому, деревянно промаршировав к брату, он изрек воодушевленно:

– Собирайся немедля, Федька! Царь кличет!

– А дядюшки? – спросил Федор с некоторой долей нерешительности, уже и не мысля себя без их неусыпного пригляду.

– Спят твои мамки-няньки! – отмахнулся Иван. – Ты волен как ветер! А что? Неужто соскучился?

– Соскучишься тут! – буркнул князь Федор, поправляя перед зеркалом новый шейный платок. – Они же мне шагу ступить не давали!

Иван так и закатился смехом.

– Ты их прости! – наконец выговорил он. – И цени! Это значит, что очень высоко они тебя ставят, ну очень! Ведь они в тебя вцепились, чтоб от царя отгородить. Чтоб не дать тебе – ни-ни! – он пьяно покачал пальцем, – с ним свидеться. Ревнуют! – шепнул Иван заговорщически.

– Кого? – не понял князь Федор.

– Тебя. То есть меня. Нет, его! – запутался было Иван и сердито плюнул: – Все равно кого. Никого они к царю, кроме меня, подпускать не желают!

Федор все еще глядел недоумевающе.

– Вот те крест! Знаешь молодого Бутурлина? Ну видный такой, чернявый? Так вот: ты его в путешествии встречал?

Князь Федор покачал головою.

– Нет, разумеется. А почему? – хитро спросил Иван и тут же ответил: – Да потому, брат ты мой, что накануне отъезда, когда молодой Бутурлин вышел прогуляться, на него напал какой-то тать и почем зря накостылял по шее, а вдобавок нос сломал! Ну куды ему со сломанным носом на коронацию? Никак нельзя, верно?

Князь Федор кивнул, что вызвало у Ваньки приступ пьяного восторга.

– Понимаешь! Все ты понимаешь! Но никто, кроме меня, да отца, да дядьки Василия, не знает, за что Бутурлину досталось… – Он примолк, но долго играть свою таинственную роль оказался не в силах: – Да за то, что слух прошел по двору – заметь, только слух! – вот молодой Бутурлин оттеснит молодого Долгорукова, станет на его месте фаворитом государя. Ну, правда, при посредстве этого старого дурака, фельдмаршала Голицына, государь несколько сошелся с его зятем, однако же чтоб меня заменить… ну уж нет! – Ванька самодовольно расхохотался.

– Ты хочешь сказать, что дядюшки видят во мне твоего соперника? – спросил князь Федор с искренним изумлением.

– У, ты какой догадливый! – насупился Иван. – Да, представь себе! Они ж на воду дуют, а царь к тебе благосклонен.

– Ну очень благосклонен! – от души развеселился Федор. – Загнал, куда Макар телят не гонял!

– Ну, загнал, – согласился Иван. – Так ведь и вернул! Вернул же! Подумаешь – месяц, два. Сам виноват, что сидел там до декабря. А он с тех пор все время талдычит про ту корриду, и, ей-богу, такое впечатление, будто в его жизни отродясь ничего интереснее не было.

Нотки ревности отчетливо прозвучали в Ванькином голосе, и князь Федор уставился на него во все глаза.

Неужто правда? Неужто царь и впрямь к нему благоволит? В самом деле? Похоже на правду, иначе дядюшки не хлопотали бы над ним, будто клуши. Но если так… Это ведь замечательно! Если ему удастся завладеть благосклонным вниманием Петра хотя бы ненадолго, хотя бы на день, на час… он-то знает, на что обратить это высокое внимание!

Однако тихо, тихо. Ни в коем случае нельзя показать Ивану свою радость. Что-то уж больно пристально он уставился на князя Федора своими небесно-голубыми и не такими уж пьяными глазами.

– Да брось ты, Ванька! – постарался смутиться Федор. – Где мне с тобой тягаться! Подумаешь, коррида. Было, да прошло. Вот уж ни на минуточку не сомневаюсь, что ты такую новую забаву для государя измыслил, что рядом с этим все померкнет.

Ванька прижмурился, как сытый кот, и медленно, тягуче улыбнулся.

– Да уж, приду-умал… – промурлыкал он, и князь Федор не мог не расхохотаться: ну разве можно представить, что кому бы то ни было, мужчине, женщине ли, захочется поменять этого добра молодца на кого-то другого? Однако воспользоваться даже малой малостью не мешает.

