Текст книги "О волшебной любви (3 бестселлера)"
Автор книги: Екатерина Боброва
Соавторы: Татьяна Скороходова,Наталья Оско
сообщить о нарушении
Текущая страница: 37 (всего у книги 49 страниц)
* * *
Мы стояли на берегу реки и молча смотрели, как догорает огромный костер. Очертания тела Алоизия едва виднелось сквозь яростные языки высокого пламени, потрескивание ветвей от жара и плач неясыти пели погребальную песнь колдуну. Вейр подрезал сухожилия на ногах Алоизия, но кол из груди вытаскивать не стал. Силен кадавр оказался, брыкался даже в телеге, пришлось спеленать. Мне такое важное дело не доверили, лишь приказали вскипятить воду для усмирительного отвара, и не отсвечивать. Пеленанием занялись Вейр с Богданом, несколько раздражённо посоветовав слабым девам подышать свежим воздухом подальше от суровых мужчин, мол, мне надо поправить подорванное битвами с разлагающимися телами здоровье. Ага. Как же. Мне, чтоб его поправить, надо год проспать, как медведь в берлоге, предварительно вылакав ведро того колдунского настоя, которым Вейр поставил меня на ноги после седла. Сдохну, но просить не стану. Единственное, о чем я сейчас мечтала, была гладь реки, сверкавшая серебром в лунном свете. Отвратительный смрад, выворачивающий нутро, пропитавший одежду, волосы, стал настолько невыносим, что я не могла дождаться, когда плюхнусь в ледяную воду, расслаблюсь и поплыву по течению, глядя на звезды, наслаждаясь лёгкостью, тишиной и покоем. Без колдунов, кузнецов и смешений сил.
Когда высоченный огненный столб взметнулся к звёздам, Вейр проводил глазами рассыпавшиеся в ночи искры и повернулся к нам:
– Кончено. Утром соберёшь всё, что останется от кострища и развеешь над водой, – Вейр посмотрел на кузнеца. Тот молча кивнул. – Пошли, Зоря, – бросил колдун приказным тоном.
Я развернулась и молча побрела в другую сторону. Пусть его колдунское высочество топает, куда хочет, и так далеко, как только может. Лишь бы подальше. А у меня свои планы. Глаза слипались. Напряжение последних часов сделало своё дело, и я до жути хотела спать. Нам с Лидой часто приходилось проводить ночи в бдениях, поэтому я знала, что только чистая прохладная вода может привести меня в чувство. Смену одежды я захватила заранее, когда мы собирались в лес.
– Куда ты? – неласково бросил колдун, перегородив тропинку.
– Тебя, упырь, не спросила, – я проскользнула мимо него и направилась уже знакомой дорогой к берегу реки.
На горизонте показались первые робкие лучи солнца. Время света и жизни приходило на смену времени смерти, зла, нечисти и предательства. С изгнанием в небытие Алоизия купец должен прийти в себя. Ильма, если жива, явится в Выселки и, может быть, ничего не вспомнит. Если нет… кузнец знает, что делать. Богдан найдет её тело, и предаст земле, как подобает. А нам надо ехать дальше, но только после того, как смою с себя всю грязь и ужас последних часов.
* * *
Заинтригованная русалка спустилась ниже. Ветви ольхи закачались, но желание рассмотреть красавца-колдуна, сидящего на бревне, перевесило. Ощеренная волчья пасть лязгнула возле мордочки едва успевшей отскочить прелестницы. Обсмеянная ехидными подругами, мокрая и обозлённая, она выбралась на сушу.
Вейр молча смотрел на миниатюрную черноволосую фигурку, похожую на изящную статуэтку. Не жеманясь, без ложного стыда Зоря скинула одежду и скользнула в туман, стелящийся над водой. Как же она отличалась от знакомых ему колдуний! Смеяться, так до упаду. Ненавидеть, так до смерти. Здоровый, естественный нежный румянец, удивительные огромные глаза цвета тёмного янтаря, в которых отражался целый мир. Хозяйка этого чистого светлого мира не прятала под длинными пушистыми ресницами блеск отравленного кинжала. Холеные красавицы, после вымученной улыбки похлопывающие себя по щекам во избежание предательских морщин, и Зоря, отличались друг от друга, как искусственно выращенные магией цветы и побеждающий усилия садовников дикий буйный чертополох. Вейр изогнул губы в презрительной усмешке. Даже во время так называемой безумной страсти колдуньи больше заботились о своей причёске и о том, как ухоженное тело смотрится на шёлковых простынях. Обычно кроваво-красных или черных. Как, интересно, будет смотреться эта малявка? О причёске вряд ли думать будет, судя по характеру…
Туман стелился над водой. Плеснула рыба. Поднимался рассвет, мутный от мглы, от воды шёл пар. Север сел рядом, склонив голову и вглядываясь внимательными жёлтыми глазами в глаза колдуна, будто понимая, какие мысли бродят в голове Вейра. Он потрепал волка по шее, Север прищурился от удовольствия и рванул к воде, забросав его комьями земли. От реки послышался смех, плеск воды и поминания ёжиков. Вейр невольно улыбнулся и встал. Пора в дорогу. Столица ждала, но встреча не обещала фанфар и ковров под ноги. Он это знал. И был готов.
Но, сначала… он тоже не прочь окунуться.
Глава 7
В которой герои расхлёбывают последствия добрых дел
Поспав всего пару часов, я чувствовала себя так, будто всю ночь полола огород, колола дрова и летала на помеле. Челюсть уже почти не болела, если, конечно, не грызть сухари, которыми добросердечная Лида умудрилась забить половину сумки, но теперь ныли кисти рук и костяшки пальцев. Как это мужики бодренько лупцуют друг друга по мордасам, и руки у них не болят? Не говоря уже о других частях тела…
Я выползла на крыльцо словно муха, которая проснулась зимой, потянулась и зевнула, рискуя вывихнуть многострадальную челюсть. Вчера мы быстро перекусили, чем кузнец послал, а послал он мёд, лепёшки и сыр, и я без задних ног завалилась спать, проснувшись только от особенно мощного всхрапа у самого уха. С трудом спихнув с себя волчью тушу, которая перепутала меня с половичком, я выбралась во двор по неотложным утренним делам. Север даже ухом не повёл. От храпа позвякивали инструменты кузнеца и колыхалась паутинка на бревенчатом потолке. Тоже мне, охрана, называется. Солдат спит, служба идёт.
Колдун уже возился рядом со своей кобылкой, копошась в пристяжных сумках. Отложной воротник рубахи сверкал на утреннем солнце первозданной белизной. Можно было подумать, что он всю ночь стирал и сушил бельишко, пока я летала на помеле. Вороная благополучно переночевала в конюшне кузнеца, стоявшей поодаль, и ни ухом, ни мордой не предполагала, что сегодня ночью могла остаться без хозяина, но глаза у кобылки были всё же диковатые. Волки и концерты нежити по ночам даже лошадиное здоровье подорвать могут. С таким хозяином я бы прописала вороной усиленное лечебное питание. Заслужила. Я ухмыльнулась. Его длинноногое высочество вчера соизволили совершить омовение. Правда, выбрал он место выше по течению, будто брезгуя водой, осквернённой мною. Ну, и ёж с ним.
Вейр одарил меня уже привычным тёплым и любящим взглядом. Ну, вот чего я плохого успела сделать, едва проснувшись? Наверное, мне надо было тихо-мирно помереть, последней волей передав всю силушку безутешному колдуну, рыдающему у моего смертного ложа.
Я подошла к Вейру, чистящему кобылу щёткой, и проворчала:
– Слушай, колдун. Силу ведь можно передать, когда при смерти. И у вас, и у нас это, в общем, дело привычное… – я выжидательно уставилась на обтянутую чёрной кожей спину и хвост пепельных волос, перевязанный чёрной лентой. Спина угрюмо молчала.
– Чего молчишь? Я с тобой разговариваю, Вейр Нелюдимыч!
Он опустил руку со щёткой и одарил меня взглядом:
– Мысль, конечно, оригинальная. Особенно в части «при смерти». Надеюсь, ты себя имеешь ввиду? А ты подумала, какого-такого… ёжика мне нужна твоя сила? Уже есть, покорнейше благодарю, – передразнил он меня и продолжил измываться над лошадью. Кобыле нравилось.
