Текст книги "Последний бросок на запад"

Глава 6

Нежаркое в такое время года боснийское солнце медленно закатывалось за горизонт. Горы, долины, перерезанные черными артериями дорог и голубой, главной водной артерией этих мест – рекой Дриной, окрасились в красный цвет, цвет свежей крови.

Вскоре почти ничего не было видно – на хорватский городок, на землю, которая недавно еще называлась Социалистическая республика Босния и Герцеговина, опустились багрово-черные, словно гематома, сумерки; в небе появились первые звезды. Они блестели, будто остро отточенные штык-ножи.

У восточного края неба стало светлее – это всходила пожирательница звезд луна. Сегодня она была в полной силе и власти. Лик ее, безупречно круглый и кроваво-рыжий, был бесстыж, как у пьяного палача. Луна шла по небу проторенным маршрутом, неотвратимо и равнодушно.

Между деревьями над городом и окрестными полями пронесся какой-то глубокий и печальный вздох…

Емельянов, с трудом поднявшись, подошел к окну: оно было застеклено и зарешечено, но лагерь просматривался бы без особого труда, будь посветлее. Вечером на окнах раскрыли глухие ставни.

После боя, после всего, что выпало ему за сегодняшний долгий и страшный день, Дима ничего не чувствовал, кроме тупой боли. Все, конечно, могло обернуться еще хуже. Но кто знал, что еще будет?

Он отошел от окна, посмотрел на остальных пленников – обитатели камеры тихо похрапывали и постанывали. Все отрубились, словно не спали до этого, по меньшей мере, дней десять.

Будущее неизвестно, туманно. С одной стороны – у него есть паспорт гражданина Российской Федерации и он, в принципе, может рассчитывать на защиту со стороны родины. С другой стороны – паспорт у него фальшивый, а сам он находится в розыске как беглый зэк, осужденный за убийство.

С третьей же стороны тут один закон – война. И если он попал в плен, то с ним могут обойтись по всей строгости военного времени: могут заставить работать на себя, могут обменять, а могут и расстрелять, причем совершенно запросто – по приговору военно-полевого суда или без этого. Кто что узнает?

Да мало ли что могут?!

Вот, скажем, Андрей – он ранен, может получить заражение крови, ему не окажут первой помощи – сознательно не сделают ничего! – и этого вполне достаточно, чтобы он отправился на тот свет.

Емельянов знал, что есть какая-то международная конвенция о военнопленных, защищающая их права. Но он не был уверен, распространяется ли она на иностранных наемников. Кажется, не распространяется. А значит, он, Дмитрий Емельянов, всюду и всегда вне закона.

Но он хотя бы был убежден в том, что не совершал ничего такого, что может быть квалифицировано как «военное преступление» или «преступление против человечности». Он получал от сербов деньги и за эти деньги участвовал в военных действиях. А ведь он даже заступился за ту молоденькую смазливую хорватку, которую хотели хором, как изысканно выразился Чернышев, изнасиловать четники.

И вновь пришла на память эта хорватка: Злата, кажется, ее зовут… Красивое имя и женщина красивая – длинные темные волосы, карие огромные испуганные глаза, трогательное белое платьице, мягкая нежная грудь, вблизи которой по касательной прошла пуля…

Как давно у него не было женщины…

И почему так не ко времени вспомнилась сейчас эта хорватка?

В двери загромыхал ключ, заскрежетали засовы – и на пороге появился хорватский офицер.

– Ты, – показал он пальцем на Емельянова, стоявшего у окна. – На выход. И поторапливайся.

Сопровождаемый офицером, Дима поднимался по скользким, мокрым, видимо, только что вымытым ступенькам. Приходилось быть внимательным, держаться за перила, чтобы не загреметь по лестнице. С его переломами только этого и не хватало. Хорват же только поторапливал и даже пару раз толкнул в спину чем-то твердым. Дима обернулся и увидел в руках у офицера пистолет. Значит, его опасаются даже пленного и раненого.

– Не оборачивайся! – прикрикнул офицер. – Вперед по коридору!

Вскоре коридор закончился, и наемника вывели на улицу.