– Ну ладно, фаворит! – Князь Федор хлопнул бра-та по круглому плечу. – Пошли, коли так.

И они пошли.

* * *

Узенькие, темные и душные переходы старого Кремля пахли сладковатой пылью и почему-то ладаном. Но чем дальше продвигался идущий впереди со свечкой Иван, тем сильнее заполнялось тесное пространство крепким табачным и винным духом. Князь Федор уже почти знал, что увидит, – не знал только, что не увидит ничего: в государевых покоях было так накурено, что хоть топор вешай, и потребовалось немалое время, чтобы глаза свыклись с чадом и начали различать фигуры, развалившиеся за столом в самых вольных позах. Все говорили слишком громко, слишком возбужденно и в выборе выражений не стеснялись совершенно. Сначала князь Федор решил, что это одна из тех вечеринок, на которых нет дам, поэтому все чувствуют себя как дома, и тут же, словно в ответ, зазвучал заливистый хохот, и князь Федор разглядел во главе стола Елисавет.

– А мне не нравятся, говорю вам, мне не нравятся эти маленькие пудреные головки! – кричала она, потрясая своей роскошной рыжей гривою, аромат которой упоенно вдыхали мужчины, сидевшие с ней рядом и восхищенно шарившие взглядом по дивным смуглым полушариям, так и прыгавшим в сверхоткровенном декольте. – Все женщины одинаковы, всем им не то двадцать, не то шестьдесят.

– Чертова кукла, – охнул Иван Долгоруков. – Когда я уходил, ее тут не было. Ну все, теперь прилипнет к нему, как пиявица… пропала ночь! А ведь нас ждут, ждут! – Он в отчаянии замотал головой. – Не зря отец ее боится!

– Что, к ней тоже ревнует? – подначил Федор.

– Не мели языком, – огрызнулся Иван. – Лучше сделай что-нибудь!

– Да пожалуйста, – пожал плечами князь Федор и шагнул к Елисавет как раз в то мгновение, когда она воскликнула так страстно, словно клятву давала:

– Не буду пудрить голову! Не буду носить парики!

После ее крика наступило мгновенное затишье, в котором особенно отчетливо прозвучал голос князя Федора:

– Именно такие прекрасные дамы, как вы, сударыня, и должны быть родоначальницами новой моды. Вы, конечно, знаете, что самые устрашающие прически носили дамы при дворе Генриха II. Это были сущие вороньи гнезда, смазанные бараньим салом, чтоб крепче держались. Под такой шапкою головы немилосердно чесались, и кавалер должен был носить при себе особенную спицу, чтобы при надобности галантно предложить своей даме. И вот однажды у прекраснейшей из женщин, Дианы де Пуатье, во время стремительной скачки по лесу не только слетела шляпа, но и развалилась башня, только сегодня утром выстроенная на ее прелестной головке. Вдобавок парикмахер забыл полить волосы жиром – безусловно, к счастью для всех окружающих мужчин, которые едва не попадали с коней при виде этой красоты. Дамы, в числе которых была и королева Екатерина Медичи, начали хихикать: мол, непричесанная Пуатье! Однако, увидев, как восхищен король, назавтра все как одна появились с распущенными кудрями… среди которых, не сомневаюсь, не было даже отдаленно напоминающих по красоте ваши!

И, закончив сию пылкую тираду, князь Федор наконец-то перевел дух и поклонился.

– Вот ведь зараза! – враз восхищенно и завистливо пробормотал Иван Долгоруков. – Ну чисто горох из мешка сыплет!

Елисавет, онемев от восторга, сидела как пришитая, не сводя с князя Федора страстно сверкающих глаз и нервно облизывая свои маленькие и тугие, будто вишенки, губки.

– Вы, князь, как всегда, востры! – послышался хриплый голос, и какая-то высокая, сутулая фигура из числа сидевших вокруг Елисавет вынырнула из облаков дыма и направилась к Федору. – Люблю за это и рад видеть.

Это был Петр, но, боже мой, что сделалось с румяным мальчиком, которого только третьего дня видел князь Федор гордо и важно принимающим депутацию своих московских подданных?! Молодой Долгоруков, конечно, и прежде не раз слышал отзывы почтенных людей, мол, сколько-нибудь чистое, благовоспитанное общество, где нужно соблюдать приличия, царю совершенно чуждо и противно. Ему более нравилось общество гуляк; говорили, что у него уже показывалась наклонность к пьянству, и это казалось вполне естественным и наследственным: дед его и отец были подвержены тому же пороку. И сейчас Федор мог убедиться, что самые нелицеприятные речи побледнели пред действительностью. В дыму и пьяном угаре перед ним стоял словно бы совсем другой человек, старше самое малое лет на десять, глядя на гостя ввалившимися, воспаленными глазами, в которых князь Федор вдруг разглядел промельк той же самой ненависти, которой так и пылали эти глаза после незабвенной корриды.