– И чего орать? Нет, так нет. Подумаешь, – я опять зевнула и побрела дальше по своим девичьим делам, до которых ни колдунам, ни кузнецам не должно быть никакого мужского дела. По крайней мере, в зоне видимости. Кузнецу вчера не до горшков было, а я скромно не стала упоминать о такой мелочи. Так, сонно рассуждая про себя о насущных мелочах, я побрела по узкой тропинке и набрела на в недобрый час помянутого кузнеца. Богдан скалой стал на дороге, пряча руки за спиной и потупив в землю синие глаза, как мальчишка при встрече с предметом своего обожания.
– Зоря, прими дар, – он помялся и протянул нечто длинное, тонкое, завёрнутое в холстину.
Я молча взяла свёрток, развернула и вытащила из простых кожаных ножен, обшитых ажурной сетью серебра, удивительный клинок. Синий блеск неизвестного металла полыхнул в утренних лучах отсветом молний. Тонкий длинный кинжал искусной работы, на рукояти, сделанной из оленьего рога, знакомый рисунок. Я подняла глаза:
– Спасибо. Надеюсь, он мне не пригодится.
– Вам поклон низкий, – ещё более смутился кузнец. – Вейру я свой арбалет отдал, три года работу делал, а это – тебе. Я смотрю, у тебя и ножичка даже нет.
Я хмыкнула. Ножичек был. Только держала я его в сумке. Я, конечно, могу расправиться с хохлаткой, предназначенной в суп, но вот размахивать тесаком перед носом врага – это уметь надо. Мне проще держать руки свободными, да и нужды втыкать кусок металла в собеседника до сих пор не было. Если, конечно, не считать сегодняшнюю ночь, но ночью у меня были кольца, а этот нож… Я вгляделась в узор.
– Ты всё продумал, кузнец… Ты хоть понимаешь, что это – смерть?
Богдан просиял:
– А то, как же! Для того и создан. В хорошие руки отдаю, добрые. Вредить не станешь, дева, знаю, – он любовно провёл пальцем по рукояти.
– Ну да, пока не отберёт кто-то ещё более добрый и хороший, – буркнула я, засунув клинок в ножны и заворачивая холст. – Что за металл?
– Звезда упала, аккурат на Стояние, я и подобрал.
– Что ж ты не д… – я осеклась и выругала сама себя последними словами. Не дал, потому что не знал, чем бы закончилось изгнание Алоизия из тела сына. Какой бы выбор сделал Вейр в случае неудачи, я догадывалась. Не запястья, и не железом. Нож не оставлял шанса любой нежити. Не знаю, стоит ли этого ножа опасаться Жрице, но её слугам лучше было держаться подальше. Самое подходящее оружие для богинок, добилни, скомор и прочей нежити.
– Благодарю, Богдан. Злым делом не оскверню, – я, поднявшись на цыпочки, чуть ли не в прыжке чмокнула его в щёку и потопала к неприметному строению на задворках. Подарки – подарками, а утренние хотелки отменить, к моему глубокому сожалению, было нельзя.
* * *
Вейр восседал на кобыле, и, подняв бровь, наблюдал за моими бесплодными попытками уговорить Севера принять лошадиный облик.
– Север, поросёнок, ну будь хорошим мальчиком! Конь! Ты – конь! – как заведённая, повторяла я, чувствуя себя последней идиоткой. Север нагло ухмылялся, и покидать гостеприимный двор, где кормят до отвала, не желал. Тем более, в образе воспитанного благородного коня. От сена и овса он наотрез отказывался.
– Чтоб тебе одну кашу есть! – рявкнула я обиженно и направилась к воротам. Пойду пешком, а упрямая скотина пусть делает, что хочет. А что она хочет? Наверное, как любая особь мужеского полу, чего-нибудь незатейливого, вроде доброго куска мяса и …
Затылок обдало тёплым дыханием, я обернулась. Волчьи глаза, лошадиная серая морда. Подкрался, как волк. Я топнула ногой:
– Мне что, всю жизнь тебя кашей пугать? Говорю – конь, значит, конь! Нет, подожди, – я с ужасом представила, как посреди городской улицы при слове «конь» он меняет облик. О бурной реакции горожан можно было и не гадать. – Давай так, волшебным словом. «Копыта, грива, конь» – ты конь. Ясно? – Север одарил меня таким взглядом, прямо как у Вейра научился, – А если говорю «лапы и хвост» – ты нормальная воспитанная собака. Тьфу, – запуталась я окончательно, – волк, то есть. Понятно?