Дмитрий обернулся.

– Что это за город?

– Молчать! – оборвал его хорват. – Давай вперед по этой дорожке. Малейшее неосторожное движение с твоей стороны – и я стреляю. Ясно?

– Ясно.

Но Емельянов все равно вертел головой по сторонам, пытаясь определить, где же он находится.

Здание, куда они направлялись, было похоже на школу, а то, где содержались пленные, напоминало большой склад.

– Не оборачиваться! – последовала команда. – Вперед!

Было темно. Впереди над подъездом ярко-желтым пятном маячила одна лампочка и сбоку на столбе – другая. Тени от них на дорожке то невероятно растягивались и ложились на сугроб грязного снега, то быстро сжимались, придавая человеческим отражениям какие-то фантастические очертания. Протяжно и визгливо скрипел жестяной плафон над фонарной лампочкой, раскачиваемый порывистым ветром…

Емельянов и его конвоир шагали по узкой, посыпанной гравием тропинке; гравий хрустел под ногами, и Диме казалось, что так могут хрустеть и его кости…

Скрипнула входная дверь, и Емельянов, ведомый офицером, оказался внутри «школы».

После небольшой прогулки Дима чувствовал себя немного получше, однако далеко не так хорошо, как хотелось бы. Но не просить же остановиться и еще подышать свежим воздухом.

Дима, пройдя через двор, не заметил ни забора, ни колючей проволоки. Но думать о побеге пока было рано: во-первых, после всего произошедшего он был еще настолько ослаблен, что не пробежал бы и ста метров, во-вторых, усташ за его спиной был вооружен – пистолет был все время наготове, а в-третьих, бежать из совершенно незнакомого города…

Куда? Надо было хотя бы определиться со сторонами света.

Эта прогулка все-таки была мучительной для Емельянова. Одно из сломанных ребер сместилось от неловкого движения и теперь мешало нормально дышать.

Долгожданный конец пути предстал в виде распахнутой двери просторного, но неуютного кабинета.

Стол, сейф, диван… Диван!

Не спрашивая разрешения – пусть хоть расстреливают здесь на месте, – Дима доковылял до дивана и сел. Пружины скрипнули и просели чуть ли не до пола.

Дима осмотрелся и с удивлением обнаружил, что в кабинете он совершенно один – сопровождавший его офицер исчез в неизвестном направлении, а хозяина кабинета пока видно не было.

А может быть, все-таки попытаться бежать?

Стекло можно разбить стулом. Потом на улицу. Возле входа в здание стоит охранник, и если повезет, сразу можно заполучить оружие. Если нет, тогда сразу за угол и ходу. Опять же, если повезет. Если не подстрелят, то добежит до какого-нибудь леса… Если добежит…

Ну, а потом?

И вновь кольнуло в боку. Да, наверняка сломано ребро… Или несколько?

Из своего жизненного опыта Дима знал, что перелом одного или нескольких ребер не так уж и страшен – если грамотно наложить повязку, то даже можно нормально и почти безболезненно передвигаться.

Однако повязки нет. А без нее нечего и рыпаться.

Ладно, побег откладывается до лучших времен.

Дверь резко отворилась, и в комнату, словно танк на полной скорости, влетел хорватский офицер. Дима видел его первый раз – такую стремительность просто невозможно было не запомнить.

Офицер, не обращая внимания на посетителя, прошел к столу, с грохотом отодвинул стул и сел. Несколько минут он просто сидел и старательно изучал свои ногти, что дало Диме возможность хорошенько его рассмотреть.

Постарше Димы. Среднего роста, широкий в плечах. На крепкой короткой шее – маленькая голова с глубоко посаженными глазками, быстро и цепко успевающими все увидеть, в общем, вид, как выражался Чернышев, «хитрожопый». Такой не свойствен полевым командирам. А скорее – штабным крысам или людям из секретных служб.

«Интересно, – подумал Дима, – а у них тут есть что-нибудь типа контрразведки? Есть, наверное. Ведь ни одна армия, ни одно государство без этого существовать не может…»

Дима с интересом разглядывал офицера. Особенно запоминались на лице хорвата неоднократно сломанный нос и два небольших розовых шрама возле подбородка.

Емельянов уже встречался с такими людьми – презрительными, холодными, расчетливыми, готовыми пойти на все ради достижения своей цели. И азартными – такие способны многим пожертвовать ради того, чтобы не проиграть, а выиграть и, главное, добить противника.

Офицер наконец оторвал взгляд от ногтей и посмотрел на Емельянова изучающим взглядом, в котором читалось одновременно и любопытство, и презрение.

– Когда я вхожу в кабинет, то надо встать, – тихо и зловеще сказал хорват.

Емельянов решил не конфликтовать и сделал попытку встать. Он уже приспособился проделывать это так, чтобы не причинять себе лишнюю боль. Однако офицеру об этом знать не следовало, и наемник изобразил на лице такую гримасу, что можно было предположить у него как минимум перелом позвоночника.

– Вы ранены? – обеспокоенно спросил офицер, неожиданно переходя на русский язык, причем почти без акцента.

– Пожалуй, да…

– Тогда приношу свои извинения, я не знал. Можете сидеть.

Дима почувствовал, что имеет дело с человеком, которому не чуждо чувство гуманизма, и решил воспользоваться моментом:

– Господин офицер, если вас не затруднит, попросите, пожалуйста, врача. У меня, кажется, сломано ребро и необходима тугая повязка.

Офицер кивнул и снял трубку телефонного аппарата. Кажется, доктора, которому звонил хозяин кабинета, на месте не оказалось. Офицер позвонил еще по нескольким номерам и наконец удовлетворенно кивнул и положил трубку.

– Доктор скоро будет, – сказал он Емельянову.

Диме стало даже интересно – откуда столько внимания к его скромной персоне со стороны вражеского офицера?

Офицер поднялся, прошелся по кабинету, изредка поглядывая на Емельянова.

– Наверное, вас интересует, откуда я так хорошо знаю русский язык? – поинтересовался хорват.

– Ну, да… Откуда?

– Я – кадровый военный. В молодости, еще при маршале Тито, я учился в Москве два года в военном училище. И вот не забыл еще язык. Помню, еще марксизм-ленинизм на «отлично» сдал. Смешно теперь… Кому это нужно? – Он уселся на прежнее место, пододвинул к себе несколько листков бумаги, достал из нагрудного кармана мундира авторучку: – Ну ладно, а теперь к делу…

Дима откинулся на спинку дивана и насторожился.

– Что?

– Вы действительно русский?

– Да.

– Вы сражались на стороне боснийских сербов… Я это знаю. По убеждению? Или потому, что они вам платили деньги?

Емельянов на секунду задумался, какой же ответ может показаться более подходящим в его положении, и наконец решил, что второе – лучше.

– За деньги.

Хорват понимающе улыбнулся.

– Сколько они вам платили?

Емельянов назвал сумму, оговоренную в контракте, разумеется, не вспоминая о той тысяче марок премиальных, которыми он был награжден за разведрейд.

– Мало, мало, – покачал головой офицер. – Что, у сербов так мало денег?

– Не знаю, не спрашивал, – ответил Емельянов.

– А документы у вас есть?

– Вообще-то были. Но сейчас нет.

– Где же они?

– Остались в лагере…

– А, это бывшая туристическая база «Златна гора»? – оживился хорват. – А непосредственным вашим командиром был, если не ошибаюсь, И во Стойкович?

«И откуда он об этом знает?» – подумал Дима, однако контрразведчик, словно бы прочитав его мысль, тут же поспешил объяснить:

– Мы когда-то служили вместе с ним. Толковый командир, грамотный офицер – ничего не могу сказать. Служили с ним вместе, да только вот потом пути наши, как вы сами понимаете, разошлись. И круто разошлись… Стало быть, документы там? – еще раз спросил он и, не дождавшись ответа, махнул рукой: – Впрочем, я вам верю. А много ли еще русских наемников воюет на стороне сербов?

– Не знаю, не считал.

