Текст книги "Последний бросок на запад"

Глава 4

На базу Емельянов и Кабанчик вернулись только к утру – выглядели они предельно уставшими.

– Ну-ну… – только и сказал Ивица, заметив бредущих по заснеженному двору рейнджеров. – Так я и знал, что устроите рукопашную. Странно, что живые…

Дима глупо улыбнулся – разговаривать просто не было сил.

– Ага… Батарея уничтожена…

– Вы будете представлены к награде, – неожиданно холодным, металлическим голосом произнес серб. – Но здесь командую я! И впредь никакой самодеятельности! Советую это запомнить!

Емельянов попытался изобразить раскаяние.

– Ладно, идите отдыхайте, – смилостивился Ивица.

Емельянов прошел в свою комнату. Чернышев спал на кровати, укрывшись дополнительно Диминым одеялом – в комнате было немногим теплей, чем во дворе.

– Вернулся? – открыв один глаз, спросил он. – Эй! Эй! Ты что делаешь?! Мне же холодно!

Но Емельянов молча продолжал стягивать с него одеяло.

– Ладно, – миролюбиво сказал Чернышев, поднимаясь. – Мне все равно вставать пора… Хочешь, возьми мое одеяло.

– Давай, – кивнул Емельянов. – А пожрать есть что?

– В шкафу ужин. Для тебя старался: две порции! Разогрей на печке.

– Кормилец ты мой. Что бы я без тебя делал? – улыбнулся Емельянов.

Разминая ноги, натертые сапогами, Дима расположился на кровати, закончив трапезу.

– Ладно, – сказал он, – пора поспать минуток восемьсот – девятьсот…

Встреча Нового года прошла незаметно. За два месяца суровый быт войны затянул русских наемников. С потеплением вечно мокрая обувь беспокоила больше, чем бои с противником.

Вечерело. Емельянов сидел на стуле в гостиной, вытянув ноги к печке-«буржуйке». Пытаясь не обращать внимание на пронизывающий спину холод, он тряпочкой полировал приклад своего автомата, поставив его между ног стволом вниз.

– Тебе еще не надоело? – наконец-то спросил Горожанко, который пытался читать, разбирая через два слова сербскую газету. Он уже час наблюдал за работой товарища, снисходительно улыбаясь.

– А что? Полезное занятие, – невозмутимо ответил Емельянов, любовно поглаживая свое оружие.

– Чем полезное?

– Нервы успокаивает…

– Ну-ну.

В комнате вновь воцарилось молчание, прерываемое разве что треском дров в печке. Весело плясали язычки пламени в «буржуйке»; за дверью завывал ветер, а в стекло били мелкие капли моросящего дождя со снегом.

«Чертова погода, чертова турбаза, чертова война!» – в очередной раз подумал Дима.

Нам часто в фильмах и книгах показывают войну как нечто героическое и романтическое. На самом деле война – это страшная и нудная каждодневная работа; редко приходится атаковать, редко приходится забрасывать вражеские блиндажи лимонками, – тем более тут, в бывшей Югославии, на затянувшейся, всем надоевшей войне.

Сербы считали спорные территории исконно своими землями, а босняков и хорватов – оккупантами; те, в свою очередь, столь же справедливо считали оккупантами сербов. Запад поддерживал католический Загреб. Босняки-мусульмане считали оккупантами и хорватов, и сербов, однако по политическим соображениям в последнее время все больше и больше тяготели к хорватам…

Ни Емельянов, ни Чернышев не вдавались в хитросплетения большой балканской политики. И хотя Чернышев при каждом удобном случае говорил, что воюет не столько ради денег, сколько за идею, это были не более чем пустые слова.

Для Емельянова и его армейского товарища война в экс-Югославии была прежде всего чередой страшной неустроенности, неудобств – то не было воды, то не было света. В одном отбитом у мусульман поселке они поживились шерстяными одеялами и слишком поздно обнаружили, что одеяла полны клопов.

– Ничего, им тоже надо кушать, – шутил Вадим. – Мы их потом в Россию привезем – как сувенир с войны…

Но легче от этих шуток не становилось…

Правда, нельзя было сказать, чтобы Дмитрий сильно сожалел о своем решении приехать сюда. Как бы там ни было, а здесь он на свободе. Его привыкший к нагрузкам организм без труда справлялся с трудностями военного времени. Жить, в общем, было можно. Правда, можно и быть убитым, но это, как заметил Кабанчик, – «одна из небольших издержек нашей профессии».

Во время отдыха наемник с удовольствием подсчитывал ту прибыль, которую он должен был получить в виде процентов от вложенных в «Парекс-банк» денег за продажу краденой «бээмвухи». Переводя бундесмарки, которыми здесь платили, в доллары, а доллары – в те удовольствия, которым он может предаться в какой-нибудь мирной стране, он испытывал чувство блаженства.

Еще полгодика – и можно будет уехать туда, где его никто не станет искать, где нет страшной Бутырки, столыпинских вагонов и всего этого российского идиотизма…

– Слушай, – обратился он к сидящему напротив Бирюку, – а чем ты собираешься потом заниматься?

Бирюк посмотрел на него задумчивым взглядом. Емельянов подождал несколько минут, затем, сообразив, что в ближайшие два-три часа ответа от него не дождешься, задал тот же вопрос Андрею Горожанко.

– А я собираюсь поездить по Европе, – мечтательно вздохнул Андрей. – Германия, Франция, Испания… Потом по Африке, в Израиль, в Арабские Эмираты… Ты представляешь, как славно потом будет разложить на столе привезенные фотографии: и здесь я был, и там я был…

Многие именно для этого и путешествуют – чтобы потом показывать знакомым и незнакомым фотографии и слайды: вот тут я был, и тут, и тут тоже…

В этот момент дверь взвизгнула, по всей видимости, собираясь отвалится, но потом, передумав, распахнулась, повиснув на единственной петле.

Вошедший Ивица выругался и, придерживая дверь снизу ногой, привел ее в вертикальное положение и захлопнул.

– Ну как настроение? – спросил командир, обращаясь ко всем присутствующим.

Бирюк, хлопая ресницами, еще больше задумался, что бы ответить. Чернышев с усмешкой уставился на Стойковича, не снимая ног со стола. Горожанко поскреб свой подбородок, заросший редкой светлой щетиной, видимо, завидуя капитану, владельцу такой роскошной черной бороды.

Пятеро сербов, которые сидели в углу, прервали свою игру в карты.

– Настроение бы значительно улучшилось, если бы кто-нибудь выключил этот поганый мокрый снег, – хмуро заметил Емельянов.

Ивица хмыкнул в усы и подошел поближе к «буржуйке». Протянув руки к теплу, он сказал:

– По мнению синоптиков, завтра погода улучшится. Это нам на руку. Если бы не НАТО…

– А что НАТО? – спросил Дмитрий.

– Ну, политическая погода куда хуже… Сейчас НАТО пуще прежнего лижет задницу хорватским усташам, хрен в глотку большой и толстый, – Ивица тяжело вздохнул. – Генералу Младичу и Караджичу натовцы направили письмо – мол, отведите тяжелую технику от Сараево, там будет демилитаризованная зона. Эти негодяи командуют нами на нашей же земле, – Ивица поджал губы, с которых вот-вот готово было слететь очередное ругательство. – У нас в районе Сараево триста танков. Если мы их не отведем, то…

– То что?