Север фыркнул и стал боком. Я с ненавистью посмотрела на пыточный инструмент, который по ошибке назвали седлом, и вздохнула. С третьего раза я всё же вскарабкалась на спину коня, и мы двинулись в путь.
Богдан проводил нас до калитки, я махнула ему рукой на прощание и потрепала Севера по холке, намекая, что если Вейр останется далеко позади, то я не сильно огорчусь. Пусть его мерзейшее высочество немного запылится. Я спиной чувствовала его взгляд. Вейр всё утро дулся, как мышь на крупу. Чем я его успела обидеть, я не понимала. Да и не хотела понимать.
Утренний туман растаял, открыв над зелёным лесным морем синюю высь без единого облачка. Дорога мягким пыльным ковром ложилась под ноги, приглашая в путь. Денёк обещал быть жарким, но меня это не пугало. Рядом с трактом вилась Изимка, напоминая о себе кваканьем лягушек и едва уловимым ароматом свежести и прохлады. Можно будет искупнуться, если станет совсем невмоготу от жары. Я представила, как скажу о купании Вейру, и вздохнула. Он не переживёт. Зачем гнать лошадей, ведь один день ничего не решал. Чем дальше мы отъезжали от Выселок, тем чаще встречались постоялые дворы. Мы же, как два суровых воина, для которых самое главное выполнить приказ, а потом уже отдых и кормёжка, проезжали мимо.
Сегодня я решила не издеваться над собой ради того, чтобы выглядеть достойно пред светлейшими глазами его аристократического высочества. Когда мой тощий зад завопил о том, что он всё-таки очень важная часть меня, и другого у меня нет, и никогда не будет, я спрыгнула на землю, едва не переломав себе те самые ноги, которые надо было пожалеть. Подобрав сумки с земли, я потопала по дороге, Север тут же драпанул в лес в облике волка. За превращением я так и не могла уследить – вот волк, а вот здоровенный красавец-конь. Никаких судорог, падучих, завываний, вырастаний и всего прочего, что полагалось нормальному оборотню при перекидывании. Я выжидала. И дождалась. Вейр, ускакавший вперёд, немного погодя вернулся, обнаружив, наконец, мою пропажу, погарцевал на дороге и процедил сквозь зубы:
– Так мы в Славград к зиме не попадём.
– Я никого не держу.
Я неторопливо обогнула бледного от злости всадника и пошла вперёд, помахивая веточкой и наслаждаясь окрестностями. Надо было видеть его лицо! Я видела, и у меня поднялось настроение.
Колдун соскочил с вороной и пошёл по другой стороне тракта. При виде его перекошенной физиономии дохли не только мухи, даже птицы облетали нашу парочку на безопасном расстоянии. Заморозило бы на лету от холода. Север изредка выныривал на дорогу с проверкой. Морда была такой довольной, что у меня не хватило духу капризничать и требовать его присутствия, тем более что нас изредка обгоняли всадники и купцы на телегах. Думаю, при виде волка размером с телёнка криков восторга и восхищения я бы не услышала. Я знала, что Север рядом, и этого мне вполне хватало.
Мы расположились на берегу Изимки. Едва я закончила собирать ветки для костра, из кустов высунулась волчья морда, выплюнула зайца и исчезла. Я уставилась на несчастного длинноухого. Терпеть не могу кашеварить, но подарок есть подарок. Вздохнув, я полезла за ножом в сумку.
Потрескивали ветки от жара костра, с берега реки веяло прохладой. День умирал, чтобы завтра родиться вновь. Стрекотали сверчки, в кустах вскрикивали птицы. Красные отблески огня плясали на лице Вейра, глаза казались провалами ночи. Я поёжилась и закуталась в плащ. Север лежал рядом и не сводил глаз с котелка, от которого шёл такой запах похлёбки, что я только и успевала слюну сглатывать. Я не хотела проводить летнюю ночь в душной жаркой корчме, да и по поводу волка меня терзали сомнения. У любой уважающей себя едальни имелся курятник и свинарник. Вряд ли Север и домашняя скотина подружатся… После короткой и яростной перепалки Вейр неохотно дал своё милостивое согласие на ночёвку в лесу. Наверное, представил, как вносит меня связанной, с кляпом во рту в комнату под взглядами ни в чем не повинных путников, вздумавших спокойно перекусить и отдохнуть с дороги. Если от него, конечно, что-нибудь останется после волчьих клыков.
Сгустилась ночь. Вейр подбросил в костёр хвороста, пламя взметнулось, просыпало искры.
– Слушай, чёрный, а если мы не найдём помощи в столице, чего дальше делать будем?
Он молча помешал варево, попробовал, посолил и соизволил, наконец-то, посмотреть на меня:
– Будем искать дальше.
– Где и кого?
– Там видно будет, – отрезал колдун.
Я засопела.
– Вот кажется мне, что твои собратья не побегут наперегонки помогать нам. Откажут в помощи и не подавятся.
– Не откажут, – улыбнулся он.
Завидев такую улыбку, разумный человек постарается оказаться как можно дальше от весельчака-затейника. Я искренне посочувствовала тем, кому взбредет в голову ему отказать. В колдунской змеиной иерархии тот, кто обладал большей силой, купался в золоте и власти. Правда, чтобы выжить, колдунам была нужна не столько сила, сколько отточенный ум интригана-злодея. Я на своей шкуре успела почувствовать, каковы их нравы, поэтому восторга от предстоящей встречи не испытывала. На первые роли колдуны не лезли, предпочитая быть не головой, а шеей. У нас ведь как заведено? Если солнце светит и урожай хорош – ты веда. А если град поля побил и животы заболели после пьянки-гулянки – мерзкая ведьма. Могут и сжечь. Колдунов это тоже касалось. Они необходимы власти, но разве можно не опасаться того, кто во сто крат сильнее, опасней и подлее, чем ты сам? Жрецам Всевидящего расправа не грозила. Сила, которой пользовались жрецы, была силой веры. Колдуны берегли тело власти, жрецы – её душу. Это они указывали, как жить, кому верить и кого ненавидеть. Когда просыпаться, ложиться спать, сеять, веять и любить. Войнами и шпионажем они не занимались, властителям душ это ни к чему, народ и так безропотно слушался их воли, но с колдунами жрецы были на ножах. У кормушки власти нет места для двоих. Главным занятием короля являлось не дать им перегрызть друг другу глотки, по сравнению с этой задачей прочие мелочи, вроде армии и налогов, казались ерундовыми хлопотами. Эдакий мировой судья с дополнительными обязанностями. Ведам же от щедрот души выделили скромный кусочек государственных забот о здоровье нации. Той, которая пахала, сеяла и занималась ремеслом. В общем, не ходила в кружевах и не пахла цветами.
Я потянулась к сумке за миской и ложкой. Никаким колдунам на белом свете не испортить здоровый девичий аппетит, нагулянный прогулкой на свежем воздухе.
После ужина, отстояв в перепалке с колдуном свою девичью честь, каковая заключалась в праве уединяться ночью в лесу, когда мне вздумается, туда и отправилась. Днём колдун не возражал против моих походов, а ночью Его Высочество, видите ли, раскапризничались. С Севером тоже пришлось поучаствовать в стремительной маленькой войне. Враг был разгромлен вчистую. Правда, победа осталась не столько за мной, сколько за моей миской, в которую я налила похлёбку, сунула под нос и запретила ему даже думать о ней. От взгляда Севера проснулась моя совесть, но я очень вежливо посоветовала ей уйти и возвращаться после моего похода. Волк уселся у миски и принялся гипнотизировать её содержимое, напрочь позабыв про хозяйку. Донельзя довольная собой, я отправилась в краткую прогулку. Мало приятного, когда в момент уединения в тебя тычется ледяной нос. Нормальные женщины путешествуют с мамками-няньками, в крайнем случае, дядьками, а не с незнакомыми мужчинами, пусть один из них и с хвостом, но это нормальные женщины, а не изгои-веды. Сплошная мука. Слыхала я об иноземных обычаях, когда так называемая белая кость не считала зазорным справить нужду на глазах у простонародья, тогда как, чёрная, низшая, пряталась по укромным местам. Говорят, присутствовать у короля на этой процедуре было даже почётно. Интриги плелись, головы летели, парики рвались, горшки золотились… Дикость какая-то. Ну, и кто после этого белая, кто чёрная? Я зевнула. Тело своего требует, ему не прикажешь, не объяснишь, что рядом особь мужского полу, и особь не хухры-мухры, а в белой рубашке, и ещё у неё серые-пресерые глаза, длинные ресницы, сильные руки и…
Я встряхнулась, отогнала морок. Не иначе, силушка его чёрная во мне гуляет, к хозяину зовет. Я взялась за поясок и зачем-то посмотрела назад.
Над дымкой тумана, клубящегося у земли, на черно-сером покрывале ночи сияли яркие алые огни. Огни, четыре штуки, на фоне двух черных бесформенных хламид. Хламиды поколебались на невидимом ветру, и, протянув костлявые лапы, поплыли ко мне, замершей на месте и судорожно вцепившейся скрюченными пальцами в поясок. Я вмиг забыла, зачем удалилась в кусты.
Мой визг должны были слышать в Славграде. Я неслась обратно сквозь кусты, ничего не видя в темноте, быстрее перепуганного зайца. Перескочив поваленное дерево, зачем-то обежала сосну кругом, потеряла направление и рванула, куда глаза глядят, а глядели они в разные стороны. Рывок за шкирку сбил меня с ног, я бултыхнулась, забилась, как рыбина на крючке. Впрочем, рыбина ругаться не может.
– Зоря! – едва разобрала я сквозь мои же вопли. – Это я, Вейр!
Вейр. Сам Всевидящий. Я вырвалась из его рук, уставилась в его глазищи и замолчала, тяжело дыша. Он что, думал, я при этом волшебном слове должна пасть ниц и возблагодарить божество за спасение?
– Бежим! – рявкнула я, и рванула к стоянке, за мной следом, рыча, нёсся волк.
Едва не влетев в костёр, я кинулась к сумке и принялась судорожно искать то, что могло нас спасти. Сухари, склянки, связки зубных палочек, спицы, клубок, Лида совсем с ума сбрендила, амулеты, тряпки… где же?! Наконец, ледяные пальцы нащупали то, что искали, я сорвала тряпку, вытащила клинок. Крепко сжав нож Богдана, я вскочила на ноги, обернулась.
Они стояли на краю леса в десяти шагах от нас. Так вот почему упырь был такой живенький… Там стояли души неупокоенных, души тех, кого напустил на нас Алый. Но, как? Когда? Я ругнулась. Сразу надо было прибить упыря, а не ждать ночи, но без тела мы бы не справились. У Вейрова учителя было время на пакости. И знания. Теперь расхлёбывай, что вряд ли. Убийцы, причём не такие, которые по пьяни топором, а те, кто свой страшный счёт ведут на тысячи, проклятые, нечто вроде той барыни, все, кто не может найти покоя после смерти, кого не может принять даже Жрица, вот для этих тварей мы с Вейром теперь и навсегда – лакомый кус. Можно сказать, Алый помазал нас кровью, а эти слепни будут кружить, пока не получат то, что хотят. Самое забавное, от них не спастись. Не прогнать, не изничтожить, их не берет ни Свет, ни Тьма. Они жрут души, вселяются в тела, и получаются те, кого зовут демонами в человеческом обличье. Уцелеть можно, если мы решим провести остаток жизни, замуровав себя заживо в пещере и изрисовав стены и вход охранными заклинаниями и рунами. И будем жить-поживать, пока смешение сил не приговорит нас… Магией с превеликим трудом можно изгнать одного, второго, но им на смену придут десятки, затем сотни. Сколько их, таких, болтается меж Навью и Правью… Всё и все против нас. Сражаясь с тварями, мы потеряем драгоценное время. Я горько усмехнулась. Провести время, сколько его ни осталось, наедине с … этим, дрожа от каждого шороха? Нет. Ни. За. Что.
Этот стоял рядом, целя в тварей из арбалета Богдана. Странно, но его присутствие меня успокаивало.
– Aggelius, вот значит, как… – тихо бросил он, поднимая оружие.
Болт, уютно устроившийся в ложе, блеснул синим. Аггелы, или как их там, засуетились, словно гномы, узревшие на базаре явление сборщика налогов, и отплыли на пару шагов назад. Красные глазки-фонарики злобно помаргивали. Могли бы, до смерти бы заморгали.
– Аггелы, – фыркнула я. – Назови червя «погонофор многощетинковый», и хоть сейчас в короли. Простите меня, черви! А этим чести много. Проще говоря, гады. У них много имён, но сущности это не меняет. Как ни обзови, эта хрень схарчит нас, и не подавится, – я не могла отвести глаз от тварей. – Почему они не нападают? Ты успел выставить круг?
Вейр махнул арбалетом в сторону Севера, который стоял рядом со мной, вздыбив шерсть и скаля клыки. Волчьи глаза полыхали синим огнём. На размахивание арбалетом гады ответили новым колыханием. Нервные какие.
– Чудная у тебя зверушка. Поделись, где таких берут?
– Подаю по пятницам, – буркнула я, положив руку на холку Северу.
Плечо, сила Вейра, зверь, готовый разорвать врага на куски, неудивительно, что чувствовала я себя вполне сносно, липкий, мерзкий страх исчез, и все бы замечательно, если бы не непрошенные гости и то, что в кустах я так и не сделала того, что собиралась. Ночь мне не продержаться, а хламиды, по всему видно, до утра будут украшать пейзаж. Чего им, ни в кусты, ни жрать не надо. То есть жрать надо, но дурная еда против.
Где-то рядом ухала сова, во всю мощь надрывались цикады, пищали комары, которым мы были не по зубам. Дул лёгкий, ночной ветерок, колыхались хламиды, алея глазками. Север тихо рычал. Я чувствовала, как напряжены его мышцы, мне передалась дрожь его мощного тела. Он вскинул голову и кратко, мощно взвыл.
Я вздрогнула, поперхнулась сова, затявкала лисица, где-то далеко на болотах откликнулась баньши, эхо её дикого, нечеловеческого вопля докатилось до нас и унеслось прочь. Каркай, ворона. Не про нас. Хламиды от клича Севера вспорхнули перепуганными стыдливыми девицами, которых застали за чтением неприличных книг, алые пятна глаз засветились ярче. Я охнула.
Из леса одна за другой выскальзывали серые тени. Ручеёк стал рекой, река – озером, обступившим догорающий костёр, у которого замерла наша троица. Сотни белых огоньков мерцали во тьме, как отражение звёзд.
Волки. Серая масса рекой лилась из лесу, казалось, ей не будет конца. Море залило нашу поляну, колыхнулось, надвинулось на черные фигуры, те шарахнулись назад. Серые тени шли по кругу, след в след, неразрывной живой цепью, расширяя круг. Волна за волной море плескало в тварей, заставляя их отступать, но они упрямо вились вокруг нас, словно привязанные.
Север запел.
У меня волосы на голове поднялись от корней. Волк пел, я слышала в этой песне приказ, напев, молитву, заговор, я слушала, не понимая смысла, но все своей шкурой чувствовала, что силы, которые отвечают на песнь, молчали кошмарно много веков. Древняя, забытая магия возрождалась на моих глазах. Песня леса, песня жизни звучала вновь, прогоняя нечисть, гнала прочь темных, чуждых Миру сущностей. Звезды засияли ярче, луна сменила бледно-жёлтый цвет на залитый кровью диск. Аггелы, издав дикий вой, от которого скрутило кишки, поднялись к кронам, чернеющим на темно-синем полотне неба, и растаяли, как сон.
Ноги подкосились, я рухнула на землю. Север расслабил мышцы, сел, лизнул мне лицо и коротко, победно рявкнул. Вот, значит, как. Вот зачем они поют…
Море волков плеснуло в последний раз и медленно схлынуло, растаяв в чёрной полосе леса. Я крепко обняла мощную пушистую шею, зарылась лицом в мех.
– Ну, что? Как расхлёбывать будем? Если бы не ты и твоя идиотская идея помогать всем страждущим, мы бы сейчас не оказались в дерьме, – процедил Вейр.
Я не поверила своим ушам. Подняв голову, глянула на колдуна. Вейр навис надо мной чёрной тенью, тень сверкала глазами и явно мечтала отправить меня туда, куда Макар не ходил.
