Текст книги "Муж, которого я забыла (СИ)"
Автор книги: Екатерина Дибривская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 17 страниц)
49. Он
Лукерья слишком спокойна. По своему большому опыту я могу судить – это плохо. Слишком. Человеку тяжело принимать такие новости. Сдержанность – не есть норма. Истерика более предпочтительна.
– А моя квартира? – Безразлично спрашивает она.
– Ваша квартира всё ещё ваша, – заверяет Метлицкий.
– Но… Как же ремонт… и те люди… – Лукерья растеряна.
– Мы задействовали некоторых гражданских при проведении операции. – Объясняет Альберт Станиславович. – Ваш сосед вышел в нужный момент. В квартире ждали наши сотрудники. Мы перенесли мебель в соседнюю квартиру, установили подготовленные панели на стены, заменили некоторую мебель на новую… Обтянули дверь. Это не занимает много времени при должном уровне сноровки и подготовки. Ваши личные вещи доставили в дом майора Акманова…
– А фотографии? – Глухо спрашивает Лукерья.
– Фотошоп. – Пожимает плечами Миронов. – Мы следили за вами почти два года. Подготовка была на высшем уровне.
Как-то незаметно уходит Авдотьев. И все прочие молчавшие мужчины. В кабинете нас остаётся четверо.
– Значит, это всё неправда? – Уточняет Лукерья.
– Что именно? – Усмехается Миронов. – Если касаемо вашей квартиры, то, конечно, все права принадлежат вам. Как и компания. Как и часть счетов. Те, что не будут арестованы в результате проверки.
– Ясно. – Кивает она. – А… мои документы?
– Сумку с ключами и документами подменили в ресторане, пока вы выясняли отношения с Шуваловым.
– Понятно. – В голосе Лукерьи нет абсолютно никаких эмоций. – То есть, вы вернёте мне мои документы?
– Тут немного сложнее, – говорит Метлицкий. – Видите ли, в данный момент времени, начиная с пятнадцатого июня прошлого года, вы, скорее, Акманова, чем Голавлёва. Но не переживайте, ваш брак будет аннулирован, все записи – уничтожены, и вы сможете вернуться к прежней жизни. Словно ничего не было.
Я физически истощён. Вынужденно опускаюсь в кресло рядом с ней. Боль за грудиной превозмогает ноющую боль в руке.
Лукерья мельком смотрит на меня.
Миронов достаёт из ящика стола два конверта. Это документы Лукерьи. Все. На обе фамилии. Действительные.
Останутся у неё на руках только те, что она сама решит оставить.
– Вот ваши документы, – говорит он ей.
Она не берёт их в руки. Качает головой.
– Значит, это всё неправда? – Снова спрашивает она.
А потом смотрит на меня. В упор. Сканирует взглядом.
У меня поднимается жар. Другого объяснения нет. Иначе почему я так остро воспринимаю всё происходящее?
– Нет. – Говорю ей.
Она смотрит недоверчиво. Почему бы просто не оставить нас наедине, товарищи полковники? Но это финал какой-то другой истории. Не этой. Потому что она ждёт объяснений, а друзья моего отца не стремятся к пониманию тонкости данной ситуации.
– Ты всегда врал мне? Всё это время? – Её голос взлетает на несколько октав.
– Нет, – снова говорю ей.
И как же хочется сказать многим больше!
– Ты… – Она мнётся. – У тебя есть кто-то? На самом деле? Ты женат?
– Да, Лукерья. – Сдержанно киваю ей. – У меня есть жена. На самом деле. И я люблю её.
– Ясно. – Выдыхает она. – И что теперь?
Я с недовольством смотрю на Миронова. И на Метлицкого. Весело им! И они, конечно, ни разу не планируют предоставить нам немного уединения.
– У тебя? – Аккуратно спрашиваю у неё. – Или у меня?
Она молчит, предлагая мне решать самому.
– Я планирую взять долгожданный отпуск, чтобы провести его со своей женой. – Говорю ей. – Сесть в машину и поехать, куда глаза глядят. – Доверительно склоняю голову. – Просто я невыездной, поэтому придётся ограничиться путешествиями по стране. Но я уверен, что она не будет против.
Лукерья сжимается и часто дышит. Неужели не понимает?
– А я? – Спрашивает еле слышно. – Что мне теперь делать?
Она бросает взгляд на конверты. И резко выдыхает.
Больше не смотрит на меня.