– Ну, не хотите говорить – ваше дело. Кстати, на нашей стороне тоже воюют наемники из России. Забавно, правда? Вы не знали об этом?

– Не знал.

– Точней, – поправился хорват, – не из России, а с Украины. С Западной Украины, в основном униаты. И, поверьте мне, платят им куда больше, чем вам.

«К чему это он клонит? – подумал Емельянов. – Что, хочет перевербовать?»

Хорват, постучав ручкой по полированной поверхности стола, придвинул стул ближе и сказал:

– А теперь формальности. Фамилия?

– Емельянов.

– Имя?

– Дмитрий.

Хорват быстро записывал слова пленника.

– У вас, в России, есть еще и отчество.

– Валерьевич.

– Хорошо. Год рождения?

– Одна тысяча девятьсот шестьдесят пятый, – медленно произнес Емельянов.

– Профессия?

Дима криво ухмыльнулся.

– Наемный солдат.

– Сколько времени воюете на стороне сербов? И когда…

Хорват не успел закончить фразу – в дверь осторожно постучали.

– Да-да! – офицер с готовностью встал и поспешил к двери.

Он первый протянул руку вошедшему – низенькому полному лысоватому человеку в очках в тонкой металлической оправе и белом медицинском халате.

Они негромко перекинулись парой фраз на сербохорватском, так что Емельянов ничего не расслышал, и врач подошел к пленнику.

– Ну что, батенька, довоевались? – спросил он тоже на русском языке, и без всякого акцента.

Емельянов даже вздрогнул от удивления:

– Вы русский?

Врач кивнул.

– Русский. А что же вы думаете, что сюда только пострелять едут?

Емельянов пожал плечами и тут же поморщился от боли – доктор приступил к ощупыванию ребер.

– Рентген вам надо сделать, – сказал врач, обращаясь к Емельянову.

– Это срочно? – вмешался хорват.

– В принципе, нет. Однако надо выбирать – или лечить, или не лечить, – ответил доктор и добавил: – Вы хотите его допрашивать больного или здорового?

– Лечить-лечить, – согласился офицер.

– Тогда давайте его в госпиталь, – сказал врач и обернулся к Емельянову: – Вам просто повезло, батенька, здесь есть очень неплохой госпиталь, оборудованный по последнему слову европейской техники.

Дима кисло улыбнулся – кому-то его жизнь и здоровье нужны, раз его собираются лечить в передовом госпитале. А ведь вполне могли оставить и без элементарной повязки.

Теперь он почувствовал, как устал за последние дни и за последние месяцы, теперь неожиданно нахлынуло полнейшее безразличие – делайте, что хотите, только поскорее оставьте в покое.

Врач еще о чем-то пошептался с контрразведчиком и покинул кабинет, а хорват подошел к Емельянову:

– Тебя сейчас переведут в госпиталь – это совсем недалеко, в соседнем здании, – он почему-то перешел с пленником на «ты».

– Спасибо…

Офицер внимательно посмотрел на наемника.

– Я надеюсь, что ты по достоинству оценишь то внимание, которое тебе уделяют. Хотя, боюсь, ты его и не заслуживаешь, – многозначительно добавил хорват.

Он развернулся и стремительно покинул кабинет, в который тотчас из коридора вошел солдат с автоматом.

– Сидеть, – хмуро приказал он Емельянову.

Солдат демонстративно снял с плеча автомат и повесил его на грудь. Потом достал пачку сигарет, чем вызвал приступ зависти у Димы, и закурил. Русскому смертельно захотелось курить, но просить у этого мрачного типа, не спускающего с него глаз, он не стал. Хотя даже под ложечкой засосало от желания затянуться. Но он справился с собой.

Примерно через полчаса раздался телефонный звонок. Солдат снял трубку и коротко кивнул: «Хорошо».

– Иди вперед, – сказал он пленному, – и не рыпайся. В госпиталь его еще – надо же! Вы, проклятые вероотступники, и кладбища недостойны.

Солдат упер ствол Емельянову в спину и командовал, куда идти, куда поворачивать. Снова через двор, потом направо мимо легковых автомобилей, припаркованных в ряд, и стоящих возле них военных.

Дима на всякий случай старался запомнить расположение зданий и того, что устроено внутри них. Наконец они подошли к трехэтажному зданию, поднялись на второй этаж. Здесь все было на удивление чисто, словно только что после ремонта.

Русский доктор встретил их в коридоре и провел Емельянова в рентгеновский кабинет. Охранник на время избавил Диму от своего присутствия.

– Откуда ты, земляк? – спросил доктор наемника, когда тот встал в кабину шикарного рентгеновского аппарата, которая могла стать и горизонтальной.

– Из Москвы…

– Ого! Действительно земляк. И где ты там жил?

– В Черемушках…

– Ну и тесен мир. На одной ветке метро!

– А ты? – поинтересовался Дима.

– В Теплом Стане.

Врач нажал какие-то кнопки и попросил раненого не дышать. Когда же дышать стало можно, Дима попытался удовлетворить свое любопытство.

– Земляк, хоть ты мне скажи, где я нахожусь? Что это за город?

– Это город Фоча. А ты разве не знал? – удивленно ответил врач.

– Далеко здесь до границы?

– Не очень. До Черногории километров пятнадцать и до позиций твоих четников сейчас примерно столько же.

– Что со мной будут делать?

– Лечить. По крайней мере, мне отдано именно такое распоряжение.

– А что мне помешает сбежать отсюда? – спросил один москвич другого, по иронии судьбы служащего противной стороне.

– Неужели не набегался, парень? Дай хоть подлечу тебя. Сейчас ты далеко не уйдешь. Выходи, одевайся.

– Что там у меня?

Дима, кряхтя, стал натягивать майку.

– Ничего страшного. Перелом только одного ребра. У тебя раньше был перелом ребра?

– Да.

– А теперь, видимо, пошла трещина по старому следу.

– Это плохо?

– Понадобится чуть больше времени на срастание, но все заживет. Кости у тебя, кажется, крепкие. А на ключицу я тебе кольца надену. Здесь тоже пустяки. Скоро сможешь автомат держать, – врач улыбнулся. – Хотя, конечно, лучше ехал бы ты домой.

– Спасибо за совет, я подумаю.

– Сейчас тебя отведут в палату. Отдохни там. А попозже я тебе обработаю переломы.

– Спасибо.

Доктор вывел пленного в коридор и сказал что-то проходившей там медсестре почему-то на немецком языке. Та повела Диму, хмурый охранник последовал за ними.

Это оказалась просто шикарная больничная палата, уставленная какими-то – по большей части, видимо, электронными приборами неизвестного Емельянову назначения. Но главное, что там были мягкие кровати, застеленные чистым бельем, а за полупрозрачной перегородкой – душ и умывальник.

Охранник тоже вошел в палату и сразу уселся на стул. Не обращая на него внимания, медсестра улыбнулась Диме, подала ему чистый халат и пижаму и сказала:

– Битте, герр официр.

Дима понял, что попал в госпиталь для офицерского состава. За что же такая честь? Что им от него надо?

Приняв душ, он с удовольствием лег в кровать. Охранник с автоматом смотрел на него с нескрываемой ненавистью.

Дима и не заметил, как мягкая подушка, тишина и чистое белье сделали свое дело…

Но его очень скоро разбудил доктор.

– Я что, заснул? – Емельянов растерянно озирался по сторонам.

– Похоже на то. Вставай быстрее. Через час надо тебя представить капитану Новаку починенным.

– Кто такой Новак?

– Контрразведчик. Тот самый офицер, который тебя допрашивал. Редкая сволочь, между прочим… Ты еще убедишься в этом, – врач о чем-то задумался, оглянулся на охранника и снова поторопил: – Ладно, давай быстрей…

Емельянов оделся и прошел в кабинет.

Когда врач закончил фиксацию, пленный спросил:

– Ну как, бежать можно?

– Можно, можно, – ответил доктор. – Вот когда все зарастет, тогда действительно можно.

Емельянов аккуратно ощупал больной бок – тугая повязка крепко стягивала всю грудную клетку. Это немного затрудняло дыхание, но зато острой боли в ребрах почти не чувствовалось.

Доктор проводил Емельянова к Новаку. По пути он сдержанно ответил только на один вопрос Емельянова.

– А много здесь русских?

– Ну, не столько, конечно, сколько у сербов, однако хватает. Больше из бывшего СССР – из Прибалтики, например, несколько человек, из Львова десятка два. Есть еще наемники – итальянцы, австрийцы… Ничего – нормальные ребята, хорошо воюют, никто на них не жалуется.

Более подробно врач распространяться не стал. Сзади неотступно следовал охранник с автоматом наперевес.

Врач распахнул дверь и доложил:

– Господин капитан, все ваши распоряжения выполнены!

Новак в это время маникюрной пилочкой обрабатывал себе ногти.

– Хорошо. Спасибо. Можете быть свободны, – и сделал приглашающий жест Емельянову. – Садитесь.

Дима сел на продавленный диван.

– Я человек открытый, – начал Новак, – и не люблю ходить вокруг да около. Меня на самом деле не интересует, сколько у Радована Караджича русских, сколько им платят, отошли ли танковые части четников за двадцатикилометровую зону. Думаю, что после провокаций в Сараево генерала Младича и его войско ждут большие неприятности… Сербы умудрились восстановить против себя весь Запад, и не только его… Будут новые бомбардировки НАТО, – пообещал усташ. – И, думаю, как человек неглупый вы догадываетесь, чем это может завершиться для ваших недавних работодателей…

– Чем же? – поинтересовался Емельянов, вспомнив слова Ивицы Стойковича.

– НАТО разгромит основные силы сербов, после чего мы в союзе с босняками двинемся на них и довершим начатое… Уже сейчас идет наступление на Младича под прикрытием натовской авиации. Я бы на вашем месте, что называется, ловил момент, – мерзко улыбнулся офицер контрразведки.

Дима вопросительно посмотрел на Новака.

– Что же вам надо?

– Меня интересуют в первую очередь сведения, касающиеся расположения войск четников, их численность, количество танков и предполагаемые операции. А за это я могу предложить тебе весьма выгодные условия перехода на нашу сторону.

– И это все? – растерянно спросил Емельянов.

– Разве недостаточно?

Дима передернул плечами.

– Ну, не знаю. Вы платите больше, это понятно. А у меня, значит, никаких принципов. И вы, пользуясь моментом, решили купить меня, да?!

– Ну какие у тебя принципы и что тебе лично до наших балканских проблем? Ты же наемник. Воевать – это твоя работа, а хорошая работа должна хорошо оплачиваться. Я предлагаю тебе трансфер. Как если бы ты был профессиональным футболистом. Просто другой клуб.

«Перейти к хорватам? – подумал Дима, и в сознании услужливо завертелась фраза, уже слышанная им: „Наемник сражается на стороне тех, кто больше и регулярней платит…“ – Почему бы и нет?!»

Чернышев говорил о «православном деле», но это только слова, сотрясание воздуха. На самом деле он и в церковь-то никогда не ходил. А Дмитрий? Для чего он спасся от колонии строгого режима, от постоянного риска быть убитым урками в России? Для постоянного риска быть убитым в этих боснийских горах?

Но, с другой стороны, ведь этот хорват считает его, Емельянова, проституткой, которую может перекупить кто угодно. А вдруг завтра мусульмане предложат еще больше?

Можно, пока переломы заживают, подумать, только надо быть очень осторожным – глаза у этого типа больно хитрые.

– По поводу расположения сербских частей нас никто особенно в это не посвящал. Видимо, именно потому, что мы наемники. А по поводу перехода на вашу сторону я не хочу пока ничего говорить. Да и боец из меня сейчас никудышный… – Емельянов указал на свою ключицу.

– Сколько ты получал у сербов? – повторил свой вопрос офицер.

– Я уже говорил…

– Я готов предложить тебе больше.

– Сколько?

– Две с половиной тысячи марок и плюс доплаты за особо важные задания.