«А ведь Ванька врал! – подумал князь Федор. – Любовью царской и не пахнет… Но зачем эта ложь? Зачем ему непременно было нужно, чтобы я тут оказался, почему он не погнушался нагло мне соврать?!» И с этой минуты он положил себе глядеть в оба и не поддаваться более на сладкие посулы. Он сразу понял: если и добьется от царя милости для Меншиковых, то еще не скоро, а вот навредить несвоевременным заступничеством можно очень крепко. Ему ужасно захотелось уйти, однако теперь это сделать было никак нельзя: царь наклеил на губы приветливую улыбку (как же не научиться лицедейству, избрав в наставники Долгоруковых?!) и потащил Федора за стол, сам налил из бутылки в оловянную кружку, сам кричал: «Прозит! Прозит!»

Пришлось выпить, да не как-нибудь, а залпом, до дна.

– Ишь! – восхитился царь, и впервые что-то прежнее, мальчишеское проглянуло в его лице. – Ох, устал я! – пожаловался он вдруг, и сочувствие встрепенулось в душе князя Федора… совершенно напрасно, как тут же выяснилось: – Устал я от московской тишины. Сегодня с бабкой видался – словно бы вся Москва шипела в ее старушечьих наставлениях. Пилила – ну что пила! Жизнь, мол, беспорядочная, манеры иноземные, образумься, вороти столицу в Первопрестольную, а сам женись, мол, хотя бы на иностранке! Все! Надоело! – крикнул он, колотя кулаком в стол так, что опрокидывалась посуда, вино заливало парчовые скатерти, на которых, может быть, чинно откушивал еще Алексей Михайлович Тишайший, а не то пировал сам Иоанн Васильевич. – Кто-нибудь… пишите указ: царь, мол, запретил под страхом наказания толковища о том, воротится ли со двором в Петербург или останется в Москве. Мне завтра поутру короноваться – там и решу.

«Завтра поутру?! – ужаснулся князь Федор. – Какое же у него лицо будет завтра поутру после этой-то попойки? Надо его как-то увести, спровадить спать…»

Но как это сделать? Он знал: ничто не было Петру так омерзительно, как ежели давали ему понять, что считают его еще ребенком. На этом некогда споткнулся Меншиков. Царь более всего хотел, чтоб его признавали уже взрослым! Именно оттого столь крепко держались возле него Долгоруковы, что они поняли это и исполняли его желания, ни словом, ни поступком не выказывая, что царь у них под опекою. Надлежало как-то так повернуть разговор, чтобы Петр решил, что это ему самому хочется идти спать ради завтрашнего благолепного вида.

– Я слышал, государь, на завтрашние торжества съехалось множество именитых гостей? – осторожно спросил князь. – Будто бы из самой Франции, Голштинии, Пруссии и Нидерландов прибыли посольства вас приветствовать?

– Вроде, да, – рассеянно отозвался Петр. – Беда, англичане оплошали – шторм задержал. Верно, опоздают.

– Ну и ехали бы не морем, а по суше! – фыркнула Елисавет, обиженная, что очаровательный князь, провозгласивший такой блестящий спич в честь ее рыжих волос, тут же словно бы забыл о ней и даже не взглянет в ее сторону.

Наступило мгновенное замешательство, пока царь и оба Долгоруковы переваривали ее предложение. Затем вежливый Федор улыбнулся, сочтя сие за шутку, а Петр расхохотался:

– Да как же можно, mein reizend tante? [52]52
  Моя очаровательная тетушка (нем.).


[Закрыть]
По суше – от острова? Я бы понял, покройся льдами окружные моря, однако же Гольфстрим…

– Какого еще острова? – запальчиво перебила Елисавет. – Вы о чем говорите?

– Да об Англии, – бросился на выручку своего подопечного, несколько опешившего при виде теткина гнева, верный Иван Долгоруков. – Никак нельзя от ейных берегов верхом проскакать!