– Могу я уйти? – Обращается она к кому-то из полковников.
– Идёмте, я вас провожу, – отвечает Метлицкий.
И она уходит из моей жизни.
Я всеми силами заставляю себя не смотреть ей вслед.
Миронов хмыкает.
– Эх, ты! Соколик, а документы гражданка Акманова так и не забрала.
– Что? – Непонимающе смотрю на него.
– Куда она пойдёт без документов?
Я хватаю оба конверта и бросаюсь догонять её. По пути встречаю Метлицкого. Уже бодро вышагивающего в одиночестве. Проводил до выхода, значит. И отпустил в свободное плавание.
Я нахожу Лукерью сидящей на лавочке. И устраиваюсь рядом.
– Ты забыла документы, – говорю ей.
– Нет, не забыла. – Она качает головой. – Я знала, что ты их заберёшь.
– И куда ты собралась в таком случае?
– Домой.
Смотрю на неё, и она нерешительно улыбается.
– Хотела взять ключи у Риммы Германовны. – Она скромно пожимает плечами. – Тебе, наверно, нужно остаться на работе?
– Уверен, мне простят, если я уеду прямо сейчас. – Позволяю себе улыбнуться. – Всё-таки меня ранили.
– Как ты себя чувствуешь? – В её голосе звучит беспокойство.
– Уже лучше. – Отмахиваюсь я. – Главное, что ты не пострадала.
– Было бы лучше, чтобы вообще никто не пострадал.
Она тяжело вздыхает и придвигается ближе. Обнимаю её плечи здоровой рукой.
– Это всё, что ты хочешь обсудить? – Спрашиваю у неё осторожно.
– Мне же не придётся самой возглавлять компанию?
– Нет, это не обязательно. Как я и говорил, можно нанять управляющего.
– Хорошо. А когда я смогу вернуться на учёбу?
– Как будешь к этому готова.
– Хорошо. А квартира? Я не хочу её продавать.
– Можно сдать. Тебе будет дополнительный доход. И квартира под присмотром. – Она хмурится, размышляя над моими словами. – Или… ты хочешь…
С чего я вообще решил, что она остаётся?!
– А ты хочешь, чтобы я съехала? – Напряжённо спрашивает она.
– Нет, конечно. – Заверяю я. – Не сомневайся.
– Аннулировать брак обязательно?
– Если это то, чего ты хочешь, – всеми силами удерживаю беззаботный, даже безразличный тон.
– То есть… – Она тщательно подбирает слова. – Ты правда мой муж? Это настоящие документы? Не подделка?
– Нет, конечно, Луковка. Документы настоящие. Я – твой муж, а ты – моя жена. На самом деле. – Я вынужден сказать ей, – мы можем аннулировать все записи, тогда документы на фамилию Акманова будут недействительны, так как такого человека не будет существовать. Ты останешься Голавлёвой. Либо ты можешь остаться Акмановой… Нас сможет развести любой загс… При необходимости. Потому что брак настоящий.
Она медленно кивает.
– Ясно. – Она молчит с минуту. – Продукты дома есть?
– Что?
– Меня не было дома больше месяца, – я прекрасно помню каждый этот долбанный день! – Когда ты был в магазине последний раз?
– Я не понимаю… – Хмурюсь я.
Мне не нравится её состояние. Вероятно, она в шоке и пока не осознаёт в полной мере, что происходит. И меня пугает, что она молчит и не засыпает меня вопросами.
– Сейчас тебе нужно хорошее питание, чтобы скорее восстановиться. – Она вздыхает. – Возможно, тебе не стоило отказываться от госпитализации. Я не уверена, что у меня получится обеспечить тебе должный уход. Я ничего не знаю о пулевых ранениях.
– На руке просто царапина. – Она смотрит на меня недовольно. – Глубокая. Ладно. Очень глубокая. От этого не умирают. Перевязка дважды в день – вот и весь уход. А синяк сам рассосётся. В магазин придётся заехать, Луковка. Дома нет абсолютно никаких продуктов.
Она осматривается по сторонам.
– Майор, значит? Это очень высокий уровень? Или как правильно?.. Ты всегда влезаешь в опасные дела? Я же теперь буду волноваться! Поверить не могу, ты так себя ведёшь, словно не в тебя стреляли несколько часов назад!
Лукерья резко замолкает, жалобно всхлипывает и начинает плакать. Я вздыхаю и притягиваю её ближе к себе. Целую макушку. Пытаюсь подобрать какие-то правильные слова, если таковые вообще существуют в нашей непростой ситуации.
– Всё хорошо, Луковка. Всё обязательно будет хорошо. Это несправедливо, что столько всего свалилось на тебя в столь короткий срок, но всё разрешится…
– Денис, я так испугалась за тебя! – Она словно и не слышит меня. – Обещай мне, что больше никогда не полезешь под пули! Обещай, Денис!
Её губы совсем рядом с моими. Она всегда так делает, когда хочет чего-то добиться. Но я должен знать, что она осознаёт всё, что случилось и происходит между нами.
– Ты же понимаешь, что по долгу службы я могу не сдержать обещание?
– Обещай, – упрямо хнычет она, – тогда ты сдержишь слово!
– Меня убивает твоя святая убеждённость! – Признаюсь я после короткого размышления.
– Разве я не могу тебе доверять? Разве ты не сдержал слово – хоть одно, которое мне дал? – Усмехается она. – Ты сказал, что я – твоя жена, что всё по-настоящему, что ты – не мошенник и не аферист, что куда бы не привела эта дорога, ты останешься со мной, а всё между нами – останется настоящим. Так и есть. Ты сказал, что сможешь меня спасти и позаботиться обо мне, сможешь защитить меня, – и ты можешь, и ты сделал это. Ты обещал, что мы будем вместе вне зависимости от исхода, Денис. Ты обещал, что мы поедем в отпуск, когда всё закончится.
– А ты обещала, что останешься со мной при любом раскладе, – припоминаю я один из наших разговоров, и она медленно кивает.
– Я же не дура, Денис. Я чувствовала, что что-то происходит, хотя и не могла понять, что именно. Да и во внезапную амнезию мне верилось слабо. Но я всегда знала, что могу тебе доверять. Я прекрасно помню, что ты никогда не обещал, что мне не будет больно, что моё сердце останется целым, но я могу с этим справиться. С тобой – могу. А без тебя – больше не хочу.
– Я никогда не играл твоими чувствами, Лукерья. И никогда не говорил того, чего не подразумевал.
– Я знаю, – она кивает и улыбается. – Я тоже тебя люблю. Очень сильно. И благодарна тебе за всё, что ты для меня сделал. Ты столько раз спасал меня! Не только сейчас. До этого тоже. Я вспомнила тебя, в клинике у меня было много времени. Я видела тебя несколько раз, раньше, до того, как ты пришёл в тот ресторан. Я вспомнила тебя, ты же знаешь, какая я неуклюжая, а ты… Всегда был рядом и помогал мне.
Кажется, я смущён. Но Лукерья лишь благодарно улыбается и не развивает тему.
– А ещё я очень рада, что ты отложил нашу близость, – шепчет она и заливается румянцем. – Раньше обижалась, думала, что ты не хочешь заниматься со мной любовью… А теперь поняла. В общем, спасибо за это. Но откладывать нам больше нельзя.
– Почему? – С подозрением смотрю на неё.
– Во-первых, я больше не могу ждать, и так думала, что взорвусь от желания. Во-вторых, у меня на этом фоне случился сильный гормональный сбой. В-третьих, я дважды чуть не умерла, а умирать замужней девственницей – это, я тебе скажу, вообще ни в какие ворота!..
– Луковка, – перебиваю её, – ты не умрёшь. Ни вообще – в ближайшее время точно, ни тем более – девственницей. Мы поработаем над этим сегодня же.
– Вот и чудненько, – веселеет она и тянется поцелуем к моим губам, но вдруг замирает, – обещай, Денис! Обещай, что больше никогда не станешь рисковать собой на своей очень важной работе! Обещай, что ради меня сдержишь слово!
– Обещаю, – говорю ей. – Пока ты в безопасности, я не буду рисковать собой. В конце концов я только за тебя готов умирать.
– Надеюсь, этого больше никогда не потребуется, – бросает она и наконец целует меня.
Я не успеваю насладиться ею.
– Акманов! – Гаркает над нами голос. – Миронов приказал отвезти вас с гражданкой Акмановой домой.
– Отлично, – улыбается ему Лукерья. – Спасибо вам! Я очень хочу домой! Так соскучилась, Денис, это же просто невозможно…
Всю дорогу она весело щебечет, и я прикрываю глаза. Не знаю, почему она так просто приняла правду, почему так быстро приняла решение, но я рад. Очень счастлив. Надеюсь, она не начнёт жалеть, когда всё окончательно уляжется в её прекрасной головке. Но тянуть и откладывать, давая ей время на сомнения, я не собираюсь.
Дома нас уже ждут мама и Ева. Они радостно приветствуют Лукерью, а она бросается их обнимать.
Пока жена успокаивает Евангелину, мать утаскивает меня в кухню.
– Ты ничего ей не сказал? – Обвиняюще шипит она.
– Лукерья всё знает. – Заверяю я. – Она здесь абсолютно добровольно, никакого принуждения, честно.
– Смотри, сынок, – вздыхает мама. – Станешь обижать мою невестку, будешь иметь дело со мной! А потом ещё и с Линой. И с Мироновыми…
– И с Метлицкими, – усмехаюсь ей. – Я понял, мам. Я не такой идиот, чтобы не осознавать, какое доверие мне оказано. Это всё, чего я желал. Она остаётся со мной.
Мать осторожно обнимает меня. Значит, уже доложили о ранении.
– Я в порядке, мам. Ничего серьёзного.
– Я так понимаю, что Лукерью ты на нас не оставишь, чтобы лечь в клинику?
– Нет. Мне не требуется клиническое лечение, мама. Уверен, мне будет вполне достаточно заботы моей жены. Дома и стены лечат…
– Тогда мы лучше пойдём? – Улыбается она, и я облегчённо выдыхаю.
И хотя утянуть Еву, до сих пор не верящую в то, что Лукерья жива и здорова, удаётся не сразу, но я терпеливо жду, чтобы не выставить себя невежливым. Но стоит им лишь уйти, как я теряю последние крупицы терпения.
– Идём в спальню, Лукерья, – зову я и беру её за руку.
И пусть это совсем не романтично, совсем не так, как бывало раньше, пусть я не могу сделать то, чего хочу, – не могу подхватить её на руки и взбежать по грёбанной лестнице, но нам обоим нет до этого дела.
Я веду. Она следует за мной. Теперь так будет всегда.
Я усаживаю её на кровать. Тянусь к ней для поцелуя, но вспоминаю о чём-то очень важном.
Дотягиваюсь рукой до золотой статуэтки в виде кошки, снимаю с изогнутого хвоста два кольца и возвращаю на место. На палец своей законной жены. Теперь всё как надо.
Лукерья издаёт смешок.
– Я сейчас испытываю чувство дежавю, – я понимающе улыбаюсь ей. – Но я не стану просить тебя остановиться.
– Я не смогу, – максимально честно и открыто говорю я, – даже если потребуешь. Уже не смогу. Никогда не остановлюсь. Никогда не отпущу. Никогда не перестану любить тебя.
– Хорошо, что ты сказал мне, – смущённо говорит мне жена. – Кажется, я немного волнуюсь. Такое событие!
Понимаю, что она продолжит и дальше болтать, если я не отвлеку её, поэтому привлекаю к себе для поцелуя. В моих жадных, несдержанных поцелуях совсем не осталось даже призрачного намёка на игру. Я не флиртую. Не заигрываю. Соблазняю.
Точно знаю, чего хочу и что получу сегодня. Её. В своей власти. Всю. Целиком. Навсегда.
Медленно раздеваю её, осыпая поцелуями идеальную упругую грудь с напряжёнными сосками, плоский живот с аккуратным круглым пупком, внутреннюю сторону бедра, влажные складочки сокровенной плоти.
Хочу максимально расслабить её, растворить все её страхи в удовольствии. И у меня получается.
– Я на таблетках, – шепчет мне в губы Лукерья, когда я нависаю над ней, и поясняет на моё удивление. – Лечение гормонального сбоя.
– Это хорошо, – целую её. – Очень хорошо. Первый раз лучше не использовать презервативы.
– Да?
– Да. Я подготовился, Лукерья. – Теперь удивляется она. – Подготовился сделать всё максимально безболезненно для тебя. К сожалению, я не могу обещать, что тебе не будет больно совсем…
– Я доверяю тебе, – у меня перехватывает дыхание при виде блеснувших слёз в её глазах. – Я люблю тебя, Денис. Я хочу, чтобы ты сделал меня своей во всех смыслах…
Стираю поцелуями сбегающие слезинки, встречаюсь с ней взглядом и медленно наполняю её тело своей плотью. А, наткнувшись на физическое препятствие, нежно целую сладкие пухлые губки и совершаю резкий быстрый толчок бёдрами, навсегда присваивая, связывая, увязая.
Даю ей время привыкнуть, а потом начинаю старые как мир движения. Я слишком долго ждал этого момента. Реальность оказалась куда восхитительней всех моих предположений. Поэтому я приближаюсь к финишу очень быстро.
– Не буду мучить тебя долго, – поднимаюсь над ней. – Сегодня не буду. Как ты, маленькая?
– Денис, – испуганно шепчет Лукерья, – кажется, я истекаю кровью… там…
Смотрю в её огромные глаза и пугаюсь не на шутку. Спускаюсь в изножье кровати и критически осматриваю, но ничего действительно страшного не обнаруживаю.
Разве что…
– Прямо сейчас, Денис, – взвизгивает Лукерья.
Сдерживая смех, провожу пальцем по распухшим складочкам и поднимаю руку на уровень её глаз.
– Видишь? Крови почти нет. Это моя семенная жидкость, Луковка. Не кровь. Рассказы об обильных кровотечениях при дефлорации несколько преувеличены. Я уверен, что всё обошлось и ты останешься жива. Если тебя смущает, что моя… хм… жидкость обильно вытекает из тебя, я могу помочь тебе принять душ.
– Не смущает, – торопливо перебивает она, краснея. – Теперь, когда я могу не волноваться, что это – кровотечение, думаю, меня это даже заводит…
– Если бы ты знала, как это заводит меня, – хмыкаю в ответ и устраиваюсь рядом на подушке. – Но нам нужно пока поберечь тебя. Спокойной ночи, Луковка! Я люблю тебя.
– А я – тебя, – шепчет она и затихает.
Утром я любуюсь ею, пока она не распахивает глаза. Вспоминая вчерашний вечер, заливается восхитительным румянцем и тянет одеяло выше на грудь. Но неожиданно замирает. Дотягивается рукой до телефона и делает несколько селфи. Улыбается, разглядывая их.
А в следующее мгновение мой телефон гудит от входящего сообщения.
Разглядываю внимательно фото. Она лежит на моём плече. Растрёпанная. Румяная. Счастливая. Я целую её волосы, но смотрю прямо в кадр. Как и она. Даже через годы и десятилетия каждый, хоть раз взглянув на этот снимок, без труда прочитает в наших взглядах силу и глубину наших чувств.
Улыбаюсь жене и перевожу взгляд на текст сообщения.
«На память о нашем первом брачном утре. Я люблю тебя. Что бы ни произошло. Всегда. Твоя Лукерья (теперь) Акманова».
Эпилог
Я с ленцой разваливаюсь в кресле в кабинете своего непосредственного руководителя – генерала Метлицкого – в ожидании совещания. Решение о переводе с оперативно-разыскной деятельности в службу внутренней безопасности оказалось одним из самых тяжёлых в моей жизни. Но спорить с женой подполковника Акманова дураков нет. И я же – первый человек, кто не сопротивляется её воле.
Альберт Станиславович, посмеиваясь, называет меня подкаблучником, но мягкий, ласковый и нежный я только дома. С ней. Жене не грех подчиниться, уступить. Особенно, когда чертовка точно знает, как настоять на своём.
Её власть надо мной огромна. Я бессилен перед этой трогательной девчонкой с огромными глазами. Её чарами околдован. Её искренней любовью и безграничным уважением приворожён.
Конечно, я не мог долго сопротивляться её напору. Сдался под давлением аргументов. Уступил. Уж слишком мне знаком безумный страх перед смертью дорогого и любимого человека, чтобы не заботиться о её чувствах.
Постепенно кабинет наполняется людьми, и я увлекаюсь беседой со своим соседом. А когда телефон пиликает в кармане брюк, оповещая о новом сообщении, беспечно улыбаюсь.
Наконец-то! Дождался! Но все краски сходят с моего лица, стоит лишь пробежаться глазами по экрану.
– Что случилось, Акманов? – Рявкает наблюдающий за мной Метлицкий.
– Что-то случилось. – Тяну отрывисто, на резком выдохе. – Дома. Разрешите идти?
– Ступай, – кивает он. – Доложи потом.
Я прохожу коридор за коридором, отгоняя дурные мысли. А всё потому, что даже вообразить не могу, ЧТО должно было произойти, чтобы мать написала мне сообщение во время совещания.
«Ты должен вернуться домой. Немедленно!»
Подчиняясь классике жанра, ни сама мама, ни Лукерья, ни Евангелина не отвечают на мои звонки, и я выжимаю все возможности из своей тачки, чтобы преодолеть расстояние до дома в максимально сжатые сроки.
На крыльце нашего дома рядом с коляской стоит Ева. После двух операций она уже может самостоятельно подниматься на ноги, пытается делать маленькие шаги, и мы не опускаем рук. Впереди долгий путь реабилитации, несколько операций. Но всё обязательно будет хорошо.
– Что тут у вас? – Спрашиваю у племянницы.
Она хихикает.
– Твоя жена сошла с ума!
Я недовольно поджимаю губы. Запрещённая шуточка. В своём доме я никому не позволяю упоминать в одном предложении Лукерью и сумасшествие. Тем более теперь.
Конечно, выяснять отношения с племянницей мне некогда. Я влетаю в дом, иду на монотонный голос матери. И даже не удивляюсь, находя их обеих в кухне. Которая вся заставлена слепленными пирогами и пирожками. Возможно, даже булочками. На первый взгляд сложно отличить содержание кругляшков, квадратиков и треугольников. Кругом тесто, разнообразные начинки, всё в муке.
Мать обеспокоенно смотрит на меня. Тихо выскальзывает за дверь, утягивая меня за собой.
– Лукерья как вернулась из института, так сразу принялась за дело. Замешивает, месит, лепит – и так по кругу. Без остановки. Ничего не объясняет. Поговори с ней, Денис. Я чувствую, что-то случилось, но мне она ничего не говорит.
– Ступайте домой, мам. Если что-то прояснится, я позвоню. – Я успокаиваю её, как могу, и остаюсь наедине с супругой.
В голове перебираю возможные причины нервозности Лукерьи, но не понимаю, что могло расстроить жену до такой степени.
– Луковка, – я обнимаю её, незаметно пробегаюсь руками, ощупывая тело супруги. – Ты завалила госэкзамен?
Она фыркает и смотрит наконец на меня.
– Скажешь тоже! Сдала. В числе первых. – Она вздыхает. – Ты можешь потребовать у них мой диплом?
– Скоро они сами тебе его отдадут. – Я сохраняю на лице серьёзное выражение. – Но если не отдадут, я тебе обещаю, что заберу его с группой захвата.
– Класс! – Расцветает она. – Тогда поможешь мне налепить пирожков, раз приехал так рано?
Я окидываю взглядом все поверхности кухни, заставленные блюдами и тарелками с заготовками из теста.
– Ты… ждёшь гостей? – Прощупываю я почву. – Вроде бы мы договорились, что не будем отмечать с размахом годовщину свадьбы в этом году.
Она застывает на месте, превращаясь в изваяние. Кажется, я близок к пониманию. Про годовщину я не забыл. И подарок вручил ещё с утра. С самым безобразно дорогим и роскошным букетом, какой только сумел отыскать. Поэтому бояться мне нечего.
– Ну какие гости? – Неожиданно жалобно спрашивает она. – Посмотри на меня, Денис! Я же сама уже… как пирожок!
– Вовсе нет, – убеждённо говорю ей. – Ты прекрасна, просто великолепна, Лукерья. Самая красивая. Я люблю тебя, маленькая. Очень сильно.
– Всегда так говоришь, – бурчит она под нос.
– Потому что это правда. – Парирую в ответ.
Мы вместе три года, и я ничего не могу с собой поделать. Ну и пусть официально нашей семье на год больше, мы ничего не стали менять, просто отмечаем в день свадьбы, указанный по бумагам, реальное время нашего счастья.
– Если бы ты меня любил, ты бы не заставил меня рожать этого ребёнка в день нашей свадьбы, – надувается она, разворачиваясь ко мне.
Несмотря на капризный тон, Лукерья заботливо складывает руки на большом животе, который забавно топорщится под коротким сарафанчиком.
Я расслабляюсь и притягиваю жену к себе, поглаживая животик. Всё в порядке. Теперь я знаю, что именно беспокоит её. Ничего страшного. Чем ближе день рождения нашего ребёнка, тем больше Лукерья напоминает динамит.
