Текст книги "Последний бросок на запад"

Автор книги: Егор Овчаренков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 19 страниц)

– Когда выступаем?

– Завтра утром, затемно. Отсыпайтесь. Проверьте оружие. Кстати, а где тот русский, который вчера ходил в разведку?

– Емельянов?

– Да, он.

– Он спит, – ответил кто-то из толпы. – Отсыпается.

– Когда проснется, передайте ему благодарность командования и мою лично. В качестве премиальных ему передана тысяча марок.

Толпа одобрительно и завистливо загудела – наверное, потому, что каждый из наемников попробовал представить себя на месте награжденного.

Емельянов все слышал через окно и довольно улыбался: раньше за подобные вещи вручали ордена; во время разведрейда, по меркам Великой Отечественной, он, наверное, наработал бы минимум на орден Красной Звезды, а теперь вот награждают куда более существенными вещами – хорошими немецкими деньгами. Впрочем, по меркам того же военного времени, Чернышев заработал если и не образцово-показательный расстрел перед строем, то, как минимум, штрафбат.

Конечно же, тысяча марок – не Бог весть какая сумма, но все же приятно! Дима вспомнил и о тех сорока процентах годовых, которые ему начисляет солидный латвийский банк, и на душе стало так приятно…

Весь день прошел в подготовке к предстоящей операции. За все время пребывания этой группы русских наемников на сербской земле им предстояла первая массовая боевая операция. Предстояло соединиться с другими отрядами.

Выяснилось, что предстоит захватить несколько высот и там принять на себя удар противника, чтобы ослабить возможный удар по отступающим сербским частям.

Данные разведки не давали полного представления о численности и вооружении противника. Ясно было лишь одно – будет очень тяжело.

Почти целый день Емельянов был молчалив и угрюм. Только один раз он развеселился, выйдя на улицу, чтобы устроить уже привычное для всех представление с Кабанчиком, которому в этот раз расквасил губу и поставил здоровенный синяк под левым глазом.

Никто не заставлял этого гиганта драться с более сильным противником. Он сам с завидным упорством вызывал русского на поединок и пытался одолеть его, но напрасно.

После подобных спаррингов, ставших регулярными, Емельянов обычно показывал желающим пару-тройку приемов самбо или таэквандо, чем завоевывал себе еще большую популярность, и к тому же это не позволяло забыть педагогические навыки, полученные в секции, – кто знает, чем придется заниматься потом.

Но вообще чувствовалась общая нервозность и то, что предстоящее наступление готовится чересчур спешно. До этого командование со всей ответственностью обещало им трехдневный отдых.

Тщательно проверив автомат, Емельянов решил сам пойти и выяснить причину такой поспешности.

– Где Ивица? – спросил он у Егора, коротающего время во дворе.

– Не знаю. Наверное, со своими беседует.

– Ясно. А что от казаков слышно?

– Да все то же. По-прежнему в основном дежурят на высотах. Никаких военных действий там пока нет. Так, несколько легких перестрелок – и все.

Емельянов кивнул и пошел искать Стойковича. Егор оказался прав – капитан проводил совещание, не позвав своего заместителя.

– Что случилось? – довольно резко спросил командир: он не любил, когда его отвлекали.

– Поговорить надо.

– Подожди. Я через несколько минут выйду, – бросил тот.

Дима вышел на улицу и закурил. За последнее время он, до этого довольно редко употреблявший табак, курил как никогда много.

– Я слушаю, – сказал подошедший Ивица.

– Почему нам не дают никакой передышки? Почти каждый день вылазки, дежурства. Ребята сидят на сопках неделями. Устали…

– Это приказ командования. Всем трудно, все устали. Деньги вам поступают регулярно?

– Ну и что с того? Мы за вас кровь проливаем! Если вы нам деньги платите, да еще за питание и обмундирование вычитаете, неужели невозможно обеспечить нормальные условия? Я уже две недели не видел горячей воды. Клопы зажрали. От ползания по этим чертовым высотам я скоро коростой покроюсь, как свинья… И захрюкаю, – Емельянов нехорошо ухмыльнулся.

– После боя отдохнете и будет установлен строгий график дежурств – четверо суток на высотах, сутки в казарме, на отдыхе.

– Почему нам сейчас не дадут передохнуть?

Ивица внимательно посмотрел на Емельянова, прикидывая, стоит ли объяснять что-либо этому наемнику, но потом все-таки спросил:

– Как ты не поймешь?

– Ладно, Ивица. Только еще вопрос. Почему во всех боевых операциях всегда на самых опасных участках русские?

– А разве не ты сам всегда рвешься в бой и рискуешь больше других?

Дмитрий предпочел не отвечать на этот вопрос. Ивица развернулся и ушел к себе.

В последнее время Емельянов раздражался все больше и больше от несколько презрительного отношения сербов к русским наемникам. Не то чтобы кто-то специально старался их оскорбить или унизить… Нет. Но сербы и наемники ставились в совершенно разные по комфортности условия, если на войне можно говорить о комфорте.

Например, условный график отдыха, упоминавшийся Стойковичем, был введен уже давно, но при малейшей необходимости летел ко всем чертям, несмотря на протесты наемников. В то же время сербы служили совсем по другому графику – два дня на позициях, два дня в казармах и два дня дома.

Да и кормили наемников из рук вон плохо – фасоль, свинина, прогорклое сало и паштеты. Сытно, но до одури однообразно.

Раздосадованный Емельянов пошел в свою комнату, плечами нарочно задевая проходивших мимо сербов. Делал он это в надежде спровоцировать драку, однако ничего не вышло – репутация, которую он заслужил, заставляла сербов сдерживать свои эмоции.

«Когда-нибудь мне это боком выйдет… – подумал он. – Наверное, зря я теперь завожусь… Ведь они, по сути, не виноваты в том, что им лучше живется. Они просто защищают свою землю, выполняют приказы, а мы воюем за деньги… Ладно, поживем – увидим, кто окажется в выигрыше».

Емельянов заперся в своей комнате и завалился спать…

Проснулся он сам, достал из-под подушки часы – без пятнадцати восемь. Дима вскочил с кровати, оделся и выскочил на улицу.

Наемники бродили по двору, занимаясь каждый своим делом, – кто-то пилил дрова для «буржуйки», кто-то собирал снег для растопки, а кто-то вообще ничем не занимался, наслаждаясь предоставленным отдыхом.

Емельянов подошел к Стойковичу и спросил:

– Почему мы не вышли?

– Пока выступление отменили. Но после обеда вся твоя группа должна прибыть на высоту, которую сейчас держат казаки. Они будут отправлены в баню, а вы примете у них дежурство. Завтра вас сменят, и вы помоетесь.

Емельянов довольно улыбнулся, представив потоки горячей воды, маленькую парилку с раскаленным воздухом и душистый березовый веник. Он настолько соскучился по бане, что даже за завтраком не переставал мечтать.

Кормили опять паштетом с белым хлебом – это раздражало наемников больше всего.

Черного хлеба достать было невозможно, потому что южные славяне не сеяли рожь. Многие наемники спокойно обходились без черняшки, но Емельянов с тоской вспоминал отечественный хлеб.

Дима получил свой завтрак и пошел к печке, на которой кипел чайник.

– Кто последний за кипятком? – громко спросил Емельянов.

– Я, – отозвался из угла Чернышев.

– Будешь после меня, – грубо сказал Дима и хотел добавить: «Ты теперь всегда будешь последним!», но сдержался.

Чернышев не ответил и только пожал плечами, как бы показывая, что умный человек против танка с голыми руками не полезет.

После завтрака наемники отправились на высотки сменить казаков. Те весело разместились по машинам и отправились мыться в Вишеград. Обещали к вечеру вернуться, но верилось в это с трудом.

Казаки, разумеется, очень весело провели время после бани. В тот вечер они, естественно, не вернулись. Зато смогли забраться в какой-то торговый склад неподалеку от бани и хорошенько там поживиться. Они нашли несколько ящиков немецкого пива и водки, так что ночь провели достаточно бурную.

Утром с головами, раскалывающимися с похмелья, они возвратились на боевое дежурство и привезли с собой то ли украденную, то ли купленную здоровенную свиную тушу, которую принялись тут же разделывать.

Емельянов почему-то вспомнил, как в одной телепередаче генерал Лебедь, командующий 14-й Армией в Приднестровье, отозвался о современных российских казаках, назвав их переодетыми ментами и тюремными надзирателями.

Здесь они выделялись не отвагой и военными подвигами, а в первую очередь талантом попить и пожрать.

Машины долго и нудно тряслись по дороге, но Емельянов, покуривая, тешил себя мыслью, что наконец-то смоет с себя всю югославскую грязь – за три месяца пребывания тут…

То, что сербы называли «баней», мало отвечало ожиданиям русских. Более точно это можно было определить как «грязный душ». Но горячая вода лилась без ограничений, а это главное.

Тщательно и с большим удовольствием вымывшись, группа наемников еще немного побродила по городу, и к вечеру все возвратились на турбазу.

На следующий день долгожданная боевая операция по прикрытию сербского отступления началась. Хорваты и мусульмане, конечно же, решили воспользоваться ситуацией и постараться захватить небольшие земли, а также нанести сербам побольше урона в живой силе.

Отряд Стойковича покидал обжитую турбазу спокойно, без всякой паники. Все сосредоточенно ели, потом готовили оружие и снаряжение. Многие молились перед боем.

Утро было по-весеннему солнечным, окна отбрасывали солнечные блики, слепили глаза, ярко сверкал свежевыпавший снег, и Дима невольно зажмурился. Не хотелось сейчас никуда ехать и уж тем более стрелять.

Емельянов вспомнил о той хорватке. Любому человеку трудно долго быть в напряжении. Хочется расслабиться, хочется ласки. Все-таки хорошо, что он заступился за нее. Наверное, если бы этого не произошло, если бы разъяренные четники надругались над Златой у него на глазах, он бы никогда себе этого не простил.

Сейчас Дима не испытывал к противнику никакой ненависти; он даже подумал о том, что если бы в свое время Чернышев предложил ему воевать на стороне хорватов или босняков, то он бы, не раздумывая, согласился.

Нет, кем бы ни были усташи, какие бы зверства они ни чинили (а то, что четники не уступают им в этом, можно было и не говорить), но война – войной, а вот такие вещи, как надругательство над женщиной…

В этом смысле у Дмитрия были свои принципы, А может, это была его судьба? Та неизвестная девчонка, за которую он заступился в Москве… тюрьма… побег… и вот теперь хорватка Злата.

«Нет, все-таки хорошо, что я заступился за нее», – Емельянов остался доволен собой.

– По машинам! – раздался хриплый голос капитана Стойковича.

Наемники и четники быстро заняли свои места. Емельянов залез в машину, уселся на скамейку и задремал… Силы перед предстоящим тяжелым боем надо было беречь. Ведь выживает и побеждает, как известно, сильнейший.

Машины остановились в перелеске.

«Закончилась мирная жизнь», – почему-то подумал Емельянов; ведь база, коттеджи – это была действительно мирная жизнь по сравнению с войной в окопах. Теперь пора попробовать, что такое линия фронта.

Около пяти часов шли пешком, чтобы не привлекать внимания противника к дополнительным войскам, стягиваемым в место прорыва.

Для усташей и союзных им «мусликов» – так русские наемники называли мусульман-босняков – это прикрытие должно стать сюрпризом. А чем это будет для тех, кто шел по горной тропе в отряде Стойковича? Для скольких это последний марш-бросок в жизни?

Они спустились в долину с когда-то отвоеванными людьми у гор террасными полями, которые не возделывали вот уже несколько лет. Вдоль дороги попадались жилые в прошлом дома – с пустыми глазницами окон, с выбитыми дверьми. В некоторых из них были видны сохранившаяся мебель, холодильники, телевизоры, рядом с домами встречались и автомобили.