– В Адриатике – огромный флот НАТО, авианосец «Джордж Вашингтон» и много всего остального. Если раньше мы с тремя сотнями устаревших русских танков Т-72 могли чувствовать себя хозяевами ситуации, то теперь силы изменились. Мусульмане, босняки, стало быть, диктуют нам условия, притом загодя неприемлемые. Наш генерал Младич их, конечно же, не может принять. Тогда босняки вступают в кратковременный союз с хорватами, хотя и они, как вы знаете сами, друг друга терпеть не могут. Мусульмане ждут, пока нас не разгромят натовцы, а затем перейдут в наступление. У американцев, немцев, голландцев и французов – авиация, а у нас ее нет. И бороться с ней нечем. Есть разве что несколько устаревших радиолокационных установок – в Горажде, Пале. В случае ракетно-бомбового удара они в первую очередь будут разгромлены. Ну а потом хорваты, уже поделившие с Белградом и босняками сферы влияния, просто сотрут нас в порошок… Одного не могу понять, – серб неприязненно взглянул на русских наемников, – почему молчит Россия?! Ведь Россия, насколько я понимаю, по-прежнему считает себя великой державой. И у нее могут быть свои особые интересы на Балканах. А что мы имеем, – он неожиданно выпрямился и нервно заходил по комнате, – мы имеем только небольшую помощь топливом и техникой, и то нелегально… Почему молчит ваш президент? – завелся Ивица. – Почему ваш министр иностранных дел до сих пор не сделал ничего для нас? А ведь вы, русские, называете нас православными братьями… Или вы так же, как и те, на Западе, – губы серба презрительно скривились, – считаете, что эта земля – не наша?.. – немного помолчав, он успокоился и продолжил: – Если так дальше будет продолжаться, у нас ничего иного не останется, как перейти пусть в последнее, но решающее наступление… Или пан, или пропал. Если предаст сербский президент Милошевич, то иного выхода нет. Только что говорил с нашим полковником – он прибыл из Пале, резиденции Караджича. Там просто уверены в самом худшем исходе…

Чернышев с любопытством посмотрел на сербского офицера и снял со стола ноги. Положение боснийских сербов, а вместе с ними и русских наемников, становилось просто отвратительным.

– Ладно, хватит о политике… В двадцати километрах на запад находится небольшой городок, – сказал Ивица. – В нем недавно расположилась рота усташей, – Ивица поднялся, прошелся по комнате и вновь уселся на свое место.

– И что? – спросил Емельянов, который всегда предпочитал реальное дело бесплодным разговорам о политике.

– Нам надо занять этот город. Хотя бы на время, чтобы показать натовцам – нас не запугаешь.

Чернышев встал со стула.

– Потом город наш?

Незадолго до отъезда из Риги он с хищным удовольствием читал о Суворове и его чудо-богатырях, которым великий полководец давал города на разграбление, как, например, предместье Варшавы Прагу в 1793 году, когда чудо-богатыри вырезали более десяти тысяч мирных жителей, разграбили все, что можно, и изнасиловали все, что движется. Бывший омоновец рассчитывал, что сербы позволят и тут продолжить историческую традицию.

Вопросительно посмотрев на офицера, Вадим поинтересовался еще раз:

– Потом город будет наш?.. Ну хоть на три, хоть на два дня… Хоть на день…

– Потом город будет наш, – делая ударение на последнем слове, ответил Ивица. – Наш, а не ваш. Ваш город – Москва.

– Когда выступаем?

– Выступаем в три часа ночи. Путь недолгий, поэтому брать с собой только самое необходимое – оружие и максимум боеприпасов…

Стойкович привычным движением погладил свою черную, с проседью, бороду.

– Так что советую всем пораньше лечь спать.

За окнами снег перешел в дождь, а затем и в град.

«Неприятно будет выступать по такой погоде», – подумал Емельянов, представляя, как вымокнут они на этот раз.

Ивица, взглянув в окно, оптимистично заметил:

– Это ненадолго. Думаю, что к ночи все стихнет…

Ночью дождь в самом деле прекратился. К утру слегка подморозило, отчего земля покрылась твердой коркой льда. В резиновой обуви было скользко, впрочем, как и в любой другой. Впору было нацеплять на сапоги металлические «кошки», но где их взять?

– Ну и погодка, мерзость, – обратился Емельянов к своему другу.

Чернышев согласно кивнул головой. В это время Стойкович объявил:

– Впереди идет проводник Пантелич, за ним Емельянов, Чернышев и Бирюк. Это головной отряд. Следом остальные. И в темпе, в темпе!

Чернышев недовольно поморщился.

– Ну вот, снова мы впереди, – возмутился рижанин. – Почему бы для разнообразия ему не послать вперед одних сербов?

– Сербы воюют за идею, – ответил ему Емельянов, – а мы – за деньги.

– Я воюю не ради денег! – возразил Вадим. – Я помогаю православным братьям!

– A-а, ну да, я просто забыл, – улыбнулся Емельянов. – Извини…

– Разговоры! – послышался сзади голос Ивицы.

Наемники замолкли. Хотя их иногда и возмущало несколько пренебрежительное отношение к ним Стойковича, они не могли не отдавать должное тому, что Ивица действительно был толковым командиром. За время совместной службы наемники не раз убеждались в его полководческом таланте.

И можно было его понять – русские были хорошими воинами и должны отрабатывать деньги. Своих же стоило иногда и поберечь.

Полная луна выглянула из-за туч и повисла над головой. Ее свет отражался на покрытом льдом снегу, и причудливые изломанные тени воинов то появлялись, то исчезали в обрывах и трещинах.

На этот раз они тащили с собой три гвардейских миномета.

Постоянные спуски и подъемы очень быстро изматывали людей, и поэтому в пять часов Ивица Стойкович приказал сделать привал.

– Отдых пятнадцать минут, – распорядился он. – Потом в темпе идем дальше. К шести мы должны быть на месте.

Бойцы с удовольствием скинули с плеч оружие и уселись, положив под себя вещмешки.

Емельянов спросил командира, подойдя к нему:

– Мы должны только выбить оттуда хорватов? Может, все-таки попробуем удержать?

– Сначала выбьем, – недовольно ответил командир. Он не любил делиться планами. – А там видно будет.

– Ясно, – сказал Дима.

«Значит, удерживать его никто не будет, – решил он. – Так, налетим, постреляем, пограбим… А затем смоемся, как разбойники с большой дороги. Тьфу…»

– Ну что он тебе сказал? – спросил Чернышев, когда Емельянов вернулся.

– Как я понял, заняв город, мы там не останемся…

– А ты что, думал там комфортно устроиться в каком-нибудь коттеджике? – с усмешкой сказал Вадим, закуривая сигарету. – Отдых на турбазе надоел?

– Хотелось бы для разнообразия и в тепле побыть. В душе помыться. Ты у нас как рижанин привык к дождям, слякоти и холоду…

– О! Ребята, смотрите, наш крутой таэквандист, готовый спать на доске с гвоздями, захотел отдохнуть где-нибудь в тепле! – громко воскликнул Вадим. Затем, уже тихо, спросил: – Что – совсем хреново?

Емельянов, снявший с себя ту пародию на сапоги, в которую он был обут, растирал голень.

– Ты не представляешь, – сказал он, – с каким удовольствием я выбил бы мозги тому идиоту, который придумал такую «подходящую» для местных условий обувь.

Чернышев с сочувствием посмотрел на приятеля.

– Будем надеяться, что подыщем у хорватов что-нибудь получше этого.

– Твоими бы устами…

Послышался приказ командира, и бойцы, вскочив на ноги, продолжили путь.

Снова петляние между сосен, многочисленные спуски и подъемы, хруст ломаемой под ногами корки льда… К месту прибыли с небольшим опозданием – в двадцать минут седьмого.

В долине в зыбком рассветном полумраке показались коричневые и красные черепичные крыши небольшого городка, того самого, в котором располагалась рота усташей, которых, по замыслу военного командования боснийских сербов, надо было оттуда выбить.

Отсюда городок выглядел тихим, мирным, как на открытке. С утра там первыми просыпаются молочники, которые на негромко урчащих трехколесных мотороллерах развозят бутылки с теплым, только что надоенным в близлежащих деревнях молоком. Потом небольшие грузовички разъезжаются во все стороны от пекарни с поддонами свежего хлеба.

Со склона горы не была заметна грязь и слякоть на мощенной булыжником главной улице, до сих пор носящей имя Иосипа Броз Тито, бессменного послевоенного лидера югославских коммунистов. Так и казалось, что вот-вот из-за поворота горной дороги появится автобус с богатыми западными туристами, приехавшими осмотреть этот красивый открыточный городок.

Никто сейчас не сказал бы, что этот город – в прифронтовой полосе.

Назвать его чисто хорватским можно было бы с натяжкой. Как объяснили Емельянову, еще недавно тут жили и сербы, и мусульмане: о последнем свидетельствовала ажурная башенка минарета. Однако теперь, видимо, ни тех, ни других в городке не осталось.

Неожиданно небо прояснилось, и выглянувшее из-за горизонта солнце кинуло косые кроваво-красные лучи на аккуратные домики, покрытые коричневой черепицей. В дальней части поселения виднелись трубы какого-то предприятия.

– Это велосипедный завод, – пояснил Стойкович, рассматривая местность в бинокль.

Все с нетерпением ждали, что он решит, какие будут конкретные указания.

– Ну а ты что предложишь, заместитель? – спросил командир у Емельянова.

– Сначала следует снять часовых. Бирюк это сделает за две минуты – он снайпер классный. Потом надо засыпать город минами. Разумеется, усташи будут отвечать. После того, когда станет ясно, где размещены огневые точки хорватов, надо заняться их ликвидацией. Через час-пол-тора город будет наш.

Ивица внимательно посмотрел на наемника.

– Голова у тебя варит, – сказал он. – Только как ты собираешься обезвреживать все пулеметные гнезда – ведь после обстрела из минометов усташи вряд ли будут открывать огонь сразу из всех стволов. Могут быть резервные.

– Рано или поздно начнут стрелять из всех, – сказал Дима. – Когда станет ясно, что и как, подберемся поближе и закидаем гранатами.

– Ну давай, бери своего Бирюка и еще пятерых снайперов. Расставь их и… – Ивица взглянул на часы, – через сорок минут начнем атаку. За это время расставим на высотах минометы.

Емельянов молча развернулся и бодрым шагом отправился выполнять приказ.

Сквозь оптический прицел Бирюк ясно видел сонное лицо хорвата. Повесив автомат рядом с собой на дереве, тот прохаживался перед большим белым зданием.

– Ну что, – спросил Бирюк, увидев, как тот сладко зевает, – не выспался?

Взяв винтовку на изготовку, снайпер поудобней устроился на раскисшем снегу между камней, прицелился, вжав щеку в полированное ложе.

Выстрел разорвал тишину, прокатился по низине, эхом вернулся от окрестных лесов. Хорват, непонимающе озираясь, суматошно вздернул затвор автомата. Не соображая, с какой стороны угрожает опасность, он бросился под навес, что-то истошно вопя.

– Бля… – сказал немногословный Бирюк, еше раз утопив спусковой крючок винтовки.

И тотчас второй раз треснул выстрел, и хорват под навесом странно подпрыгнул, качнулся назад, вскинул руки, в смертельном отчаянии хватаясь за голову. Выпустив из рук автомат, он зашатался, точно пьяный. Затем, спотыкаясь на каждом шагу, он пошел вперед, пока не упал, уткнувшись лицом в обледенелый сугроб. Снег вокруг его головы стал покрываться красными пятнами…

– Хм, впервые промазал, – отметил Бирюк и виновато посмотрел на Емельянова.

Рядом засвистели хорватские пули, и сбитая хвоя посыпалась на головы русским.

Но тут раздались мощные взрывы, потрясшие город. Местные жители с криками стали разбегаться, надеясь укрыться от мин и пуль в подвалах.

Матери в ужасе хватали детей, прижимая их к себе. Двери и окна поспешно закрывались.

Через четверть часа несколько зданий были поражены. Некоторые из них вспыхнули, но никто, конечно, не спешил их тушить. Все попрятались, моля деву Марию и всех католических святых спасти их и направить на четников небесную кару.

Ивица, с довольным видом следящий в бинокль за разрушениями, приказал подошедшему к нему Емельянову:

– Ты с остальными русскими пойдешь первым.

Около восьми утра в город вошла передовая часть сербского отряда.

Наемники короткими перебежками, прячась за стенами домов, стали приближаться к центру города – там была казарма усташей и склад боеприпасов.

Горожанко шел впереди, внимательно глядя по сторонам, делая предупредительные выстрелы по окнам.

– Осторожно! – воскликнул Дима, следовавший за ним.

Тот моментально пригнулся, спрятавшись за невысоким забором. В тот же миг раздалась автоматная очередь и со стены, возле которой он только что находился, посыпалась штукатурка, сбитая пулями.

Горожанко с невозмутимым лицом достал фанату, зубами выдернул предохранитель и бросил ее на веранду соседнего дома. Взрыв поднял в воздух снег, щепки и стекло.

– А-а-а!.. – послышался и тут же смолк чей-то крик.

Горожанко поднялся и, направив ствол автомата в ту сторону, с силой вдавил спусковой крючок.

– Достаточно! – сказал подошедший Емельянов, положив ему руку на плечо.

И, внимательно осматриваясь по сторонам, они пошли вперед мимо пылающего здания.

Плотный минометный огонь сербов не прекращался ни на минуту, накрывая то одну, то другую часть города, где могли быть хорватские солдаты.

Улица, по которой сейчас двигались наемники, была уже исковеркана многочисленными воронками.

Где-то впереди, немного правее, послышалась пулеметная очередь.

– Давай туда, – сказал Емельянов, махнув рукой шедшему следом Чернышеву.

Вадим согласно кивнул головой.

– Четники идут за нами? – спросил он.

– Да.

– Вечно они прикрываются нашими спинами…

– Ладно тебе. Давай аккуратнее, видишь тот дом?

Чернышев внимательно всмотрелся в двухэтажное строение, стоявшее невдалеке на площади. Оно было не тронуто взрывами, даже все окна были целы.

– Видишь окно, – сказал Емельянов. – Небольшое такое, на втором этаже.

– Вижу, вижу, – ответил Вадим, – оно еще открыто.

– Как ты думаешь, оттуда можно вести огонь?

Трудно было найти более подходящую позицию для пулеметного обстрела.

– Думаю, что можно…

Емельянов махнул остальным русским, показывая на дом.

– Давайте вокруг него!

Харьковчанин перемахнул через ближайший забор, собираясь подобраться к дому через сад, а Дмитрий с Вадимом пошли прямо по улице, прячась за забором.

Когда до здания оставалось метров двадцать пять – тридцать, снова раздалась пулеметная очередь. В нескольких сантиметрах от Диминой головы зацокали пули.

– Вот суки, – пробормотал он, прижимаясь к ненадежному с виду заборчику.

Слева, на проезжей части, стояла какая-то легковушка. Чернышев упал на тротуар, быстро закатился под машину, поднявшись на колени уже по ту сторону автомобиля.

Раздался звон разбиваемого автомобильного стекла, и брусчатка покрылась мелкими блестящими осколками. Через секунду кузов машины дернулся и накренился – видимо, одна из пуль пробила переднее колесо.

– Емеля, – крикнул Вадим, – давай, я прикрою!

Дима кивнул и стал ползком пробираться вперед. Добравшись до угла, он отстегнул от пояса три фанаты, положил их перед собой и стал дожидаться удобного момента.

Строчивший сверху крупнокалиберный пулемет не умолкал ни на минуту. Искореженный остов автомобиля, за которым прятался Вадим, угрожающе скрипел и дергался при каждом попадании.

Наконец дуэт очередей перешел в трио – к действию приступил Горожанко. На какой-то момент пули пёре-стали бить по автомобилю – хорватский пулемет переключился на подошедшую подмогу.

– Давай! – знаком показал Вадим.

Емельянов осторожно выдернул из гранаты чеку и, быстро поднявшись на ноги, швырнул ее, целясь в открытое окно.

Раздался взрыв, из окна полыхнуло огнем, и тут же пулемет затих.

Выждав несколько секунд, Чернышев выбежал из-за своего укрытия и быстро догнал друга, приближавшегося к дому.

– Через двери?

– Да! – ответил Дима.

Емельянов подошел к входной двери коттеджа. Прислонившись к стене, он крепко сжал в руках автомат. Чернышев, уперев приклад в плечо, нажал на спуск. В стороны посыпались щепки, замок искривился под ударами пуль и вовсе вывалился почему-то наружу.

Дима резким движением распахнул дверь и ворвался внутрь, тут же открыв огонь из своего автомата – во все стороны брызнуло стекло, полетели щепки отколотой пулями древесины.

