Текст книги "Последний бросок на запад"

Глава 5

Выйти решили еще затемно, чтобы в сумерках незаметно пробраться к мосту, который наступающие войска не могли миновать.

В тот ненастный день, ставший, как позже выяснилось, для него во многом роковым, Дмитрий Емельянов проснулся очень рано, много раньше обычного – часов в шесть или в половине седьмого утра, с каким-то ощущением неясной тяжести в груди, непонятной тоски, тревоги, которую он никогда не испытывал прежде.

Он встал и подошел к окну. Отдернул грязное одеяло, заменяющее штору, и, протерев глаза, посмотрел на улицу.

Спать не хотелось.

День занимался серый, затянутый холодным, вязким туманом. Слякотная погода превращала балканскую зиму в сущую гадость.

Упершись рукой в оконную раму, он смотрел на вырисовывавшиеся в тоскливом рассвете мокрые крыши коттеджей, где жили остальные наемники. «Братья по оружию». Братья? Что он забыл на этой чужой и страшной войне. Пожалуй, ничего, кроме денег.

Емельянов осторожно тронул Чернышева за плечо и коротко сказал:

– Пора.

– Поспать бы еще…

Емельянов чувствовал себя странно – спать не хотелось, но в то же самое время чувствовалась огромная усталость. Сейчас бы лечь и лежать, смотреть в серый с трещинами потолок и ни о чем не думать…

Поспать удалось немного. Весь вечер играли в карты, к которым почти всех пристрастил Егор. Удалось выбить у сербской общины небольшой аванс, и теперь, как только появлялось свободное от рейдов и караула время, все садились играть.

Нет, сейчас не время расслабляться. Дима побежал на улицу умываться. С водой по-прежнему были большие проблемы, и приходилось использовать обыкновенный или растопленный снег.

– Только долго там не закаляйся, – вдогонку сказал Чернышев.

Емельянов не ответил. Несмотря на то, что друзья вроде как помирились, в их отношениях чувствовался холодок.

Выскочив на улицу, Емельянов подбежал к своему любимому дереву и начал разминку.

Приведя себя в форму и почувствовав, как кровь быстрее побежала по жилам, он обтерся снегом и вернулся в комнату.

Вадима не было. «Наверное, кофе пошел ставить,» – подумал Дима и стал собираться в дорогу, стараясь ничего не забыть – часы, компас, побольше патронов, фанат и еще много очень необходимых мелочей, без которых наемнику не обойтись.

Хорошо почищенный и смазанный автомат стоял в углу и тускло отсвечивал вороненой сталью. Его предстояло закинуть за спину в самую последнюю очередь.

«Хорошее оружие,» – в который раз подумал Емельянов, глядя на автомат Калашникова производства Ижевского завода. Хорошо, что удалось поменять. Предыдущий автомат, югославского производства, был точно таким же, только сделан был настолько некачественно, что Емельянов уже несколько раз чуть не расставался с жизнью по вине заклинившего затвора или других неполадок.

Вернулся Чернышев с импровизированной туркой, сделанной из пустой жестяной банки из-под пива. Он действительно варил кофе, и теперь его аромат распространялся, по всей комнате.

– Хочешь кофе? – холодно спросил Чернышев.

Емельянов кивнул.

– Давай.

Вадим аккуратно разлил кофе по фаянсовым чашкам, которые он, как любитель комфорта, прихватил в магазине во время последнего налета. Сербы, конечно, обеспечили всех необходимой посудой, но все было металлическое или пластмассовое, отчего пища часто имела неприятный привкус.

В полной тишине – большинство обитателей бывшей турбазы еще спали – Чернышев и Емельянов допили кофе и закурили. Опять же – трофейное «Мальборо».

– Который час? – спросил Чернышев, подводя свои часы.

– Без пяти семь. Пора выходить. Кабанчик уже завел машину.

– Хорошо. Сейчас только проверю все еще разок. Мало ли что…

Вадим завел часы и проверил содержимое нагрудных-карманов. Рейд не должен был затянуться, и поэтому никаких вещмешков, ничего лишнего с собой не брали, только самое необходимое для боя, наблюдения и сухой паек на случай непредвиденных обстоятельств.

– Все, трогаемся, – сказал Чернышев, закончив собираться.

Оба встали с кроватей, которые, согласно примете, оставались незаправленными до возвращения хозяев, и вышли из здания.

Кабанчик подбросил их на десять километров. Дальше надо было идти пешком.

Днем солнце уже припекало достаточно ощутимо, пахло весной, но ночью по-прежнему был морозец и утром все вокруг покрылось инеем, а лужицы воды во дворе прихватывались тонким слоем льда.

«В долине сейчас теплее», – подумал Емельянов; а путь их как раз и лежал в долину.

Он случайно задел ветку дерева и та осыпала его снегом, который попал за шиворот ему и напарнику. Чернышев принялся отряхиваться, раздраженно чертыхаясь при этом и злобно поглядывая на Дмитрия. Емельянов не оглянулся и пошел вперед.

«Главное – не сорваться, – думал Емельянов. – Действительно война показывает – кто есть кто. Неужели я столько лет дружил с человеком, для которого нет большего удовольствия в жизни, чем поиздеваться над другими людьми?»

Чернышев шел сзади молча. Слышалось только его тяжелое дыхание.

Емельянов еще раз вспомнил приказ капитана Стойковича.

Предстояло пробраться в северную часть долины, к мосту через Дрину – пронаблюдать за передвижениями противника, который резко увеличил на этом участке свою активность. Больше всего сербское руководство интересовали танки и бронетранспортеры, к возможному прорыву которых предстояло готовиться.

Емельянов молча прокладывал путь по глубокому снегу, который к тому же покрылся ледяной коркой и очень затруднял ходьбу.

– С курса бы не сбиться, – пробурчал Емельянов, с тоской разглядывая темный лес.

Разочарование в своем лучшем друге здорово портило настроение.

– Ты мне? – спросил Вадим.

– Нет…

– Чего ты там бормочешь? Говори громче, я ничего не слышу.

– Да так, ничего. Это я сам с собой.

Снег скрипел у них под ногами, и маленькая боевая группа постепенно приближалась к своей цели.

Емельянов молчал; Чернышев же не решался первым завести разговор…

Вскоре лес заметно поредел. На этом склоне только чахлые кустики давали какую-то маскировку разведчикам.

– Давай поднимемся на тот пригорок, – предложил Чернышев. – Оттуда мост очень хорошо просматривается. Я думаю, что здесь особых трудностей не возникнет.

– Но зато и мы будем как на ладони, – резонно заметил Емельянов. – А трудности не просто возникают, они, к сожалению, возникают внезапно – вот что плохо. Так что зарекаться рано.

Чернышев достал пачку сигарет.

– Емеля, давай перекурим. Неизвестно, как там оно дальше будет.

В этой реплике без труда можно было бы различить нехитрый подтекст: «Может быть, это наши последние с тобой сигареты…»

– Давай, – Емельянов, все еще борясь с собой, решал, не послать ли Чернышева на все четыре стороны хорошими русскими словами, или же еще попробовать разобраться в их взаимоотношениях.

Каждый был погружен в свои мысли и потому курили молча, жадно затягиваясь. Потом, прячась за чахлыми кустами, наблюдая за мостом, им придется сидеть не шелохнувшись, не говоря уже о том, чтобы закурить.

– Все, пошли, – твердо сказал Емельянов, бросая на землю до фильтра докуренную сигарету и придавливая ее носком ботинка. – Нечего время тянуть.

Он махнул рукой и, пригибаясь, стал пробираться на выбранный горный склон.

Когда до моста оставалось около двухсот метров, Чернышев шепотом сказал Емельянову, что с биноклем все вполне прилично будет видно и отсюда. Нет никакого смысла подбираться ближе.

Выбрав развесистый, обсыпанный инеем куст на пригорке, затененном высокой скалой, они легли на землю, словно дикие кошки, подстерегающие жертву.

– Давай бинокль, я пока настрою, а ты прикури мне сигарету. Кажется, все спокойно и до нас никому нет никакого дела, – сказал Чернышев. – Только бы так и дальше продолжалось.

– Сумасшедший, что ли, курить здесь? – возразил Емельянов.

– Да не дрейфь ты, Емеля. Смотри – никого же нет. Когда еще появятся?

– Ладно.

Дима кивнул и достал из нагрудного кармана пачку сигарет.

Прежде чем прикурить, он еще раз внимательно посмотрел по сторонам. Местность простреливалась отлично, но если они не будут передвигаться, то за кустом заметить их будет достаточно сложно. Для этого надо специально приглядываться именно к этому кусту.

Емельянов приклеил к нижней губе сразу две сигареты и прикурил. Потом передал одну Чернышеву, который отложил настроенный бинокль в сторону.

– Когда же они пойдут? – озабоченно сказал Емельянов. – Не опоздали ли мы?

– Не опоздали, – отозвался Чернышев. – Танк в вату не завернешь. Мы бы их моторы издалека услышали.

Высотка с кустиком, который они избрали как естественное укрытие, давала прекрасную возможность для выполнения боевого задания Ивицы.

Емельянов осмотрелся еще раз, переводя бинокль то в одну, то в другую сторону.

Начиная от моста, за полосатым бело-красным шлагбаумом блокпоста, за время войны не раз переходившего из рук в руки, бежала разбитая танковыми траками дорога. Другого пути в городок, кроме как через этот мост, как уже успели выяснить Емельянов и Чернышев, не было; если, конечно, не считать дороги в горах, но теперь она была размыта зимними дождями.

Емельянов знал, что хорватские танки и БМП иногда появлялись за шлагбаумом, иногда даже обстреливали сербский поселок, находившийся в нескольких километрах отсюда в другой долине, но как-то лениво – вроде нехотя. Хотя и было известно, что в последнее время на подступах к Сараево шли ожесточенные бои и, по слухам, в городе находился сам генерал Младич.

На блокпосту разведчики насчитали шестерых хорватских бойцов. Бронетехники не было. Только один открытый джип стоял в стороне от дороги. Враги были так хорошо видны даже невооруженным глазом, что Чернышева и Емельянова просто подмывало подстрелить их всех, как куропаток. Но огня открывать не имело абсолютно никакого смысла. У них была совсем другая задача: выяснить, каковы конкретные силы противника на этом участке.

Положение было очень серьезным. В том, что наступление хорватов начнется очень скоро, никто не сомневался: контингент «голубых касок» и миротворцев НАТО явно потворствовал противникам Сербской республики Босния.

Да, с появлением «сил быстрого развертывания» – французов, американцев, голландцев и прочих – сербы явно приуныли, и их воинственный пыл поугас; разбойничий налет на город был, наверное, последней наступательной операцией.

В последние месяцы война носила какой-то странный, несерьезный характер. Иногда сербский Т-72 выкатывал на пригорок, пускал несколько снарядов в сторону моста и уходил обратно; иногда такие же рейды совершала союзная хорватско-мусульманская бронетехника.

Это немного напоминало Емельянову военные маневры или некогда популярную игру «Зарница» – никто никого не убивает, «зеленые» ведут обстрел «синих», те обороняются, и те, и другие имитируют войну.

Но теперь война явно принимала совершенно иной оборот, крайне невыгодный для сербов.

Что будет с их республикой? Что будет с Кабанчиком, с Ивицей, со всеми людьми, которых за какие-то несколько месяцев он, Дмитрий, успел полюбить и которых иначе как «своими» не называл даже мысленно? Что, в конце концов будет с ним самим?

Размышления Емельянова прервал Чернышев:

– Мы тут, наверное, уже полчаса торчим…

– Наверное, – как-то безразлично ответил Дима и посмотрел на часы – было уже десять часов пятнадцать минут. – Подожди еще. Пойдут же они в конце концов.

– Ну хорошо. Позагораем. Кабанчик говорил, что декабрь для этих мест был ненормально холодным, зато январь ненормально теплый. А в марте так точно загорать будем. Я это дело очень люблю.

– Какое дело? – Емельянов уже задумался о своем.

– Загорать.

– А стрелять? – неожиданно спросил Емельянов.

– Ты опять о своем?

– Да нет, я так. Только я не могу взять в толк, как можно получать удовольствие от убийства людей. А с другой стороны – тебя вон от вида разорванного на куски хорвата тошнит.

– Это смотря кого людьми называть. Я мусульман людьми не считаю. Они нехристи, чурки, и их надо стрелять.

– Только за это?

– Разве недостаточно? Другого языка они просто не понимают. Да и католики не лучше…

– А ты на другом языке пробовал? – Емельянов уже начал злится.

– Нет, не пробовал. Только я точно знаю, что другого языка они не понимают. У одного нашего казака ногу недавно оторвало, ты знаешь?

– Знаю. И что?

– А ничего. Только не просто так оторвало. Он ребенка одного из этих поганых выродков пытался из огня вытащить, а этот…

– Не ори! – прервал разошедшегося друга Емельянов. – Не нервничая и шепотом.

– А этот малолетний гаденыш, – продолжал Вадим, не обращая внимания на подколку Емельянова, – взорвал гранату, которая у него под рубашкой спрятана была. Их с пеленок уже ненавидеть учат. А я, между прочим, жить хочу. И чем меньше этих гадов в живых останется, тем у нас с тобой шансов выжить больше.

– Похоже, что тебе совершенно напрасно сербы деньги платят, – с усмешкой сказал Дима. – Тебе бы автомат помощнее да патронов побольше, так ты бы тут наворотил дел и бесплатно. И жрать бы, наверное, за свой счет согласился.

Чернышев не ответил. Он просто кипел и теперь пытался успокоиться, наблюдая за дорогой в бинокль.

– Я не понимаю, – произнес Вадим с несколько обидчивой интонацией, в которой явно прочитывалось: «не надо нам ссориться», – не понимаю, зачем ты вообще сюда приехал, если ты такой пацифист?

– Работать, – коротко бросил Емельянов.

– Стрелять?

– Да.

– Убивать?

– Разумеется.

– Хорватов и мусульман?

– Эта догадка делает честь твоему уму, – заявил Дима, однако Чернышев не заметил сарказма или точней – сделал вид, что не заметил.

– Так ты пацифист?

– Я наемник, – ответил Дима, которого эта беседа, явно не к месту и не ко времени, начинала тяготить.

– Чего же ты тогда отобрал у ребят ту девку?

Емельянов прищурился.

– Не твоего ума дело…

– Ну, это все-таки военный трофей, добыча, – осклабился Чернышев.

– Ладно, заткнись, – примирительно предложил Емельянов; заводиться явно не хотелось.

– И все-таки… – не сдавался Чернышев.

Дима отобрал у Чернышева бинокль и сам взглянул на подступы к мосту.

– Я не считаю зазорным выстрелить в своего врага, – продолжал Вадим. – А насчет деталей ты можешь выражаться и более откровенно, я не обижусь. Ты хочешь сказать, что я самый обыкновенный садист, который стреляет не ради дела, а ради удовольствия. Так?

– Так, – ответил Емельянов.

– Только почему-то я не стреляю в наших. Ты вот, например, достаточно доступная с этой точки зрения цель.

– Да, – согласился Емельянов.

– Что?! – едва не крикнул Чернышев. – В таком случае какого хрена ты поперся со мной на это задание? Или тебе просто надоело жить? Ты что, считаешь меня сумасшедшим?

Емельянову все больше и больше надоедала эта тема.

– Нет, просто я думаю, что ты еще не дошел до такой степени – стрелять в своих друзей. И давай лучше поговорим о другом. Мне не хочется ссориться с тобой окончательно, а дело идет к тому…

– Нет, постой! Я хочу, чтобы ты раз и навсегда уяснил мою точку зрения по этому вопросу. Я действительно ненавижу мусульман и им подобных. Не менее сильно я ненавижу и прибалтов, которых пострелять у меня возможности нет. Я не хочу сказать, что очень сильно люблю своих соотечественников, но ни один народ не будет уважаем, пока он сам этого не захочет. А в нашем мире уважения можно достичь только одним путем – демонстрацией грубой силы. А если тебе это не нравится, то можешь уматывать на свою родину, которая с такой радостью упекла тебя на максимальный срок за решетку только за то, что ты пришил нескольких ублюдков, пытаясь защитить себя и какую-то шлюху.

Дима отчетливо видел: злоба просто кипела в бывшем рижском омоновце, и он с усилием сдерживал себя, чтобы не сорваться на крик в самом неподходящем месте.

– Мне деньги нужны, – коротко ответил Емельянов. – Ты знаешь. А кроме того – необходимо было скрыться из России… Впрочем, я не собираюсь перед тобой оправдываться – ты сам все знаешь.

– Те деньги, которые ты здесь заработаешь, не стоят того риска. В совке можно и больше поднять при желании. И скрываться там проще. Потому что если за тебя здесь возьмется Интерпол, то ты скорее назад в Россию побежишь, чем в Европу.

Емельянов не ответил – тут Вадим был полностью прав. Большинство молодых парней ехало сюда отнюдь не по политическим мотивам и даже не зарабатывать деньги. Некоторые сюда добирались за свой счет и предлагали свои услуги едва не бесплатно, прося только скромный стол и крышу над головой за «Калашникова» с боекомплектом.

Были и такие, кто после отъезда на родину снова возвращались сюда только потому, что уже не могли не стрелять, не могли ни жить, ни работать спокойно.

«Так, может, это они правы, а не я, – думал Емельянов, а потом неожиданно для себя решил: – А ну их всех к черту!»

Он устало провел ладонью по лицу и снова взял бинокль, чтобы проверить обстановку.

И в это время к мосту по дороге пошли хорватские танки. Их было немного. Всего восемь боевых машин, но они представляли достаточно впечатляющее зрелище – темно-зеленые, почти черные, они ползли по дороге, не разбирая ни ям, ни ухабов, и казалось, что ничего на свете не способно их остановить. Казалось, что это огромные, неуязвимые, не зависимые от людей животные, просто сейчас переползают на новое место обитания.

– Совсем страх потеряли, – злобно сказал Чернышев. – Чуют, что у них НАТО за спиной. Сюда бы гаубицу хорошую.

Ладонь Емельянова легла ему на рот и перекрыла поток бранных слов. Чернышев вопросительно посмотрел на Диму. Тот ничего не сказал и лишь махнул рукой направо.

Сначала Чернышеву беспокойство друга показалось совершенно пустым, но, прислушавшись, он понял, что там, за кустами, кто-то есть. Там шли люди и говорили по-сербскохорватски.

– Это их патруль, – прошептал Емельянов. – Пока нас не обнаружили, надо сматываться. С заданием справились: восемь танков, идут в нашу сторону. Надо уходить, – повторил он.

Чернышев это тоже хорошо понимал. Их было всего двое. А там хорватов больше. Гораздо больше. И вооружены они не хуже, даже наверняка лучше.

Голоса раздались совсем близко, и из-за соседнего куста вышло трое хорватов с автоматами за спинами.

Русских спасла только беспечность уверенного в себе противника – наемники сразу же открыли огонь, а потом вскочили на ноги и побежали.

Емельянов давно так не бегал. Он никогда не жаловался на физические данные, но теперь явно бил все свои рекорды и стремительно несся вперед.

Сзади раздавались крики и беспорядочные автоматные очереди.

Дима был почти уверен, что если они не убили тех троих, то ранили несомненно, с такого расстояния промахнуться было трудно. Значит, их там точно больше, чем трое, и за разведчиками обязательно будет погоня.

Сейчас, как и всегда в минуту опасности, сознание Емельянова работало четко. Он лихорадочно перебирал варианты направлений, путей к бегству на тот случай, если им попытаются отрезать путь к лесу. А такое развитие событий, если хорваты немного поторопятся, было вполне вероятным.

Но, видимо, он недооценил своей скорости, потому что уже не было слышно выстрелов и криков погони, а он уже карабкался на гору, где до густого и спасительного леса оставалось всего ничего.