Стойкович категорически запретил заходить в эти постройки.

– Тут жили босняки. Во время первого нашего наступления они ушли и все дома заминировали…

Сразу по прибытии на место весь отряд разделили на две группы. Казаков отправили на левый фланг помогать строить последние укрепления, а остальных, под командованием Ивицы, разместили на правом.

Емельянов попросил у капитана бинокль и, осматривая окрестности, увидел мост, за которым они недавно вели с Чернышевым наблюдение, только с другой стороны.

Тогда их позиция была гораздо лучше, тогда сами горы служили им прикрытием. Теперь приходилось оборонять самый уязвимый участок сербской части долины – там, где могли прорваться танки противника.

Вадим в том же окопе, что и Емельянов, укреплял лопатой бруствер.

– Все в порядке? – спокойно спросил его Дмитрий.

– Слушай, Емеля, иди ты к черту! – вдруг взорвался Чернышев. – Ты меня трусом считаешь, потому что я тогда сбежал? Ну так прости. Что за кошка между нами пробежала? Эта хорватка? Ну и хрен бы с ней…

– Ладно, давай не будем про старое, – примирительно сказал Дима.

Чернышев молча пожал плечами и продолжил свою работу.

– Внимание! – разнеслось над окопами.

Все напряженно уставились вдаль, откуда должны были появиться хорваты и босняки. Вначале ничего не было видно и слышно. Потом раздался далекий тяжелый гул бронетехники.

– Это не БМП, это танки, – вслух отметил Чернышев, и Дима согласно кивнул.

Гул нарастал.

Первыми показались не машины, а солдаты, которые шли по полю, как бы провоцируя открыть по ним огонь.

Сербы явно уже были знакомы с такими приемами точного выявления месторасположения противника, и потому команды стрелять не поступило даже снайперам.

Хорваты не дошли до сербских укреплений метров пятьсот и залегли в ожидании подхода своих танков.

Емельянов, уже успевший привыкнуть к достаточно небольшим операциям, никак не ожидал такой масштабности – на поле выползло одиннадцать танков – старые, добрые советские Т-72; после раздела армии бывшей СФРЮ часть бронетехники досталась Загребу. Правда, по слухам, теперь хорваты предпочитали более современные немецкие и французские боевые машины, но их было мало.

Располагаясь в шахматном порядке, стальные чудовища быстро и неудержимо двигались вперед; миновав залегших хорватских пехотинцев, танки ускорили ход.

Чернышев, как завороженный, смотрел на приближающегося противника.

– Гамбец, – неожиданно сказал он и стал оглядываться по сторонам. – Здесь даже смыться некуда. У нас пушки-то хоть есть или нет? Не знаешь? Во влипли!

Атака страшных, мощных машин производила впечатление на всех. И не одному Чернышеву хотелось зарыться в землю или бежать без оглядки. Одно дело мелкая стычка в лесу или в городе, и совсем другое – бой на открытой местности с фанатами и автоматами против бронированных машин.

– Они идут быстрее на левый фланг, – заметил Емельянов, – а там стоит несколько противотанковых пулеметов и минометов. Да и гранат у нас пока достаточно, так что паниковать еще рано. Подожди, дай им подойти поближе.

Как огромные животные, свирепые доисторические динозавры, танки прокладывали себе путь по неширокой долине, заросшей небольшим кустарником. Все, что попадалось им на пути, они подминали под себя, отшвыривая назад и в стороны клочья снега и мерзлой земли.

– Пушки! – радостно прокатилось по позициям сербов. – Наши!..

Но это было слишком громко сказано. Несколько четников выкатили одно-единственное безоткатное орудие, стоявшее до этого замаскированным в кустах, но это было хоть что-то.

– А ты боялся! – подмигнул Чернышеву Дима.

Танки приближались, гул нарастал, и смелости от этого ни у кого не прибавлялось.