^«По всей видимости, они только религией и отличаются, – подумал Емельянов, – а врут одинаково безбожно. По крайней мере, сербы и десятой доли того, что обещали, не заплатили. Хотя обещают по-прежнему…»

Как бы то ни было, но Емельянов решил одно: надо тянуть время.

– Мне надо подумать. Мне только непонятно, почему я вас так интересую.

– Это объяснить нетрудно. На твоем счету несколько весьма примечательных подвигов, которые нам очень дорого стоили. Ты работаешь очень профессионально.

– А что вам такое известно?

– Кое-что известно. По крайней мере, на твой счет в отрядах, непосредственно контактирующих с сербами, имеются специальные инструкции.

Дима даже улыбнулся.

– Я обязательно подумаю. Соглашаться не подумав, просто глупо, однако отказаться – опасно для жизни. Да?

Новак одобрительно кивнул и сказал:

– Я полагаю, тебя устроило то медицинское обслуживание, которое было обещано. Однако пока ты думаешь, подобных условий я тебе предложить не могу и вынужден отправить обратно в камеру. До окончательного ответа, естественно.

– Как скажете…

Новак отдал приказ солдату с автоматом, который молча сидел на стуле с прежним недовольным видом.

– Марко, проводи его.

Хорват тяжело встал со стула, со свирепым выражением на лице подошел к Емельянову и профессиональным движением одел на русского наемника наручники.

– Пошел! – массивный кулак хорвата опустился на спину Емельянова.

Дима заскрипел зубами, сдерживая желание развернуться и врезать тому в челюсть.

Путь до прежней камеры в здании, похожем на склад, прошел без происшествий. Хорват наверняка решился как-то унизить русского наемника, и лишь когда снимал с Дмитрия наручники, попытался провести эту процедуру побольнее.

К большому сожалению Емельянова, в камере ничего не изменилось – все те же матрасы на полу, неподвижно спящие пленники. Только вместо запаха хлорки в помещении стоял какой-то странный запах.

Емельянов принюхался, начиная подозревать тут что-то неладное. Пахло не сыростью, не потом, не вонючими носками. Запах был сладковатый, удушливый, от него тошнота подкатывала к горлу…

Дмитрий приблизился к одному пленному и осторожно, чтобы не потревожить спящего, приподнял край одеяла… и вздрогнул – в постели лежал разлагающийся труп.

Лицо мертвеца уже посинело, опухло и было похоже на грязный, вывалянный в грязи мяч. Белки глаз, напоминавшие сваренные вкрутую яйца, блестели в темноте. Едва только Дима тронул одеяло, которым было накрыто тело, смрад стал еще сильнее, и он поспешно отошел в другой конец помещения.

– Боже мой… – тихо произнес он, присев на свой матрас.

Мутным взглядом он обвел остальных. Взглянул в окошко на занимающийся рассвет. И понял, что его привели в другую камеру. И тут все умерли. И он будет в этой страшной комнате один, среди разлагающихся трупов. Пока не подохнет тут сам. Или пока не согласится на предложение Новака.

Емельянов почувствовал, что сознание оставляет его; он подбежал к двери, забарабанил кулаком.

– Здесь все умерли! – заорал он что было мочи. – Здесь уже гниют трупы!

За дверью послышался звук шагов подходящего человека. Емельянов снова стал орать:

– Трупы! Здесь все трупы!

– Не все, – ответил знакомый голос охранника. – Вот когда и ты там будешь лежать и вонять, тогда будут действительно все. А пока – приятного отдыха. Эти ребята уже три дня без общения лежат, так что они будут очень рады твоей компании.

И Дима отошел от двери, поняв, что бесполезно что-то доказывать.

Сладкий смрадный запах сжимал горло, душил. Дима почувствовал, если он сейчас же не глотнет свежего воздуха, то просто умрет…

Но он взял себя в руки и посмотрел на зарешеченное окно. Он понял: надо устроить тут вентиляцию и как-нибудь открыть защелку на окне.

После долгих и мучительных усилий он сумел просунуть пальцы и добраться до защелки, чуть не вырвав ее с «мясом», и рывком открыть окно.