Внезапно совсем недалеко раздался взрыв. Емельянов оглянулся на немного отставшего напарника. Тот был в порядке.

«Значит, не мины, – подумал он. – Неужели из танков?..»

А стреляли действительно из головного танка колонны – у хорватов было столько боеприпасов, что они могли позволить себе такую роскошь – открыть огонь из орудий по двум разведчикам.

«Быстро же они сориентировались», – подумал Емельянов и залег за ближайшим валуном. Потом помахал рукой Чернышеву, и вдвоем они ползком перебрались в другое место.

Тут же валун, за которым они только что прятались, был разорван снарядом на мелкие части. Похоже, русским разведчикам все еще везло.

– Их немного, – сказал Емельянов Чернышеву. – Можно патрульных подпустить поближе и перестрелять. А с танков нас не достанут.

Пуля с визгом вонзилась в камень рядом с головой Вадима и отрикошетила в сторону.

– Ты меня за идиота принимаешь? Нас самих перестреляют, как пить дать. Сматываться нам надо. Ты как хочешь, а я пошел.

Чернышев вжал голову в плечи и медленно пополз в сторону леса.

Емельянову неожиданно стало очень легко. Теперь он остался один, ни о ком не надо было думать и никого прикрывать.

– Можно и повеселиться, – сказал он сам себе и переполз на другую позицию.

Скоро между кустов внизу мелькнули двое усташей.

Они были похожи на охотников, преследующих матерого зверя. Они старались быть осторожными, но в то же время в каждом их движении читался азарт.

– Сейчас я вам поохочусь, – прошептал Емельянов и дал короткую очередь по противнику.

Один из усташей упал под защиту камней, спасаясь от пуль, а второй качнулся, сделал несколько шагов и упал.

– Один – ноль! – прокомментировал Емельянов, зло усмехнулся и моментально отполз в сторону.

С нового места был отлично виден ничего не подозревающий второй хорват. Переведя автомат на стрельбу одиночными, Дима тщательно прицелился и выстрелил.

Патрульный, залегший за кустом, не изменил своего положения, а только дернулся, уткнулся головой в землю и больше не двигался.

– Два – ноль! – прошипел Емельянов и снял с шеи бинокль.

Остальных патрульных пока видно не было, но они, несомненно, не оставили преследования.

Бинокль значительно улучшал обзор местности, и Дима скоро заметил шестерых усташей, короткими перебежками приближающихся к месту боя. Преследователи были еще достаточно далеко, и Емельянов еще раз внимательно осмотрелся – больше не было никого.

Сейчас он не думал ни о религиозной принадлежности хорватов, ни о степени их вины перед сербским народом, православным делом или перед ним самим, Дмитрием Емельяновым. Единственное, что он знал, – там шестеро вооруженных мужчин, которые хотят убить его. Значит, и у него то же желание.

Для Емельянова это была просто игра. Опасная, жуткая и жестокая игра, ставка в которой – жизнь, но, наверное, именно поэтому играть становилось еще интереснее.

Как только усташи приблизились, Дима сорвал с гранаты кольцо и со всей силы бросил ее в сторону противника – один хорват, тот, что находился ближе, был буквально разорван на части.

Это зрелище сразу же воскресило в его памяти картину налета на хорватский городок, мертвенно-белую руку, оторванную от туловища… Однако он сразу стер это видение, чтобы оно не мешало сражаться.

Дмитрий стремительно переполз за другое укрытие – большое поваленное дерево. Сразу два взрыва раздались на прежнем месте. Хорваты, конечно, видели его передвижения, так же, как и он их. И для одного из них на мгновение показать свою голову в каске русскому стоило жизни. Емельянов моментально среагировал, метнув туда приготовленную гранату.

Взрыв – месиво зелени, камней и веток. Что-то ударило Дмитрия по плечу. Он с отвращением увидел, что это окровавленный человеческий палец.

Четверых оставшихся хорватов смерть товарищей разозлила, и они не думали бросать преследование. Вокруг Димы раздалось несколько взрывов – и он вжался в холодную каменистую землю. И снова он остался цел, снова его не задела ни одна пуля. Враг был очень близко, но ему просто потрясающе везло.

Емельянов сорвал чеки еще с двух гранат и забросил обе в кусты, где предположительно укрывались усташи, а сам рванул в сторону. На бегу он несколько раз оборачивался и стрелял, но больше наугад для прикрытия. Ему вслед тоже раздавались автоматные очереди.

Вдруг что-то обожгло ему руку. Сначала он принял это за удар ветки, которая разорвала ткань и поцарапала кожу, но потом, когда немного оторвался от преследователей, он увидел, что его ранили.

Это была легкая рана, но кровоточивая. Он разорвал медицинский пакет и наскоро перебинтовал руку, потеряв на этом несколько минут.

Он предполагал, что преследователи не захотят дать ему уйти, хотя и вполне могут решить, что один человек не стоит таких усилий. Но с другой стороны, он слишком много вреда им нанес, чтобы отпускать его безнаказанным.

– Только бы они за подкреплением не пошли, а с четверыми я как-нибудь разделаюсь… – пробормотал он, перевязывая рану. – Главное, чтобы только четверо.

Невдалеке послышался хруст ломаемых веток.

Емельянов зубами затянул узел и проверил, полный ли рожок в автомате. Потом ощупал нагрудные карманы, в которых нашел еще один – последний.

«На каждого по полрожка», – холодно отметил он и приготовился к перестрелке.

Хорваты приближались, почти не прячась. Они уже начали терять надежду догнать наглого сербского солдата, так что очередные разрывы гранат были для них неожиданными. И на этот раз Емельянов бросил гранаты наверняка, подпустив противника максимально близко.

То ли наступавшие хорваты были столь неосторожны, то ли Емельянов действительно хорошо метал фанаты, но после взрывов двое усташей уже не поднялись с земли, и когда улеглась поднятая пыль, только два автомата открыли огонь.

Дима долго бегал от куста к кусту, от дерева к дереву в надежде спровоцировать своего противника, но хорваты молчали. В том, что они еще идут следом, Емельянов был уверен, хотя лес стал гуще и видимость ухудшилась.

Наконец раздалась долгожданная очередь – и Дима упал на землю, успев при этом заметить противника. У усташа определенно кончились фанаты, иначе Емельянов давно был бы подвергнут более серьезной атаке, а значит, можно было не опасаться внезапного взрыва.

Емельянов прыгнул вперед и, укрывшись за толстой елью, замер.

Противник, не видя наемника, впал в панику, паля очередями от живота, не глядя, наугад, не причиняя Емельянову никакого вреда. Усмехнувшись, Дима бросил последние две гранаты…

Раздались один за другим два взрыва, и выстрелы прекратились – с очередным хорватом было покончено, а последний, видимо, испугался и прекратил преследование.

Емельянов развернулся и быстро побежал дальше, уже не пригибаясь и не прячась.

Дорогу до турбазы через лес и горы он преодолел на одном дыхании; сколько раз потом ни пытался воскресить в памяти тот эпизод боя и бегства, но не мог этого сделать – Дима действовал, словно заводной, на каком-то автопилоте…

– Да вот он, живой! Что ему сделается!

Наемники и четники радостно приветствовали появление Емельянова.

Чернышев стоял в стороне и хмуро наблюдал за происходящим. Видимо, он выслушал много «лестных» слов от товарищей за то, что оставил Емельянова одного, хотя еще неизвестно, как бы поступил каждый из них на его месте. Вадим сразу ушел к себе.

Кабанчик дружески похлопал Диму по плечу.

– Ну, парень, видать, ты в рубашке родился. А твой друг сказал, что ты скорее всего убит.

– А что еше сказал мой друг? – хмуро поинтересовался Емельянов.

– Он сказал, что у тебя поехала крыша и ты один попер против танков.

– Точно. Прикладом отковырнул все люки и перестрелял танкистов…

Емельянов зашел в свою комнату. Чернышев, едва увидев напарника, сразу же испуганно вскочил.

– Я понимаю, что у нас есть расхождения во взглядах на жизнь и политику, но я никак не думал, что до такой степени, – спокойно сказал Дима.