За девять месяцев я успел перевестись в другой отдел, поменять автомобиль на «более безопасный», спрятать все розетки и прикрутить всю мебель в доме, мы перешли на правильное (в понимании Лукерьи) питание, из дома исчезли весь алкоголь и лекарства, бытовую химию пришлось спрятать на хранение за дверь с замком, а лестницу оборудовать специальным защитным ограждением.
Иногда я удивляюсь, что она до сих пор не потребовала у меня сертификаты на материалы, использовавшиеся при строительстве дома. Ну не знаю, вдруг там свинец в краске? Или гвозди не обработаны против коррозии?
– Мне кажется, ты немножко утомилась из-за экзамена, Луковка, – осторожно замечаю я. – Пойдём, я полежу с тобой.
– Вот! Ты опять делаешь это! – Она отходит от меня. – Не понимаешь и не желаешь слышать! Ты абсолютно меня не любишь!
Она испуганно смотрит на меня и нехотя продолжает.
– Прости, ладно? Я снова немного на взводе. Ты же знаешь, что я так не считаю?
– Конечно, Луковка. Я всё понимаю. Ты волнуешься. Скоро начнётся мой отпуск, и я буду рядом. Всё будет великолепно. Вот увидишь. – Я глажу её голову, руку, спину.
Никогда не признаюсь ей, но моё терпение на исходе. В беременности она просто невыносима! Никогда больше не соглашусь снова пережить этот опыт. Даже под страхом смерти. Даже если меня будут пытать. Ни один адекватный мужчина не вынесет такого дважды.
Всё начиналось довольно мило и вполне безобидно: мороженое среди ночи, беспричинные слёзы, очаровательные капризы. Лукерья без конца читала книги о беременности и родах, об успешном родительстве, и я порадовался её осознанному подходу и соглашался со всеми предложениями.
Потом она с истерикой отказалась от узи. И вообще – от любого осмотра. «От любого вмешательства», – если быть точнее. И началась новая эпоха. Мой кромешный ад.
В нашем доме стала частенько появляться милая женщина, с которой Лукерья проводила несколько часов в неделю. Доула, помощница в родах, наставляла мою жену в организации встречи с ребёнком, пол которого мы до сих пор не знаем, в домашних условиях.
Никакие увещевания, что больница безопаснее для самой Лукерьи и для нашего ребёнка, не приносили результата. Жена рыдала, обвиняла меня в чёрствости и собиралась подавать на развод миллион раз в неделю. Когда она съехала к моей маме, я понял, что мне придётся действовать иначе и начал во всём ей потакать.
Так ей тоже не пришлось по нраву: теперь она обвиняла меня в том, что я «не люблю и не забочусь о ней, а только лишь откупаюсь». На вопрос, чем я откупаюсь, она залилась горькими слезами, но признала, что я всё-таки люблю её и забочусь о ней.
Той же ночью Лукерья разбудила меня и сказала, что очень сильно, просто невозможно хочет… есть. И я бы рассмеялся, если бы не я оказался тем счастливчиком, кто отправился в круглосуточный супермаркет в три ночи за скумбрией и консервированными ананасами.
Грешным делом я подумывал, что она просто решила надо мной пошутить. Или отомстить таким образом. Но когда она выложила на ломтики чёрного хлеба куски копчёной рыбы и накрыла сверху колечками ананаса, когда она поедала этот невероятный бутерброд с превеликим удовольствием, я понял, что нет. Не шутила.
– Денис, я так сильно тебя люблю! – Счастливейшим голосом пропела она мне. – Спасибо! Это очень вкусно! А ещё погрей мне молока, пожалуйста!
Периодически у неё возникали особые желания. Меня уже не удивляли просьбы купить селёдку, непременно с икрой, и неспелые киви, кальмаров с дыней, манго с воблой, сушёных анчоусов с самыми зелёными яблоками, какие я только смогу найти в магазине, речного окуня и сливы с маминого участка. Ну и что, что они только завязались. Она же очень хочет их. Прямо до слёз.
Легенды о странностях моей жены ходили по всему управлению.
Весь мир ожидал с нескрываемым интересом, кого же носит под сердцем гражданка Акманова.
И больше всех ждал я сам.
Мне было очень любопытно: девочка или мальчик? Лукерья говорит, что ей всё равно. Главное, здоровый. И упрямо отказывается ходить к врачу. Необъяснимая логика.
Но я верю в её благоразумие. Если бы она почувствовала, что что-то идёт не так, она бы не стала дурить и отправилась бы в клинику. Я знаю.