– Ваше Свинское Высочество хочет сказать, что это моя вина?! Ты знал, на что способен твой недобитый наставник, и не предотвратил!
– Если бы не ты, мы бы не встретились, – он повысил голос.
– Если бы не ты, мы бы не встретились! – заорала я. – Тебя в Миргород не звали, Ваше сребролюбие!
– А тебя не звали к больной! – взбеленился он.
Я ответила. Ответил он. Наш разговор мне начинал нравиться.
Ругался он долго, самозабвенно, сломав пару толстенных ветвей и бросив в костёр. Мумия оживала на глазах. Я заслушалась. Когда мне надоело выступление местечкового хора, я обняла Севера за шею, прижалась, и шепнула на ухо:
– Спасибо, – и добавила, как можно тише:
– Север, я так хочу по-маленькому!
* * *
Остаток ночи прошёл ужасно. Северу друзья из лесу приволокли кучу ещё тёплых тушек, и он всю ночь хрустел костями рядом со мной, казалось, он решил, что, если не съесть угощение, оно оживёт и удерёт в лес. Он то и дело вскакивал, нёсся к своему роскошному столу под открытым небом и возвращался ко мне, плюхаясь рядом, не разбирая, где я, а где лежанка из еловых ветвей. Когда он приволок куропатку и захрустел костями прямо над моим ухом, я взорвалась и высказала на всю округу краткое мнение о волках-проглотах и их родственниках. Север лизнул мне лицо, обдав запахом свежей крови, и растянулся рядом, согревая меня сквозь ткань плаща и захрапел. Я вспомнила ёжиков и обречённо закрыла глаза, пытаясь заснуть. Мысли о смерти, аггелах и прочей ерунде улетучились, я просто хотела уснуть, и чтобы мне хотя бы во сне не являлись колдуны, их наставники и прочие гады. Вейр, выставив круг, почти всю ночь просидел у костра, раздумывая о чём-то своём, колдунском. Судя по нахмуренным бровям, раздумья не были радужными.
Разбудил приснившийся под утро кошмар. Я никак не могла вспомнить сон, но настроение было основательно испорчено. Ощущение неотвратимой беды не оставляло, ело поедом. Хотя, куда уж больше… Вейр тоже не искрился весельем, и мы, молча собрав нехитрые пожитки и быстро перекусив сыром с лепёшками, отправились в путь. До Славграда оставалось полдня пути.
* * *
Колокольный звон плыл над городом. Я, как заворожённая, смотрела на чудесную картину. Сияли золотом башенки замков над кружевами высоких стен. Зелёные паруса вековых деревьев бороздили равнину черепичных красных крыш, вздымаясь над людской суетой. Облачка голубей кружили над городом. Волшебная огромная камея в оправе из лазурита уютно лежала в излучине Ильмы, самой широкой реки Славнополья. Столица раскрывала объятья, но я знала, что дружественными они не будут. Рядом с королевским дворцом, на фоне которого бледнели другие замки, возвышалась башня. К бабке, то есть ко мне, не ходи, что это и есть вотчина колдовской братии. Свет умирал в отчаянной и безнадёжной попытке оживить мрачные стены из верейского мрамора. Чёрный камень привозили из далёких жарких стран, пуд материала стоил, как половина королевской казны, но колдуны могли себе позволить безумные траты. Жизнь бесценна, а внутри стен из этого мрамора никакие заклинания и волшба не действовали. Приходилось, ежели возникала нужда, применять старые добрые стилеты и яды, так что некое подобие равновесия в Совете колдунов соблюдалось. Внутри башни они были простыми смертными, правда, с невиданным количеством тараканов в голове. В этих стенах никаким аггелам мы не по зубам. Надеюсь, я высплюсь этой ночью, и плевать на то, что это рассадник змей.
Боль всадила меч в живот, повернула острие, раздирая внутренности. Я не могла даже крикнуть, в глазах потемнело, бросило в жар, мне казалось, что плавятся кишки, я успела вцепиться в гриву и обессилено сползла на шею коня. Если Север сейчас обратится в волка, с земли мне уже не встать. Никогда. Вкус крови во рту, алые пятна перед глазами, горячие влажные дорожки слез на лице, боль, терзающая когтями живот, и сильные бережные руки, снимающие меня с седла.