Однако стрельба была напрасной – как выяснилось, в гостиной никого не было. Это была большая, просторная комната, посередине которой стоял мягкий кожаный диван. Напротив него высился огромный телевизор. На журнальном столике было много початых и непочатых разнокалиберных бутылок. Бренди, виски, коньяки…

Справа, за открытой дверью, виднелась кухня. Там на столе стояла включенная, судя по горящему красному огоньку индикатора, кофеварка.

Сразу против входа находилась винтовая лестница, которая вела на второй этаж. Левее были три расположенные по одной стороне двери.

Подойдя к первой, Емельянов распахнул ее ударом ноги. Это была спальня. Кровать была не застелена, на белом ковре валялась раскиданная одежда… Закрыв дверь, он посмотрел на Чернышева, который выходил из другой комнаты.

– Никого?

– Никого!

– Давай в третью, потом наверх…

В следующей комнате находилась женщина. Она была бледна, как мел, и прятала за спиной двоих детей.

Не увидя здесь никакой опасности, Емельянов аккуратно закрыл дверь и, махнув рукой Вадиму, пошел по лестнице, стараясь двигаться бесшумно.

Не успел он преодолеть и половину пути, как раздался выстрел, и над его головой просвистела пуля. Сбив деревянную дощечку, из которых был собран резной орнамент, украшавший лестницу, она застряла в перилах.

Емельянов замер. Затем отстегнул от пояса фанату и швырнул ее наверх. Через несколько секунд раздался взрыв, истерический женский вопль внизу, детский плач и грохот разбиваемого стекла – большая хрустальная люстра в гостиной на первом этаже не выдержала и упала на стол, сокрушая бутылки.

Через мгновение Емельянов был на втором этаже, судорожно сжимая в руках готовое в любой момент выстрелить оружие. Но это было уже ни к чему: комната, искореженная двумя взрывами, напоминала кровавую мясорубку. Оторванная рука валялась на кровати. Ее кисть продолжала сжимать пистолет, и Дмитрий отметил, что рука была неестественно-белой – точно из мрамора.

Тело, нашпигованное осколками, лежало в углу. Из живота вылезли кишки. Стены и даже потолок были забрызганы кровью. Пух из разорванной взрывом перины снежинками кружил по комнате, оседая на липком окровавленном теле…

– Господи… – только и сказал Чернышев, закрывая левой рукой рот, – в воздухе стоял удушливый запах горелого мяса и пороха. Бывшему омоновцу стало дурно…

Емельянов скривился и подбородком указал в сторону смежной комнаты, дверь которой была вынесена взрывной волной и валялась посередине комнаты.

Вадим взял автомат на изготовку и шагнул в дверной проем.

– Пусто! – послышался его голос. – Этот ублюдок был один.

В этот момент снизу послышался грохот и звук неумолкаемой речи.

Емельянов кубарем скатился с лестницы, готовый к бою. Но картина, которую он увидел, заставила только нервно рассмеяться – на кожаном диване восседал Горожанко, держа в одной руке чашку с кофе, в другой пульт управления телевизором. Автомат он положил себе на колени.

– Вот это да! – воскликнул наемник, поворачиваясь к Диме. – Кайф! Давненько такого не было.

– Ты бы хоть поинтересовался, кто есть в доме, прежде чем за кофе хвататься! – сердито буркнул Емельянов.

Нервная система бывшего десантника отличалась завидной тренированностью, однако после того, что он видел наверху, ему стало немного не по себе.

– Так я смотрю – дверь выломана, вас нигде не видно. Значит, вы в доме. Чего мне бояться? – беспечно ответил Горожанко, наливая кофе в чашку. – На, держи, горячий еще!

Емельянов недовольно поморщился, но кофе взял.

«Как знать, – подумал он, – может быть, этот кофе поставил варить тот хорват, который стрелял в нас и от которого теперь кровавое месиво осталось…»

Перед глазами встала та же картина – кровь, неестественно белая, точно мраморная, рука, обрубок туловища, который казался таким маленьким…

«Ладно, нечего тут сопли распускать, – попытался успокоить себя Емельянов, – все-таки я знал, куда шел… Тут война».

– А ты будешь? – спросил он у Вадима, который спустился вслед за ним.