Поэтому я позволяю ей вытворять всё, что она хочет, спускаю с рук любую блажь. Лишь бы спокойствие скорее вернулось в наш дом.
Только вот…
– Ты совсем не понимаешь меня! – Упрямится Лукерья и снова отходит в сторону, чтобы я не мог дотянуться до её живота. – Ты очень стараешься, я знаю. Но не понимаешь! Я не хочу, чтобы он родился сегодня! Так не честно! Мне не нравится, когда даты совпадают! Никогда не понятно, какой праздник важнее, ради чего приходят гости!
– Ну, конечно, день рождения ребёнка важнее! – Опрометчиво заявляю я, и она гневно сверкает глазами.
– Вот! Что и требовалось доказать! Ты специально сделал так, чтобы твой ребёнок родился именно в этот день! – Её глаза наполняются слезами. – А как же я? Из-за тебя у меня и так не было свадьбы, а теперь ещё и дурацкого праздника не будет!
– Лукерья, да что с тобой такое? – Не выдерживаю я. – Я был терпеливым и понимающим, но это уже перебор! Не ты ли сама отказалась сыграть «настоящую» свадьбу? Не ты ли сама хотела родить сразу по окончании вуза? И что значит это твоё «мой ребёнок»? Он ровно настолько же мой, насколько и твой! С чего ты вообще взяла, что он родится именно сегодня?
Она испуганно распахивает глаза и отходит от меня ещё дальше.
– Лукерья! – Ахаю я. – Да ты, вероятно, прикалываешься?
– Я… Нет. Не прикалываюсь. – Медленно говорит она. – Я испугалась. Понимаешь? Просто запаниковала. Думала, если отвлекусь, он передумает. Не родится сегодня.
– Господи, маленькая моя, – я подлетаю к ней. – Ты в порядке? Давно началось?
– Схватки начались ещё с утра. Ну я подумала, тренировочные. Тебя проводила, поехала на экзамен. А там… – Она вздыхает. – Пришлось поторопиться. Они бы точно вызвали скорую! А я… Ты знаешь. Не согласна так. По пути домой я вспомнила, что сегодня пятнадцатое, и вообще передумала. Он ведь может и завтра родиться? Или послезавтра. А лучше всего двадцатого. Нет, двадцать третьего. Красивая дата получится.
– Луковка! Какая, к чёрту, красивая дата? – Я обхватываю её лицо руками. – Посмотри на меня, милая. Посмотри и скажи, что ты в порядке. Что всё идёт, как надо. Что всё так, как ты планировала со своей помощницей! Или я сейчас же везу тебя в клинику.
Она прижимается ко мне животом и медленно кивает.
– Я в норме, честно. Всё хорошо. Ты рядом, и всё хорошо. Обещай, что всё равно будешь праздновать со мной нашу годовщину! Обещай, Денис!
– Конечно, Лукерья. Я обещаю. Это навсегда останется нашим самым главным праздником. И ты сделаешь мне самый лучший, самый большой и самый главный подарок, если родишь моего ребёнка именно сегодня.
– Нашего, Денис, – веселеет она. – Сегодня просто чудесный день, правда? Чудесная погода. И готовить не придётся, только разогреешь духовой шкаф…
– Луковка, ребёнок, – напоминаю ей с мягкой улыбкой. – Что мне нужно делать?
– Сейчас уже приедет доула, – жена берёт себя в руки. – Не знаю, сколько ещё придётся ждать. Мне совсем не больно, хотя схватки уже довольно ощутимые.
– Это же хорошо?
– Мне не больно – это хорошо, – усмехается она. – Лучше пока не говори маме, она будет переживать. Я специально молчала. Зря она тебя вызвала с работы. Ведь совсем не понятно, скоро он родится или нет.
– Я всё равно не хотел бы пропустить это событие, – заверяю я, оттесняя её с кухни.
Моя жизнь становится чуть проще, когда в дом залетает доула. Мне не нравится идея домашних родов, но я не испорчу самый важный момент в жизни Лукерьи своими сомнениями.
Помощница ведёт себя вполне уверенно, и я позволяю себе немного расслабиться, но не теряю бдительности. С интересом наблюдаю за развернувшейся активностью, даже принимаю непосредственное участие в мероприятиях: сдвигаю мебель, освобождая пространство для небольшого надувного бассейна, наполняю его водой под чутким руководством женщины с хипстерской наружностью.