Выждав паузу, Чернышев спросил – как можно небрежней:

– И что с того?

– А то, что теперь у нас будут и расхождения в месте жительства.

Вадим вопросительно посмотрел на Диму.

– Что?

– А вот что – пошел вон отсюда. Я не хочу ждать каждую ночь, что меня придушат в собственной кровати.

Емельянову страстно хотелось набить Чернышеву морду, и он не мог долго сдерживать себя.

– Ты не просил меня остаться там.

– А разве надо просить поддержать в трудную минуту?

– Трудной минуты не было. Просто ты решил показать себя… И все.

– А тебе даже не интересно было посмотреть, как я буду это делать? Зато ты поспешил всем рассказать про мои умственные сдвиги и более чем вероятную смерть. Тебя бы это очень устроило!

Чернышев немного помолчал, а потом произнес задумчиво:

– Да, действительно, нам больше с тобой вместе не жить. После ужина я соберу вещи.

Емельянов закурил сигарету и вышел из комнаты.

– Привет, – он окликнул Горожанко, курившего на крыльце.

Тот улыбнулся приятелю.

– Димка, на тебя сербы медалей не напасутся. Что ты там натворил?

– Да ничего особенного, – Емельянов был доволен предоставившейся возможностью немного порисоваться; это давало возможность хоть немного расслабиться. – Этот козел смылся, а я остался и… вот вернулся.

– Круто однако, – сказал Горожанко. – А скальпы ты там случайно не снимал?

– Не с чего снимать было. Одни уши остались, остальное по воздуху разлетелось.

Горожанко заржал.

Докурив сигарету, Емельянов зашел к себе в комнату, взял посуду и пошел за ужином и обедом одновременно.

Поев, он растянулся на кровати – тело ныло при каждом движении.

Чернышев исчез сразу после ужина, как и обещал. Теперь Дима был в комнате один и наслаждался покоем.

Было еще не поздно, но утомленный организм требовал отдыха – день выдался слишком насыщенным. Раздевшись, Емельянов залез под холодное одеяло и почти сразу заснул.

Дмитрий не помнил, как заснул накануне – точно провалился в какую-то бездонную черную яму. Он помнил только то, что было вечером: темная комната, чернильное небо с крупными звездами за окном, страшная усталость, обрывки воспоминаний: мост, разговоры с Чернышевым, усташи, стрельба из автомата, взрывы…

И все.

Он лежал, не открывая глаз, пока еще была возможность задержать убегающий сон. Но этот сон медленно и неотвратимо уплывал куда-то вдаль, очертания его расплывались будто бы в тумане, и в конце концов от него осталось лишь какое-то невнятное, неясное чувство тоски. Когда и это чувство стало рассеиваться, Емельянов окончательно проснулся и взглянул в окно.

За окном гудели голоса. Шло какое-то собрание. Громче всех звучал голос Ивицы Стойковича:

– Теперь с появлением сил быстрого развертывания перевес явно не в нашу пользу. НАТО и «голубые каски» потворствуют хорватам и мусульманам. Со дня на день начнутся бомбардировки наших позиций – самолеты на авианосцах в Адриатике в полной боеготовности. Кроме того, в нескольких десятках километров отсюда разворачивается танковая часть французов. НАТО поставило нам ультиматум – вывести из района Сараево всю бронетехнику – мол, двадцатикилометровая демилитаризованная зона. У нас нет никакого выхода – видимо, придется подчиниться. Однако не исключено, что мусульмане или хорваты, воспользовавшись моментом, будут преследовать нас и стараться разгромить.

– Сколько у нас танков? – послышался чей-то вопрос.

– У нас – ни одного, в смысле – тут, – ответил сербский офицер. – А всего в районе Сараево – что-то около трехсот. Как я понимаю, теперь генерал Младич начал демонстративно выводить боевую технику – может быть, прогонят перед телекамерами штук двадцать или тридцать танков… Просто, надо тянуть время, другого выхода у нас нет. Видимо, нам придется немного продвинуться вперед и в случае нападения на отступающую колонну прикрыть наших братьев.