Когда до танков оставалось не больше двухсот метров, в окопах сербов и наемников совсем прекратились разговоры, наступила тревожная тишина, в которой был отчетливо слышен только зловещий гул машин.

Позиции обороняющихся находились на возвышенности, что несколько усложняло задачу атакующих, но это только прибавляло им решимости.

Кто-то не выдержал и дал автоматную очередь в сторону танков. Раздалась команда Стойковича – и заговорила пушка. Она успела сделать только два выстрела, и оба неточные.

Ответ не заставил себя долго ждать – сразу несколько танков ненадолго остановились и их пушки выпустили облака белого дыма. На защитных позициях раздались взрывы.

Один из снарядов взорвался метрах в двадцати от Емельянова, и у того от взрыва заложило уши. Несколько минут он вообще ничего не слышал, кроме режущего звона. Потом до него постепенно стали доноситься звуки боя – дробный перестук автоматов й тяжелое уханье танковой артиллерии.

Прямым попаданием хорватского снаряда единственное орудие сербов было уничтожено. Ряды защитников таяли на глазах. Те, кто не бросился бежать, или отстреливались, или были уже убиты.

Емельянов и Чернышев вели ожесточенную пальбу по пехотинцам. Но танки остановить было нечем – пулеметы и минометы молчали. Рядом снова раздался взрыв. На том месте, где только что лежал казак Егор, осталась лишь дымящаяся воронка.

– Эх, Егор, Егор! – пробормотал Емельянов.

Хорваты подошли уже совсем близко. Надо было спасаться. Емельянов вскочил и побежал в сторону леса – там танкам было посложнее маневрировать. На бегу он прокричал:

– Вадим! Ты где?

– Здесь я, здесь…

Вадим бежал следом.

Хорваты, подбадривая себя яростными криками, преследовали сербов: косили их очередями из автоматов, танковых пулеметов, давили гусеницами машин. Отступающие беспорядочно отстреливались.

– Помогите! – раздалось где-то рядом в месиве земли и снега.

К Дмитрию протягивал руки сербский воин, с которым он жил и сражался бок о бок уже несколько месяцев. Теперь от четника осталась только половина тела. Все, что было ниже пояса, оторвало взрывом, и непонятно, как только этот человек оставался еще жив.

Несчастный хватал землю руками и пытался ползти, руки срывались, и он утыкался головой в землю. Потом снова упорно приподнимал голову и что-то хрипел – на губах пузырилась кровавая пена…

Помочь этому человеку было невозможно, но и забыть это зрелище тоже было невозможно. Война показывала свой самый жестокий и страшный оскал. Емельянов почувствовал, что его охватывает настоящая паника. Нужно было думать только о спасении.

Он споткнулся и свалился в воронку от взрыва. Что-то тяжелое придавило его сверху. Он с трудом догадался, что это также смертельно испуганный Вадим Чернышев. Омоновец поднялся быстрее и, оттолкнувшись ногой от головы Димы, бросился бежать дальше. Тот выплюнул набившуюся в рот землю. И тоже хотел кинуться следом спасать свою жизнь.

Но тут рычание вражеского танка раздалось совсем рядом. Дима обернулся. Рядом свистели пули, рвались снаряды, но он, здоровый мужик, профессиональный воин, был жив и вооружен. Он понял, что просто не имеет права паниковать и трусить, когда еще что-то может. Пришло странное спокойствие, стало даже как-то тише, словно бой ушел в сторону.

Прямо на него полз танк, за которым в дыму мелькали фигуры хорватских пехотинцев. Емельянов вытащил из подсумка две гранаты и поднялся во весь рост.

– Ложись! – заорал где-то за спиной Чернышев.

Емельянов ждал. Танк неумолимо приближался. Оттуда не стреляли, видимо, решив, что этот рослый серб сошел с ума и на него не стоит тратить патронов, достаточно раздавить гусеницами.

Когда осталось метров пять – семь, Дима упал на землю, успев метнуть в танк две фанаты. После этого он схватил автомат и приготовился отстреливаться до последнего патрона.

Когда пыль, поднятая взрывом, осела, Емельянов увидел, что танк крутится на месте, – одна гусеница была сорвана и, как огромная змея, извивалась, вздымая землю.

Кто-то из хорватских пехотинцев оказался в опасной близости от подбитого танка и попал под гусеницу. Под, дикие вопли человека боевая машина, прежде чем остановиться, разорвала его на части – руки и ноги, внутренности и голова были превращены в кровавое месиво.

Здесь, в небольшом перелеске, в непосредственной близости танков больше не было. Емельянов открыл огонь одиночными, стараясь стрелять поточнее. Стрельба была слышна повсюду: значит, не все еще было потеряно, значит, сопротивление сербов продолжалось и все могло измениться в их пользу.

Хорваты тоже несли потери. Трупы их пехотинцев в зеленой форме или белых маскировочных куртках, трупы танкистов виднелись там и тут.’ Неподалеку горел еще один танк. К небу поднимались жирные черные клубы дыма.

Рядом кто-то громко ругался по-русски и стрелял, стрелял, стрелял. Был ли это Чернышев, Дмитрий не успел понять. Потому что атака хорватов возобновилась с новой силой. Видимо, на другом фланге все было кончено и у католиков появилась возможность перебросить сюда людей и технику.

Впереди взревел мотором танк. Метрах в десяти левее от Дмитрия взметнулся, круша деревья, взрыв, и прямо к воронке, где залег русский наемник, подкатилась человеческая голова в каске.

Через минуту кто-то из сербских смельчаков приблизился к этому танку и бросил связку фанат, точно угодив в двигатель. Взрыв разворотил броню. Еще один Т-72 прекратил свое движение.

Но следом из дыма вылезло черное отверстие другого ствола. Оно смотрело прямо на Емельянова.

Тот решил сменить позицию. Рванулся в сторону и успел сделать только пять-шесть шагов, как неведомая сила подняла его в воздух и отшвырнула к толстой сосне.

Пушечный снаряд разорвался рядом, но осколки пощадили русского наемника. Его отбросило взрывной волной.

Дмитрий лежал на спине, раскинув руки. Сломанная ключица неестественно выпирала из-под кожи.

Чернышев увидел, что его старый товарищ лежит без движения, и даже перекрестился. Пока не стало совсем поздно, рижанин повернулся и побежал зигзагами туда, где лес был гуще.

Очнулся Емельянов от резкой боли.

Смуглокожий небритый хорват пинал его ногой в бок, точно определив, что этот враг еще жив и должен встать.

Емельянов вскрикнул от боли, и хорват, что-то весело воскликнув, продолжил экзекуцию.

– Ах ты, сучара, – скрипя зубами, процедил Емельянов – и тут же получил сильнейший удар по сломанным когда-то ребрам, после чего снова потерял сознание.

Очнулся он, правда, быстро. Хорват не уставал его бить, и новая боль привела Диму в чувство. Он, собрав последние силы, перехватил ногу садиста и своей ногой что было сил ударил того в пах.

Теперь уже ругался усташ. Он скорчился, присел на корточки и, схватившись за причинное место, со злобой что-то прохрипел.

Его взгляд не предвещал ничего хорошего, поэтому Дима решил ударить снова, однако сломанная ключица напомнила о себе такой резкой болью, что силы вновь покинули Емельянова и он, на этот раз надолго, потерял сознание…

Емельянов пришел в себя от какой-то качки. Он проморгался и осмотрелся. Мимо медленно проплывало заснеженное поле битвы. Емельянова тащили на носилках – неизвестно кто, неизвестно куда. Носилки мерно покачивались из стороны в сторону, и от этого кружилась голова.

Емельянов попытался приподняться, но у него ничего не получилось – безмерная слабость опутала все тело, не давая даже возможности пошевелиться.

Если его несли свои, сербы, – это хорошо. А если хорваты?.. Непонятно, почему не пристрелили. Значит, взяли в плен. А что будет там?

Дима был достаточно наслышан об издевательствах, которым подвергались пленники как одной, так и другой воюющей стороны.

Носилки остановились, приподнялись, и раненого просто выкатили в холодный металлический кузов грузовика. Дмитрий застонал от боли. Кто-то помог ему сесть. Это оказался Кабанчик. В машине сидели на полу еще несколько пленных сербов, а двое вооруженных хорватских солдат – на скамейках.

– Ты не ранен? – спросил Кабанчика Емельянов.

Серб отрицательно покачал головой. Он только показал на голову, на которой из-под волос выпирала здоровенная шишка. Оказалось, что на него упало дерево, в которое попал снаряд.

Сидевшие в машине хорваты держали пленных под прицелом. Дима видел, что их автоматы сняты с предохранителей.

– Много наших погибло? – спросил Дима.

Кабанчик грустно кивнул головой:

– Очень много.

В крытом грузовом автомобиле задний борт был высоким. Пленникам, сидевшим на полу, было видно только убегающее белое пасмурное небо, заснеженные деревья и телеграфные провода. Ехали молча. Да и о чем говорить, когда Диме и всем его товарищам по несчастью было ясно – впереди не светит ничего хорошего.

Машина долго тряслась по дороге, потом остановилась, и в кузов заглянул хорватский офицер. Он внимательно пересчитал всех, потом прокричал что-то водителю, и машина снова поехала.

У русского наемника болело все, что только может болеть: ныла сломанная ключица, а перебитые ребра на каждом ухабе давали о себе знать острейшей болью. Голова просто раскалывалась – видимо, Дмитрия еще и здорово контузило. А может, даже было сотрясение мозга.

– Приехали, – вздохнул Кабанчик, когда машина остановилась совсем.

Всем велели выходить и тут же класть руки на затылок. Хорватский солдат грозно прикрикнул на Кабанчика, но тот все равно помог вылезти из машины Емельянову, не способному это сделать самостоятельно.

Пленных разделили на две группы и повели в разные стороны.

«Наверное, не увидимся больше», – подумал Дима и, превозмогая боль, оглянулся на удаляющегося приятеля, своего спарринг-партнера. Тот что-то крикнул, но Дмитрий не расслышал.

Задыхаясь, Чернышев пробирался через лес. Уже давно, еще когда за спиной гремели выстрелы, он полностью потерял ориентацию и теперь бежал, совершенно не разбирая направления.

Он не мог бы назвать себя слабонервным человеком, но такое обилие крови и мертвецов чуть не свело его с ума. Он хотел одного – убежать как можно дальше от этого места.

Вадиму Чернышеву, который в свое время умело орудовал милицейской дубинкой на улицах Риги, гоняя и националистов, и демократов, и хиппи, и распространителей крамольной газетки «Атмода», и Бог весть кого еще, к жестокости было не привыкать – он чувствовал себя уверенно, когда надо было применять силу. За время службы в ОМОНе он научился одним ударом дубинки рассекать на спине кожу и мясо до самой кости, но что это все по сравнению с тем, что творится на войне?

Чернышев начал уставать, дыхание сбивалось, но надо было бежать и бежать от этого злосчастного места, где его хотели убить. Когда сил совсем не осталось, Чернышев просто рухнул в снег и застыл, опираясь на дерево. Дыхание постепенно нормализовалось, и он закурил…

Что теперь делать, Вадим себе просто не представлял. Искать своих, если среди них хоть кто-нибудь уцелел? А если уцелели многие, в том числе и Емельянов, этот упертый бандюга, совершенно непредсказуемый человек? Ведь он, поди, решит, что Вадим бросил его, раненого, без помощи на поле боя, и пристрелит без лишних слов. Что же лучше? Попытаться выбраться из этой чертовой Боснии? Но куда? Ограбить кого-нибудь, пока есть оружие? Найти другой сербский отряд? Ничего он пока решить не мог.

Емельянова ввели в какую-то темную, слегка пропахшую хлоркой камеру. Постепенно его глаза привыкли к скудному освещению через зарешеченное окошко в двери, и он разглядел, что в камере еще несколько человек лежат на матрасах, брошенных прямо на пол. Судя по форме, это были сербы. Некоторые были ранены, о чем свидетельствовали окровавленные повязки. Дверь за спиной закрыли на ключ.

Один из пленных, лежавших в углу, приподнялся на локте.

– Дима?! Черт побери, и тебя взяли?

Вопрос был задан на чистом русском языке. Дима пригляделся и увидел, что это Андрей Горожанко.

– Андрей?..

Емельянов шагнул к нему и скривился от боли. Переломы и трудная дорога давали о себе знать. Голова закружилась, и он рухнул на пол…

Очнувшись, Емельянов увидел, что, как и остальные, лежит на полу на матрасе. Харьковчанин похлопал его по щекам.

– Куда тебя задело? – спросил Андрей.

– Об дерево швырнуло взрывной волной. Ключицу сломал и, кажется, сотрясение получил – башка трещит, сил нет.

– А мне плечо прошило и бедро…

– Ну, слава Богу, пока живы. Что же будет-то, Андрюха?

– А хрен его знает…

Горожанко о чем-то задумался и замолчал. Но вскоре продолжил:

– Я там в снегу чуть кровью не истек. Меня какие-то бабы подобрали, санитарки хорватские, и перевязали, потом привезли сюда.

– Так здесь что, госпиталь? – спросил Емельянов.

– Что-то вроде этого. Больничка в концлагере, – ответил Горожанко. – Даже покормить обещали. Еще сказали, что мы теперь не то военнопленные, не то заложники. В общем – решат.

– А как наши? Уцелел кто-нибудь?

– Кто-то, наверное, уцелел. Стойкович, я видел, в машину, в джип, успел сесть. А хорваты сейчас злые, как черти. Людей, я думаю, у них погибло не меньше нашего, да и танков они прилично потеряли.

– Сколько?

– Штуки четыре. А ты не видел, что с нашими землячками? Чернышев? Егор?

– Егора точно убили. Прямо в его окоп снаряд попал, только воронка и осталась. А где Чернышев, я не знаю. Он все время недалеко от меня был. Потом меня так об дерево шарахнуло, что я очнулся, только когда меня какой-то хорват ногой пинал.

Харьковчанин горько вздохнул.

– Понятно. Что же теперь делать? Может, нас обменяют на пленных хорватов? Должны же они быть у сербов. Или на русского консула как-нибудь выйти? Или на украинского?

Емельянов только мрачно улыбнулся – даже пожать плечами он сейчас не мог: не давала сломанная ключица.

В помещение вошло несколько усташей, судя по знакам различия, – офицеров.

Говорили они между собой по-сербскохорватски, но Дима и Андрей уже без труда поняли, что хорватам откуда-то известно: среди пленных есть не только сербы, но и иностранные наемники. И офицеры увидели – все лежащие в камере понимают, о чем те говорят.

– Наемник? – спросил один из офицеров у Горожанко. – Из России?

– А что?

– Когда спрашивают – надо отвечать.

– Да пошел ты…

Хорват, который был, видимо, здесь за главного, что-то тихо сказал подчиненным, обернувшись, а потом снова на ломаном русском языке спросил:

– Еще русские есть?

Емельянов несколько секунд раздумывал, стоит ли отзываться, и, решив, что хуже уже не будет, признался:

– Есть…

– Отлично! – непонятно чему обрадовался старший из хорватов. – Как только они придут в нормальное состояние и смогут подняться на ноги, сразу привести ко мне.

Он уже собрался уходить, но неожиданно обернулся и пристально всмотрелся в лицо Емельянова.

– Я тебя уже видел, – сказал он.

– Очень рад за вас.

– Это ты напал на нашу батарею в лесу, так?

– Какую еще батарею? – наивно поинтересовался Емельянов.

– Точно ты. Я тогда там случайно оказался. И тебя очень хорошо запомнил. Ты и еще один здоровый бугай. Точно ты.

Прищурив и без того узкие глаза, офицер вышел из палаты, странно причмокивая губами.