Рама открывалась внутрь, но решетка не давала возможности распахнуть окно настежь, однако и той маленькой щели, которая получилась, было достаточно, чтобы прийти в себя…

Емельянов не помнил, как, надышавшись, добрался до матраса, не помнил, как заснул…

Когда он проснулся, то увидел входившего охранника; одной рукой он вез за собой тележку, а другой брезгливо зажимал нос.

– Сука… – только и смог сказать Емельянов, наконец сообразив, что это ему принесли обед.

Почти минуту он неотрывно смотрел на тарелку, словно для собаки поставленную на пол. Тут ему стало казаться, что этот ужасный запах идет не от разлагающихся трупов, а от тарелки с едой. Он вскочил на ноги, схватил тарелку и с размаху запустил ею в закрытую дверь.

Дверь распахнулась, и на пороге появился хорват. Он флегматично пожал плечами, убрал разбросанное Емельяновым и небрежно вытер тряпкой дверь. Его слишком спокойный вид, казалось, говорил – «если бы не приказ, то я бы на тебя даже баланду не тратил».

К вечеру принесли ужин.

На звук гремящей посуды на Этот раз никто не отозвался, и только ближе к ночи, когда Емельянов уже задремал, пришел все тот же охранник и, критически оглядев помещение, поманил пленника пальцем.

Замкнув ему руки за спиной железными браслетами, он повел Емельянова по уже знакомым коридорам во двор, по знакомой дорожке, усыпанной щебенкой, – в соседнее здание, на второй этаж, где находился кабинет капитана контрразведки Новака.

– Как отдохнул? – хмуро поинтересовался Новак, как только Емельянова привели в кабинет.

– Нормально, – спокойно ответил Дима.

– А кормили как?

– Тоже нормально.

– В таком случае я надеюсь, что у тебя было достаточно времени, чтобы подумать. Мне нет смысла тебе угрожать – ты умный человек и понимаешь, что с тобой будет, если ты не согласишься. Кстати, предупреждаю, что слукавить тебе не удастся – в любом случае стопроцентного доверия к тебе не будет…

Емельянов молчал. Новак повернулся к окну и, глядя в него, заявил:

– Должен поставить тебя в известность, что действие Женевской конвенции о военнопленных на наемников не распространяется. Здесь идет война без правил, и не просто война – а гражданская. И я могу сделать с тобой, что захочу. Если ты не согласишься, то умрешь медленной, мучительной смертью и перед этим вообще пожалеешь, что родился на свет. Так что думай, и думай хорошо. И не забывай про две с половиной тысячи, предложение по-прежнему в силе. – Новак улыбнулся. – Даже треть этой суммы тебе и не снилось получить у Радована Караджича.

Емельянов помолчал немного, словно подбирая слова для ответа, а потом сказал:

– Я ранен.

Новак, почувствовав, что Емельянов готов согласиться, улыбнулся и сказал:

– Я разговаривал с врачом. Он сказал, что через две недели можно будет снять все повязки. После этого около двух недель немного поограничивать себя в нагрузках… Я думаю, что война за это время не закончится.

Емельянов согласно кивал, придумывая сам для себя объяснения, почему он хочет отказаться от этого предложения, изложенного в достаточно ультимативной форме.

Он сильно привязался к сербам? Нет. Его не устраивает зарплата, предложенная хорватами? Наоборот, более чем устраивает.

В дверь вежливо постучали и в комнату вошла… Наемник оторопел: это была та самая девушка, которую он спас после налета на какой-то город от своих сослуживцев, – Злата, кажется.

Емельянов, который часами мог сидеть в ледяной воде, который был способен отжаться неимоверное количество раз, который не терял равновесия, пять часов стоя на одной ноге, который мог переносить этот ужасный трупный запах, в конце концов вдруг почувствовал, что у него так застучало сердце и закружилась голова, что он едва не свалился со стула… Он поспешно отвел от нее глаза, чтобы не показать хорватам свое смущение.

Девушка заинтересованно посмотрела на Диму. Несколько секунд она вспоминала, легкая тень недоумения пробежала по ее лицу, но, ничем не выдав свои чувства, она тоже отвернулась от него.