Чернышев недоуменно уставился на предложенный напиток. Затем схватился за живот и, громко ойкнув, скрылся за дверью туалета.

– Что с ним? – удивленно спросил Андрей.

Емельянов неопределенно махнул рукой.

– Да там мужика, который из пулемета стрелял, на куски разорвало… Неприятное зрелище… А у Вадима по жизни желудок слабый, все время мучается…

Истошный женский вопль заставил мужчин обернуться. Из комнаты выскочила женщина и бросилась наверх. Там вопль затих. Она все увидела…

– Пошли отсюда, – негромко сказал Горожанко.

Одно дело – лицом к лицу встретиться с вооруженным врагом. Совсем другое – с убитой горем женщиной.

Дождавшись Чернышева, они вышли на улицу, где увидели своих сербов.

– Вы что там делали? – спросил Ивица Стойкович, подозрительно глядя на полупустые вещмешки у них за спинами.

– Да там один придурок с пулеметом спрятался, – невозмутимо ответил Емельянов.

– A-а, ну пошли тогда с нами! – сказал командир.

И они двинулись в направлении центральной площади, откуда доносились автоматные очереди.

Городок, в принципе, был уже взят. Большая часть хорватского отряда, видя превосходящие силы сербов, отступила. Только отставшие вели упорное сопротивление, предпочитая смерть сербскому плену. Однако четники довольно быстро и грамотно гасили эти огневые точки.

В этом случае здание, как правило, закидывалось фанатами, а потом туда врывались сербы и расстреливали всех оставшихся в живых.

Правда, на центральной площади еще шел бой.

В трехэтажном строении из красного кирпича засело несколько хорватов, которые, используя преимущество своего укрытия, вели обстрел всех подступов к главной площади городка.

Ивица, моментально оценив обстановку, схватился за коротковолновый передатчик.

– Вуйович! – скомандовал он одному из минометчиков, засевших на господствующей высоте. – В центре красное здание с хорватским флагом видишь? Раздави его!

Ухнул взрыв – через несколько секунд крыша дома занялась ярким пламенем.

Емельянов ворвался в одно из примыкавших к площади зданий. Вбежав по лестнице на второй этаж, он прикладом автомата выбил чудом уцелевшее стекло в окне.

Заняв позицию, он твердо уперся ногами в паркет. Подняв оружие, направил его в сторону красного строения. Вот в одном из окон что-то сверкнуло. Дима прицелился и нажал на спуск.

Привычно толкнула в плечо отдача. Он не прекращал коротких очередей до того момента, пока не кончились в рожке патроны.

Когда это произошло, он не спеша поменял магазин, достал из кармана на рукаве пачку сигарет. Прикурил, щелкнув зажигалкой. Затянулся несколько раз – это был верный способ успокоиться. Затем положил дымящуюся сигарету на подоконник и, резким движением дернув затвор, выглянул из окна.

«Цок… цок…» – защелкали рядом пули.

– Суки, заметили! – сквозь зубы процедил Емельянов и, прислонившись к стене, опять взял сигарету. Сделав несколько глубоких затяжек, он положил ее на место. Вскинул автомат и повернулся к окну. Увидя противника, нажал на спуск. На этот раз не отпускал его до тех пор, пока автомат, лишенный патронов, не затих.

Поменяв рожок, он потянулся к сигарете.

– Так вот где ты!

Дима вскинул оружие в сторону голоса и едва удержал указательный палец.

– Тьфу, черт! – воскликнул он, увидев Чернышева. – Разве так можно? Еще секунда, и твой живот был бы наполнен свинцом.

– Да я, видимо, этого и не почувствовал бы… – мрачно заметил тот. – Опять язва разыгралась…

Емельянов обратил внимание, что его товарищ не просто побледнел, но даже позеленел.

– А я думал, это ты от зрелища размазанных по стене кишок расклеился…

– Это после пяти лет службы в ОМОНе? – усмехнулся Вадим, однако было понятно, что усмешка его – только маска. – Да нет, съел что-то не то.

Однако весь вид его свидетельствовал о том, что причина бледности кроется совсем в другом.