– Нет, отчего же, можно, – галантно сообщил князь Федор. – В том случае, если конь и всадник будут находиться на борту судна, везущего их через Па-де-Кале…

Он не договорил. Елисавет, вскипев с той внезапностью, коя отличала всех Петровых потомков, вскочила с табурета, пнула его и, окинув собравшихся уничтожающим взором, ринулась прочь, бормоча под нос – достаточно, впрочем, громко, чтобы быть услышанной:

– Англия – остров?! В жизни не слыхивала этакой чепухи! И ноги моей здесь больше не будет, в этом вертепе, ноги моей!..

Сначала Елисавет неслась к двери на всех парусах своих юбок, но постепенно поступь ее замедлялась, как если бы прекрасная дама давала возможность желающим остановить ее. Однако таковых не оказалось. Петр, правда, дернулся было вослед, да Иван успел поймать царя за полу – и тот сел, одумавшись, так что возмущенная Елисавет совсем скоро растворилась в клубах табачного дыма, и громко хлопнувшая дверь возвестила об ее уходе.

– Ох, обидится… – пробормотал Петр с долей испуга, поводя своими круглыми черными глазами с одного Долгорукова на другого. – Это уж надолго!

– Да ну, большое дело! – пренебрежительно отозвался Иван. – Милые, знаешь, бранятся… Да и что за беда, Петр Алексеич, батюшка? Ну, сочинишь завтра оду к ее милости, мол, стрелы очей твоих, прекрасная Елисавет, пронзили грудь мою навылет… – уговаривал он с фамильярностью признанного любимчика. – Сам знаешь, сейчас даже лучше, что она улепетнула. Ведь при ней-то… при ней-то как бы мы исхитрились уйти?

– Твоя правда, – согласился Петр, возбужденно сгибая и разгибая оловянную ложку.

Князь Федор давно заметил, что царь изрядно нервничает. Он и прежде-то был неусидчив, не мог долго оставаться на одном месте, прилично молчать, даже за пиршественным столом не в силах был сидеть спокойно долее десяти минут: норовил вскочить, уйти, вернуться, захохотать в голос, начать с кем-нибудь задираться… Теперь же его просто-таки корежило от нетерпения, и последние слова Ивана подсказали князю Федору, в чем дело: царь желал ночью удалиться из дворца. Зачем?

Он тут же получил ответ на свой вопрос.

– Ох, эта скучнейшая Москва! – пожаловался царь. – Никаких, ну никаких развлечений для мужчин! В Петербурге, во дворце, у меня была особенная комнатка, совмещенная с бильярдной, куда Иван приводил иногда… ну, ты понимаешь, князь. Я мог, когда хотел, душу отвести, а тут иди, понимаешь, в ночь, в метель за какой-то продажной бабой!

Князь Федор едва не рухнул со своего табурета.

Господи боже ты мой!.. А он-то опасался отыскать в государе следы прежней привязанности к его бывшей невесте! Он-то смирял ревнивые помыслы! Так вот к чему привела ранняя Петрова чувственность, так умело и старательно пробужденная в нем Елисавет, Иваном и всем его окружением! Не осмеливаясь уложить в постель свою царственную tante, в которую был нешуточно влюблен, государь вздыхает по ней и сочиняет в ее честь плохие стихи, а когда наступает ночь, убегает в компании с Иваном Долгоруковым к удовольствиям более доступным, которые заставляют его желать буйная натура и полное отсутствие стыда!

А князь Федор от стыда едва не сгорел. Не за юного царя, нет – Петр для него никогда не воплощал в себе образ правителя великой державы. Нестерпимо, до боли сердечной, было обидно князю Федору за эту державу, за Россию, на которую, он ясно видел это, снова наплывают темные тучи безвластия, равнодушия случайных правителей к судьбам подданных своих. За свою страну болела его душа – и за свою жену, которая лишь по трагической случайности избежала участи быть отданной во власть распутному мальчишке!

Странным образом эта боль успокоила угрызения совести, которые подспудно грызли его постоянно; он смог овладеть собой – и уже вполне был сдержан и бодр, когда Петр, обуреваемый похотью, вскочил с табурета и ринулся к дверям, призывая:

– Иван, пошли, ну, пошли скорее! Князь Федор, ты с нами!

Они стремительно вышли, а пьяная компания, оставшаяся продолжать застолье, даже и не заметила, что царя больше нет.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю