Текст книги "Правда о деле Савольты"

Автор книги: Эдуардо Мендоса

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 23 страниц)

– Какое блаженство! – воскликнул Леппринсе, стоя возле жены и раскинув руки, словно хотел обнять весь пейзаж. Мария Роса подняла лицо и посмотрела из-под шляпки, предохранявшей ее от солнца, на мужа. Прозрачный свет, просеиваясь сквозь зелень, придавал ему исступленно-восторженный вид.

– Да, это верно, – поддержал я, – мы, горожане, разучились по-настоящему ценить природу.

Но неугомонный Леппринсе не мог долго сосредоточивать внимание на одном и том же. Он вдруг тряхнул головой, прищелкнув языком, и воскликнул:

– Эй, Хавиер, хватит панегириков! Разве я не говорил, что готовлю вам сюрприз?

Он сделал знак шоферу, и тот, уже закончив приготовления к трапезе, сел за руль красного автомобиля, завел мотор и тихонько подкатил к нам.

– Садись, – велел мне Леппринсе, когда шофер остановился возле нас и вылез из машины.

– Куда поедем? – поинтересовался я.

– Никуда. Весь секрет в том, что машину поведешь ты.

Я увидел в его глазах выражение насмешки, смешанной с нежностью и невинным вызовом. Выражение, очень свойственное его глазам.

– Вы шутите? – не поверил я.

– Не трусь! В этой жизни надо все испытать. И особенно испытать острые ощущения.

Я никогда ни в чем не мог отказать Леппринсе. А потому занял место шофера в машине и стал ждать его указаний. Мария Роса, смотревшая на нас с добродушной снисходительностью, вдруг поняла, что мы затеваем.

– Эй, что вы собираетесь делать?

– Не бойся, душенька! – откликнулся Леппринсе. – Я хочу научить Хавиера водить машину.

– Но ведь он никогда ее раньше не водил!

Я выдавил из себя покорную улыбку и пожатием плеч дал ей понять, что действую не по своей воле.

– Мы немного повеселимся, вот увидишь! – ответил Леппринсе.

– Вы разобьетесь, только и всего! – и она обернулась к Марии Кораль, надеясь найти у нее поддержку. – Скажи ты, может, они тебя послушают. Упрямцы!

– Пусть делают, что хотят, не маленькие, – ответила Мария Кораль, вероятно, вдохновленная предстоящим аттракционом.

Между тем Леппринсе и шофер объясняли мне, как обращаться с машиной, споря друг с другом и по очереди садясь за руль. Однако все эти объяснения были для меня китайской грамотой. Мария Роса, поняв, что ей не удастся отговорить мужа, смиренно произнесла:

– Нам остается лишь молить бога, чтобы он сжалился над этими безумцами.

– Вы можете молиться, сеньора, а я поеду с мужем, – последовал решительный ответ Марии Кораль.

В несколько прыжков она достигла автомобиля, взобралась на заднее сиденье и съежилась там, словно оно было предназначено не для людей, а для багажа. Леппринсе, очень довольный, включил зажигание, а я обеими руками крепко вцепился в руль. Куртки свои мы окинули еще раньше, а мое канотье покатилось по земле, как только машина рванула с места. Леппринсе с криком «урра!» подбросил в воздух свое английское кепи и вскочил на подножку поехавшей машины. Шофер что-то крикнул мне, но я не расслышал его слов. Леппринсе свалился в машину головой вниз и стал дрыгать ногами в воздухе, умирая от смеха. Я изо всех сил пытался направить машину прямо, но она не переставала кружить. Я увидел перед собой Марию Росу, пригвожденную к платку, скрестившую в мольбе руки на груди и опустившую взгляд вниз; шофера, пытавшегося мне что-то объяснить жестами. Тогда Леппринсе примял нормальную позу, схватил руль и каждый на нас стал тянуть его в свою сторону: автомобиль поехал зигзагами, преследуя шофера по пятам, словно привязанный к нему, и раздавил во время одного из своих пируэтов мои канотье. Внезапно мотор сам по себе заглох, и машина остановилась. Леппринсе соскочил на землю и снова включил зажигание. Я воспротивился:

– Ну уж нет! С меня довольно!

– Ничего, ничего, еще немножечко, – попросил он.

Не успел он договорить, как автомобиль снова тронулся с места и поехал сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее, увозя с собой меня и Марию Кораль.

– Хавиер, сделай что-нибудь с этой колымагой! – взмолилась Мария Кораль, съежившись на заднем сиденье.

– Я и сам хотел бы этого, – отвечал я, пытаясь объехать деревья и надеясь на то, что автомобиль еще раз остановится сам по себе. Леппринсе и шофер, то забегая вперед, то отставая, натыкались друг на друга и что-то кричали. Только Макс, казалось, был погружен в сон, сидя на пеленой траве под сосной, и оставался равнодушным к трагедии, которая вот-вот могла разыграться на лугу.

Наконец, к моему великому удивлению, автомобиль покорился мне и стал ехать тем путем, который я ему указывал. Я остановил машину, спрыгнул на землю и помог Марии Кораль выйти. Подбежал запыхавшийся Леппринсе.

– Я научился водить машину, – проговорил я, пытаясь подавить охватившую меня дрожь. Он засмеялся.

– Ты хорошо начал. Не хуже, чем я в первый раз. Теперь тебе остается только попрактиковаться и преодолеть свой страх.

Я так подробно рассказываю об этом эпизоде, потому что, как вы увидите впоследствии, он сыграет в моей жизни немаловажную роль.

За едой и на обратном пути все только и говорили о моем подвиге. У Леппринсе было превосходное настроение, Мария Роса успокоилась, а Мария Кораль, насколько я успел заметить краем глаза, восхищалась мной. Всю весну, во время наших частых поездок за город, я учился водить машину, пока не овладел этим искусством, прошу простить меня за нескромность, в совершенстве.

– Часовой механизм? – поинтересовался судья.

Эксперт по бомбам присвистнул и потер руки.

– Нет, не думаю. Рано, конечно, делать окончательные выводы, но я склонен полагать, что это хорошо известная всем бомба Орсини. Она взрывается от прикосновения к твердому предмету. Такими бомбами легко может пользоваться любой дилетант, они действуют без запального шнура, без механизма. Они самые популярные и никогда не дают осечки, – заключил он тоном пропагандиста.

Инспектор вышел на балкон. На тротуарах не было ни души, кроме полицейского, стоявшего на страже у парадного подъезда. Издалека доносился звон колокольчика тряпичника.

– Наверное, бомбу забросили с улицы через открытый балкон.

– А почему вы решили, что балкой был открыт? Утро ведь холодное, – заметил судья.

Инспектор пожал плечами и уступил место судье, который стал прикидывать, какое расстояние отделяло балкон от проезжей части улицы.

– От шоссе до балкона довольно далеко, как по-вашему?

– Да, не близко, – согласился инспектор. – И вряд ли они воспользовались лестницей.

– Скорее всего, бомбу бросили с крыши какой-нибудь кареты, а еще вероятнее, из машины, – уточнил эксперт.

– Почему вы так решили? – спросил судья.

– Потому что карета менее надежна. Лошади могли понести, и тот, кто был наверху, рисковал упасть на землю вместе с бомбой в руках.

– Пожалуй, вы правы, – согласился судья, оживившись. – Надо сопоставить факты. А кто, по-вашему, мог это сделать, инспектор?

Инспектор покосился на судью.

– Кто знает! Его враги, его наследники, анархисты… может быть тысяча самых разных предположений, будь они прокляты!

Явившийся наконец судебный исполнитель делал зарисовки. Эксперт наблюдал за его художеством, надменно ухмыляясь. Санитары унесли труп. Судебный врач попрощался, пообещав дать свое заключение в самый короткий срок. Закончив набросок, судебный исполнитель, а имеете с ним судья удалились. Инспектор и эксперт остались одни.

– Не попить ли нам кофейку? – предложил инспектор.

– Не мешает.

Уже на улице они натолкнулись на двух мужчин, споривших о чем-то с полицейским, стоявшим у входа в дом.

– Что здесь происходит? – спросил инспектор.

– Эти двое кабальеро требуют пропустить их наверх, сеньор инспектор. Говорят, что они – друзья покойного.

Инспектор оглядел незнакомцев. Один из них, молодой, элегантный, держался самоуверенно. Другой – пожилой, толстый, неряшливый – не переставал дрожать и строить страдальческие мины.

– Я – адвокат Кортабаньес, – представился пожилой, – а этот кабальеро – сеньор дон Пауль-Андре Леппринсе. Мы – друзья покойного сеньора Парельса.

– Откуда вам стало известно о происшествии?

– Нам только что позвонила вдова покойного, и мы сразу же приехали. Прошу извинить нас за назойливость и вмешательство, но, сами понимаете, мы очень взволнованы. Бедный Пере! Всего несколько часов назад мы еще беседовали с ним!

– Несколько часов назад?

– Сеньор Парельс был среди гостей на приеме у меня в доме, – пояснил сеньор Леппринсе.

– А не заметили ли вы в его словах и поступках нечто настораживающее вас?

– Не знаю, трудно сказать, – простонал Кортабаньес. – Мы сейчас очень расстроены.

– Позвольте нам подняться и повидать вдову, – попросил Леппринсе, отнюдь не выглядевший расстроенным.

Инспектор немного подумал и ответил:

– Хорошо, можете подняться, но не заходите в квартиру покойного. Вдова у соседей по этажу в квартире напротив. Там полицейский, он вам укажет. И обязательно дождитесь меня. Я скоро вернусь.

Полицейский, стоявший на лестничной площадке, преградил им путь. Он заявил Леппринсе и адвокату, что не велено никого пропускать без разрешения начальства. Но те ответили, что комиссар назначил им здесь свидание, чтобы допросить, так как они были последними, кто видел покойного накануне его смерти. Вежливым, но решительным жестом отстранив растерявшегося полицейского, они вошли в квартиру Парельса. Когда они очутились в кабинете старого финансиста, адвоката охватила нервная дрожь.

– Не могу, не могу, – причитал он, всхлипывая. – Это выше моих сил.

– Ну, пожалуйста, Кортабаньес, я все сделаю сам, у нас больше не будет такой возможности. Помоги мне поставить стол на место. Видишь, здесь нет ни пятен крови, ни чего-либо в этом роде. Помоги, мне одному не справиться.

Они перевернули стол. Ящики оказались незапертыми, и Леппринсе принялся в них рыться, а оцепеневший Кортабаньес смотрел на него, покрывшись мертвенной бледностью, приоткрыв рот.

Бедный Парельс! Если бы кто-нибудь сказал мне в тот вечер, что мы с ним прощаемся навсегда, я бы никогда не поверил! По каким-то необъяснимым причинам, которые мне еще долго не суждено будет понять, он не питал ко мне особой симпатии, хотя я относился к нему с глубоким уважением не только за его ум, но и за его неповторимую индивидуальность, за его обходительность, за его культуру… Теперь уже нет таких людей, как он.

В последний раз мы виделись с ним на том памятном приеме, который Леппринсе устроил в честь короля. Мы с Марией Кораль были в числе приглашенных. Когда мы, испытывая чувство неловкости, преодолевая робость, явились туда, мы еще не знали, что это общественное событие станет одной из важных вех в нашей жизни. И после этого званого ужина отношения между нами станут совсем другими. Но тогда в роскошных залах, среди аромата дорогих духов, шелков и драгоценностей, знакомых лиц промышленников и финансистов, гнусная действительность казалась очень далекой, а ее опасности предотвращенными.

– К Дювалье? Вы очень любезны, сеньор, но вам следует посоветоваться с моим мужем.

– Ради бога, Мария Кораль! – упрекнул я ее в одну из тех редких минут, когда мы остались наедине, вдали от назойливых мужчин. – Не допускай, чтобы с тобой обращались как с кокоткой.

– Кокоткой? – переспросила она, восполняя свое невежество догадливостью, достойной всяческого уважения. – Ты хочешь сказать, изысканной проституткой?

Я кивнул, не переставая хмуриться.

– Но, Хавиер, я ведь и есть проститутка! – весело произнесла она, отвечая улыбкой на подмигивание дряхлого, фатоватого генерала.

Экзотическая красота моей жены привлекла к себе внимание мужчин, едва мы переступили порог дома Леппринсе. Даже самые степенные из них теряли голову в ее присутствии и вели себя с комической развязностью опереточных кавалеров. Я испытывал тщеславие и ревность, которая выводила меня из себя.

– Как жизнь, дружок? Ты чем-то озабочен? – спросил у меня Кортабаньес, подходя с одним из своих клиентов, который ходил за ним по пятам.

– Как видите, – ответил я, показывая на Марию Кораль, которая в эту минуту кокетничала со священником, – теряю время и достоинство.

– Терять может тот, кто что-то имеет! – изрек адвокат. – А как двигаются дела на работе?

– Медленно, но неумолимо, – ответил я как бы в шутку.

– Тогда их следует поторопить, дружок. Сегодня вечером ожидаются важные события.

– Какие же?

– Скоро узнаешь, – произнес он, приглушая голос и прикладывая палец к губам.

– А что вы скажете по поводу войны в Марокко? – вступил в беседу клиент Кортабаньеса, не намереваясь прерывать начатой с адвокатом беседы.

Кортабаньес жестом попросил меня вмешаться в разговор, желая отделаться от назойливого собеседника.

– По-моему, она омерзительна.

– И не говорите, – подхватил клиент, цепляясь за новую жертву, словно утопающий за соломинку. – Просто невероятно! Какая-то горстка черномазых побивает страну, которая завоевала Америку!

– Времена меняются, сеньор.

– При чем тут времена, – возразил увалень с горячностью, которая никак не вязалась с царившей вокруг безмятежностью. – Дело в людях. Просто теперь нет таких политиков, как прежде!

Появление короля положило конец нашей беседе. Гости поспешили припасть к ногам высочайших особ, и Кортабаньес не преминул заметить мне:

– Видишь? Припали к его ногам, словно куры к фермеру, который сыплет им корм. – И сокрушенно покачал головой. – Так мы далеко не уедем. Помнишь, как они хотели линчевать Камбо?

Я ответил ему, что помню. Теперь Камбо занимал пост министра финансов в правительстве, возглавляемом Маурой.

Король милостиво отвешивал поклоны и с одинаковым безразличием выслушивал лесть и просьбы, прогуливаясь по зале тяжелой поступью, уныло опустив плечи, состарившийся в расцвете молодости, приторно улыбаясь с некоторым оттенком печали.

– На полу валяются бумаги. Посмотри их, не теряй времени. Успеешь наплакаться во время похорон.

Кортабаньес опустился на колени и принялся просматривать разбросанные на полу бумаги.

– Бедный Пере! Мы познакомились с ним тридцать лет назад. Он был честный, добрый, не способный на вероломство. Я хорошо помню тот день, когда умер его сын Матео… Какая несчастная семья. Пере мечтал дать сыну настоящее образование и послал его учиться в Оксфорд. Он собирал деньги буквально по сентиму, чтобы иметь возможность оплатить его учебу. Но Матео схватил там воспаление легких, и болезнь доконала его. Он вернулся сюда, вот в этот самый дом, чтобы умереть здесь.

– К чему ты вспоминаешь сейчас все эти жалобные истории? – рыкнул на него Леппринсе.

– Вот, взгляни, – и Кортабаньес протянул ему вместо ответа исписанные листки, подобранные с пола. – Бедный Пере читал их, когда его убили.

Леппринсе взял протянутые ему листки, пожелтевшие от времени и от того, что их часто держали в руках, и прочел:

«Дорогие родители! Получил от вас весточку и очень рад, что вы живы-здоровы. Мне не на что пожаловаться, хотя суровые зимы, которым, кажется, не будет конца, не дают мне как следует оправиться от простуды. Да, здесь совсем как пишут в романах: беспрерывно льют дожди…»

Письмо было датировано 15 марта 1889 года. Леппринсе бросил его на пол и стал читать следующее:

«Дорогой отец! Прошу тебя, не показывай это письмо маме, но я сильно расхворался. Уже целую неделю у меня держится высокая температура. Врачи говорят, что нет особых причин для волнений и во всем виноват местный климат. К счастью, до экзаменов осталось совсем немного времени, и я скоро приеду к вам на каникулы. Вы даже не представляете, как мне вас не хватает. Одинокий и больной, в этой замечательной, но чужой мне стране. Я только и мечтаю о Барселоне…»

– К черту! – выругался Леппринсе. – Помоги мне поставить стол, как он стоял.

Вдвоем они перевернули его, стараясь не производить шума. Кортабаньес громко плакал.

– Пойдем отсюда, – сказал Леппринсе. – Здесь ничего нет. Подозреваю, что этого проклятого письма и не было.

VI

Вслед за весной пришло ослепительно яркое, тяжкое, влажное лето, которое терзало город и его обитателей. Климат пагубно сказался на хрупком здоровье беременной Марии Росы, плохо переносившей немилосердный зной. У нее началась гипертония. Мы уже не посещали супругов Леппринсе и виделись лишь во время воскресных прогулок. Но вскоре прогулки тоже прекратились, и мы совсем перестали видеться с супругами Леппринсе. Мария Роса не выходила из дома и почти не покидала своей спальни. Время от времени она, поражая слуг, появлялась словно призрак, молчаливая, больная, с застывшим лицом, едва передвигая ноги, устремив куда-то неподвижный взгляд. Растрепанная, бледная, в пеньюаре, она обходила дом, напуганная неотвратимостью рока, словно рыба, обозревающая края аквариума. Мы с Марией Кораль, разлученные с супругами Леппринсе, потерявшие всякую связь с обществом, оказались замкнутыми в свой мир вежливых отношений и связывавших нас неосязаемых уз. И тогда вдруг все мое существо воспротивилось уготованной мне судьбе. Во мне пробудилась злоба, которую я еще как следует не осознавал, но теперь, по прошествии многих лет, спокойно оглядываясь в прошлое, хорошо понимаю: она явилась следствием постоянно сдерживаемых мною чувств и слишком быстро развеянных аллюзий. С каждым днем мое раздражение возрастало. Я стал груб с Марией Кораль и жестоко, язвительно насмехался над ней. Вначале Мария Кораль делала вид, что ничего не замечает, но потом сорвалась. Обладая живым умом, Мария Кораль не лезла за словом в карман. Мы ссорились по пустякам и ругались до изнеможения. Как-то июньским вечером в ночь праздника Иоанна Крестителя разыгралась драма.

Случилось так, что мы повздорили, и я обрушил на нее все упреки, какие только приходили мне в голову. Я был в страшном гневе и чувствовал свою правоту. Мария Кораль насупилась, глаза ее увлажнились, плечи втянулись. Она походила на нокаутированного боксера. Наконец срывающимся голосом она попросила меня замолчать. Но, должно быть, в меня вселился бес, потому что я ополчился против нее с новой силой. Мария Кораль встала со стула и вышла из гостиной. Я последовал за ней по коридорчикам, но она, пойдя в комнату, заперла дверь на задвижку. Меня это взорвало. Я разбежался и изо всех сил надавил на дверь плечом. Створка треснула, петли соскочили. Мария Кораль стояла у кровати, явно напуганная. Я подошел к ней, обнял и поцеловал. Может быть, для того, чтобы унизить? Кто знает? Она не сопротивлялась, даже не шелохнулась, словно мертвая. Я опустился перед ней на колени и обнял за талию, но колено мое подогнулось, и я свалился. Но тут же мгновенно вскочил. Мария Кораль лежала на кровати, прикрыв веки, тяжело дыша. Если бы я опомнился вовремя, то поспешил бы удалиться из комнаты. Тогда бы козыри были в моих руках. Но я не внял голосу разума, приблизился к кровати и склонился над Марией Кораль, прижав к себе ее желанное тело. Мария Кораль словно окаменела.

– Я уже говорила тебе, если ты захочешь овладеть мной, я не стану сопротивляться, – процедила она сквозь зубы, – но тогда пеняй на себя.

Я отдернул руки и пристально посмотрел на нее.

– Как ты смеешь так говорить? Неужели ничего не изменилось между нами? И за все эти месяцы ни на йоту не поколебалось твое решение?

– Мое нет. А вот твое – кажется, да.

– Как можно быть такой эгоистичной? По-твоему, ты ничем мне не обязана?

– Хочешь предъявить мне счет?

– Нет. Я только хочу, чтобы ты поняла, до какой степени несправедлива ко мне. Я женился, принял твои условия и чту их. Когда ты болела, я заботился о тебе, как добрый муж. В конце концов, ты находишься на моем иждивении. Неужели этого мало?

Мария Кораль приподнялась в кровати, опершись на руки.

– Ты так думаешь? Как можно быть таким идиотом? Ты все еще веришь, что тебе платят за твою работу и помогают по дружбе? Все еще ни о чем не догадываешься?

– О чем я должен догадываться? На что ты намекаешь?

Мария Кораль уткнулась лицом в колени и заплакала так, как не плакала со дня своей болезни.

– О боже, до чего ты глуп, слеп и беспомощен!

И вот что она мне рассказала:

– Все началось с отеля на улице Принсеса, где я выздоравливала после болезни, которая стоила бы мне жизни, не приди ты вовремя. Врач вылечил меня, и я должна была покинуть отель через каких-нибудь несколько часов. И тут явился ко мне Леппринсе, против своего обыкновения один. После довольно долгого вступления он затеял глупый разговор о том, как он одинок, не понят своей женой и разочарован в ней. Что он ненавидит ее и женился только ради денег и стремления завладеть предприятием. Потом он предложил мне вернуться к прошлому, снять для меня где-нибудь квартирку, выделить небольшую ренту. Я отказалась. Жизнь была слишком сурова ко мне в последние годы, и я научилась извлекать выгоду из сделок. Предложение его было великодушным, но ненадежным: Леппринсе человек непостоянный и, кто знает, что взбредет ему в голову через месяц или год. Поэтому я поставила ему свои условия: я отказывалась от денег, квартиры и даже торгового заведения и акций, которые он мне предлагал, а взамен потребовала достойного мужа, с хорошим положением, трудолюбивого. Леппринсе рассмеялся и ответил: «Ну раз так, считай, что дело в шляпе». Вероятно, говоря это, он имел в виду тебя. В голове его созрел неплохой план: ты работаешь на него, содержишь меня, и, таким образом, я достаюсь ему даром. Когда он предложил мне тебя в качестве будущего мужа, мне стало очень любопытно, каков же этот человек, согласившийся на столь постыдную сделку? Я решила, что ты либо циник, либо круглый дурак, либо несчастный, погрязший в долгах. Но мне и в голову не приходило, что ты окажешься влюбленным идеалистом. Когда же я поняла это, мне стало жаль тебя и по сей день я испытывала к тебе даже уважение. При таких обстоятельствах, сам понимаешь, я никогда не могла стать твоей. Все эти месяцы я старалась не омрачать твоего существования и скрывать правду. Но ты заставил меня сегодня признаться тебе во всем. Что мне еще оставалось? У меня было множество мужчин, им нет числа. Мне пришлось бежать из родной деревни, чтобы меня не забросали камнями до смерти. Потом меня подобрали цирковые силачи. За еду и кров, которые они мне давали, я должна была спать с ними по очереди. Сначала с одним, потом с другим. Часто они приходили пьяные и не хотели соблюдать очередности. Нередко они били меня. Затем появился Леппринсе. И еще многие другие. Только с тобой у меня сохранились чистые отношения. Вот почему я поставила тебе определенные условия и плакала тогда на курорте. Моя жизнь превратилась в сплошной ад. Когда ты уходишь на работу, вместе с тобой уходит мой покой. Через несколько минут сюда является Леппринсе с Максом. Иногда он проводит здесь час, а иногда задерживается надолго. Без умолку говорит о себе, своих коммерческих делах, политических планах, а главное – о своем будущем ребенке, которого ждет не дождется. В таких случаях он здесь обедает, проводит сиесту, а потом читает газеты и пишет письма до самого вечера. Даже вызывает сюда секретаря, если ему нужно. Когда он задерживается здесь до вечера и боится, что ты можешь прийти и застать нас вместе, он звонит своим людям и велит им дать тебе какую-нибудь срочную работу. Вот видишь, как все просто, когда имеешь деньги и власть. Думаю, если бы ты все же явился, несмотря на предосторожности, Макс пристрелил бы тебя из пистолета. У этих людей нет сердца.

– А у тебя оно есть? – спросил я.

– Не знаю. Я совсем запуталась.

Я встал и, не проронив ни слова, покинул свое жилище и вышел на улицу. Перед домом, посреди улицы жгли праздничный костер. Слышались взрывы петард, вспыхивали в небе ракеты, играл духовой оркестр, повсюду виднелись нарядно одетые люди; некоторые в маскарадных костюмах и масках. Потрясенный, я брел по городу среди всеобщего ликования, пока не добрал до Рамблас. Набережная походила на огромную танцевальную залу, на арену цирка, на сумасшедший дом. Весельчаки грохотали на все лады трещотками, бубнами, кастаньетами и другими музыкальными инструментами, солдаты водили хороводы, море людских голов в бумажных шапках наводняло все вокруг. Даже дежурные полицейские пели и кидали шутихи под ноги танцующим девушкам. Я шел, глядя на красочное зрелище праздничного города, униженный, оскорбленный, разгневанный, как вдруг чья-то рука опустилась на мое плечо с такой силой, что я едва удержался на ногах.

– Хавиер, это ты! – услышал я чей-то окрик среди оглушительного гвалта.

– Перико Серрамадрилес! – воскликнул я, не сразу признав своего приятеля, лицо которого скрывалось за гротесковым картонным носом.

– Веселишься? – спросил он, глядя на меня покрасневшими глазами и обдав запахом винного перегара.

– Ничего подобного! Если бы ты только знал…

– Что случилось? У тебя такой убитый вид! Да говори же!

– Не стоит портить тебе праздник. Ты здесь с кем-нибудь?

– Да, с веселой компанией, и, честно говоря, там есть несколько модисточек, от которых я кое-чего жду.

Он показал мне на шумную группу цветущих, молоденьких, полненьких девушек, смешно пародирующих канкан: они танцевали, смешно подпрыгивая, задирая юбки до колен и вызывающе вытягивая губки дудочкой.

– Иди к ним, Перико, я не хочу портить тебе праздник.

– Перестань, я найду их потом. Подожди минутку, я только скажу им пару слов.

Он что-то сказал наиболее серьезному из мужчин, послал воздушный поцелуй девушкам и снова вернулся ко мне.

– Ну, а теперь рассказывай все как на духу, Хавиер. Мы ведь были с тобой друзьями, хоть ты и стал сторониться меня в последнее время.

– Да, это верно. Но только давай пойдем в какой-нибудь укромный уголок, хорошо? Я угощу тебя вином.

Мы нашли тихую, полутемную, унылую таверну, где никого не было, кроме двух пьяных в полосатой униформе ветеранов кубинской войны. Крепко обнявшись, чтобы не упасть, они петляли между столами, напевая вполголоса. Мы сели в сторонке и попросили принести нам бутылку вина и два стакана. Выпив первый глоток, я почувствовал тошноту: с самого полдня у меня не было во рту ни крошки. Но по мере того, как вино оседало у меня в желудке, самочувствие мое улучшалось, возвращалась уверенность в себе и даже появилась готовность противостоять ударам судьбы.

– Ах, Перико, – заговорил я, – сегодня мне нанесли смертельный удар.

– Какой же?

– Я узнал, что моя жена путается с другим.

– Твоя жена? Ты имеешь в виду Марию Кораль?

– Естественно.

– И поэтому расстроился?

– По-твоему, этого мало?

Он посмотрел на меня так, словно я свалился с луны.

– Послушай, но… я думал…

– Что ты думал?

– Я думал, ты знаешь, что твоя жена… и Леппринсе…

– Ну, ну, добивай меня!

– Но, Хавиер, об этом знает вся Барселона.

– Вся Барселона! И ты ничего не сказал мне?

– Мы думали, ты знал об этом, когда женился. Неужели ты действительно ничего не знал до сего дня?

– Клянусь жизнью матери, Перико!

– Ну и ну! Эй, парень, подай-ка еще бутылку вина!

Парень принес нам вина, и мы мгновенно осушили бутылку.

– А о том, что произошло в казино, тоже ничего не знал? Об этом даже писали в газете, не называя имен, конечно, хотя и так и без того все было ясно. Разумеется, в левой прессе.

– А что было в казино?

– Я вижу, ты паришь в облаках. Леппринсе публично дал пощечину своей… твоей жене в казино Тибидадо. Она хотела прикончить его ножом, который принесла с собой в кармане. Полиция чуть было не арестовала ее, но в дело вмешался Кортабаньес.

– Быть того не может! А за что ударил ее Леппринсе? Что она ему сделала?

– Не знаю. Из ревности, наверное.

– Стало быть, есть кто-то еще?

– Возможно. Не к тебе же он ее ревновал, прости меня.

– Чего уж там, не церемонься со мной. Раз я стал посмешищем всего города.

– Не стоит преувеличивать, Хавиер. Большинство считает тебя негодяем. Им и в голову не приходит, что ты ничего не знаешь.

– Лучше уж так.

Пьяные уже перестали петь и громко храпели, лежа на полу. На улице по-прежнему царило веселье. Перико положил мне руку на плечо.

– Я плохо думал о тебе, Хавиер, прости.

– Тебе незачем извиняться передо мной. Ты сослужил мне добрую службу. Я предпочитаю слыть негодяем, а не круглым дураком.

– Плюнь! Всегда можно найти выход из любого положения.

– Но только не из моего.

– Утро вечера мудреней. Давай-ка устроим сегодня грандиозную попойку. Как ты на это смотришь?

– Давай! Что еще мне остается!

– Тогда хватит болтать. Плати и пойдем развлекаться. Присоединимся к моим дружкам. Вот увидишь, компания феноменальная…

Я заплатил, и мы покинули таверну. Расчищая себе путь локтями, мы пробирались сквозь толпу: Перико впереди, я – за ним. Время от времени он оглядывался назад и делал мне знак, чтобы я не отставал. Наконец мы добрались до мрачного дома на улице Арксг-де-Санта-Эулалия. Подъезд оказался открытым, и мы проникли внутрь. Зажгли спичку и, преодолевая крутые, узкие стертые ступеньки, стали подниматься по лестнице. Не знаю, сколько времени продолжалось наше восхождение, сколько поворотов мы сделали и сколько спичек извели, пока достигли асотеи[28]28
  Асотеа – веранда на крыше здания.


[Закрыть], слабо освещенной японскими фонариками и украшенной бумажными гирляндами. Здесь собрались друзья Серрамадрилеса: семеро мужчин и четверо женщин. С нами – ровно дюжина. Мужчины уже осоловели от выпитого вина, зато женщины вошли в раж и, когда мы появились, набросились на нас, схватили за руки, за фалды пиджаков и потащили танцевать.

– Девочки, девочки, – хохотал Перико, – как же вы собираетесь танцевать без музыки?

– А мы будем напевать, – закричали «девочки» и загорланили каждая на свой лад, подпрыгивая, бегая и заставляя Перико вертеться волчком. Одна из них обняла меня за талию, крепко прижалась губами к моему подбородку и, заглянув в глаза, спросила:

– Ты кто?

– Я – самый главный рогоносец Барселоны.

– Ты шутник! А как тебя зовут?

– Хавиер. А тебя?

– Грасиела.

Грасиела ухаживала за мной по-матерински. Поила из бутылки, словно принца из молочного рожка, а потом укачивала на своих упругих грудях. Один из дремавших на полу мужчин подполз к нам и сунул руку под юбку Грасиелы, но она отбрыкнулась от него, словно от назойливой мухи. Грасиела ни на минуту не переставала смеяться, и ее хорошее настроение передалось мне. Склонившись к пьяному, я сорвал с его лица маску и увидел невзрачное, жалкое лицо сорокалетнего мужчины, который силился улыбнуться своим беззубым ртом.

– Какие упругие ножищи, да? – сказал я, чтобы не молчать.

– Да уж, – ответил он, показывая туда, где покоилась его рука, которая, как я полагал, впивалась в упругую голень. – И какая панорама проглядывается! Ну-ка, ну-ка.

Я улегся рядом с пьяным, и мы оба заглянули под юбку Грасиелы. Но ничего не увидели, кроме черного купола, заполненного роскошными тенями.

– Меня зовут Андрес Пуиг, – представился он.

– А меня Хавиер. Я – самый главный рогоносец Барселоны.

– Очень любопытно.