355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Эдуард Кондратов » Тревожные ночи Самары » Текст книги (страница 11)
Тревожные ночи Самары
  • Текст добавлен: 24 сентября 2016, 07:30

Текст книги "Тревожные ночи Самары"


Автор книги: Эдуард Кондратов


Соавторы: Владимир Сокольников
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

4

В маленькой палате – когда-то она была закутком кастелянши – бился о стены и отражался от них зычный смех красноармейца Никишина, курносого паренька цыплячьего вида, но на удивление густоголосого. И как кружевная оборочка к басовитому громыханию позванивал смеющийся голосок темноволосой красавицы в белоснежном халате – замглавврача военгоспиталя Нины Дмитриевны Ольшанской. Смешил их Ягунин. Лежа на койке с забинтованной до шеи рукой и с марлевой нашлепкой на лбу– стукнулся о мостки, – он «травил»: вспоминал, привирая всякое, эпизоды польского похода.

– Ну, браток, – восхищенно крутил головой красноармеец, вытирая бязевым рукавом слезу, – ну и уважил, гы-гы… Это ж надо… помрешь тут с тобой… Чисто цирк…

– У вас природный дар юмориста, – сказала Ольшанская, продолжая улыбаться. – Будь я не врач, а писательница, я бы имя себе на ваших историях сделала, право. Затмила бы саму Тэффи.

Поскольку Ягунин понятия не имел, что это такое – Тэффи, он смолчал. Спросить не решился: эта изящная дама, сидящая нога на ногу, была слишком похожа на буржуйку. Хотя и врач. Впрочем, в этом вопросе Михаил путался, в точности не знал, куда отнести врачей, профессоров и всяких адвокатов – к буржуйскому или трудящемуся классу.

– Нет уж, – ответил он уклончиво. – Оставайтесь врачом, для нас они на сегодняшний день важнее.

Он заперхал, углом подушки заткнул рот, но грудь еще долго содрогалась от разъедающего ее кашля.

– Кто знает, – переждав, сказала Ольшанская мечтательно, – как еще повернется наша жизнь? Сегодня вы обычный военный, каких тысячи, а через десять лет… И встречу я вас как-нибудь на эстраде, в элегантном черном фраке, в манишке, с бабочкой…

Никишин, не удержавшись, подавился смехом. Он и пытался, да вот никак не мог не смеяться: уж больно смешным представила врачиха Мишку…

Ольшанская взглянула на него с мягким неодобрением, покачала головой.

– Зря вы смеетесь, Никишин, – начала было она. Но не закончила, прислушалась, встала с табурета.

– Все! Тишина! – озабоченно проговорила Нина Дмитриевна. – Идет главный врач. Укройтесь, Никишин! Ложитесь! Вот так…

Дверь в палату распахнулась. Усатый, остробородый старик со свирепым выражением лица не сразу протиснул могучий торс через дверной проем, открытый на одну лишь створку. За спиной главврача маячила медсестра. Опасливо поглядывая на начальство, она подала глазами знак Ольшанской: старик не в духе.

– Гм… Гм… – сердито откашлялся доктор Здановский, придирчиво оглядывая палату и не удостаивая взглядом Ольшанскую, – Как тут дела? Что твой живот? – кивнул он Никишину. – Отпускает язва?

– Мале-е-енько, – простодушно улыбаясь, пробасил красноармеец. – Под утро хватануло чуток, а чтобы очень – не-е-т…

– Угу… – Главврач отвернулся и подошел к кровати Ягунина.

– Ну а твое самочувствие, герой? – спросил он громко и бодро, слегка ощупывая плечо и ключицу Михаила.

– Да уж куда лучше… – заканючил тот, но старик перебил его, раздраженно бросив через плечо Ольшанской:

– До завтра перевязок не делать. Как сон? Так до утра и кашлял?

– К сожалению, Владимир Илларионович, хронический…

– Пулю я твою, голубчик, не уберег. Да! Хотел презентовать, но дура санитарка смахнула куда-то… Ищи теперь! Сплющенная такая. Дрянь. Не жалей…

– На что она мне? Вытащили – и ладно.

Главврач снисходительно фыркнул, нащупал у Ягунина пульс, скосил глаза на часы.

– Если б вы знали, Ягунин, сколько такого добра Владимир Илларионович из людей вынул, – проникновенно проговорила Ольшанская. – У Владимира Илларионовича воистину золотые руки.

Прозвучало это фальшиво, даже Никишин почувствовал – заворочался и закрыл глаза. Михаил увидел, как у старика побагровела шея.

– А у вас, голубушка, я вижу, золотое сердце, – рыкнул он, вставая с табурета. – В инфекционном… Гм… Впрочем, не здесь… Все, выздоравливайте!

Он кивнул Ягунину с Никишиным и повернулся к ним спиной. Усы его топорщились. Ольшанская была явно растеряна, хотя и пыталась это скрыть. Пальцы ее нервно сжимали трубку стетоскопа, на щеках выступили темно-розовые пятна.

Главврач, постояв несколько секунд, двинулся к выходу, сестра засеменила за ним. Ольшанская вышла последней, движения ее были замедленными. Ягунин подумал, что Нина Дмитриевна надеется: вот, мол, сердитый старикан уйдет и забудет. Не тут-то было! Когда Ольшанская вышла из палаты, чья-то рука плотно прикрыла за ней дверь, и тотчас до ушей Ягунина и Никишина донеслось:

– Обход проведу сам! Идите в инфекционный. Что у вас там творится, я спрашиваю?..

Марлевая занавеска скрывала от них отсутствие стекла в двери. Так что хоть доктор Здановский и сдерживал голос, в палате слышно было каждое слово.

– Откуда эти лоботрясы? – Главврач пыхтел, как закипевший чайник. – Вы врач или сердобольная кумушка? Симулянтов различать разучились, да?

Судя по тяжелым шагам, Здановский двинулся дальше.

– Стоило только уехать, и уже черт знает что, – слышалось из коридора. – Не госпиталь, а постоялый двор! Да!

Рассерженный доктор затих, и уже издалека донеслось лишь приглушенное:

– Чтоб завтра же духу их не было!..

Ягунин с Никишиным озадаченно переглянулись.

– Вот так штука, – сказал огорченный Никишин. Ему от души было жаль симпатичную докторшу.

5

Белов диктовал, Шабанов записывал: проверить… отыскать… спросить… опознать… Оба они устали и ожесточились от бесплодных допросов, оба понимали, что упущенное время, даже один день, может обернуться серьезными осложнениями: враг глубже законспирируется, оборвет все нити, уйдет в подполье, и этот невскрытый нарыв опять будет зреть, угрожая рецидивами антисоветских вспышек, террактов, злостного саботажа, диверсий.

В кабинет начальника секретоперотдела вошел Вирн. Прошел к столу, сделал знак: продолжайте!.. Послушал, встал, прошелся по комнате.

– Хватит, – сказал Белов. – Складывай бумажки, писатель.

– Что нового, Иван Степанович? – спросил Вирн.

Белов покрутил головой.

– Рановато для нового. Придется еще повозиться с этим Шацким. Корниловец! Остальные ни черта не знают. Обычные налетчики.

Вирн потер ладонью несвежее лицо.

– Нет у нас времени возиться, Иван Степанович. Ясно, что эта банда – только ветка. А где ствол? Поглядите, что подкинули. Нашли в караульном помещении штаба коммунистического полка. Мне Ратнер передал.

Председатель губчека вынул из кармана френча грязный клочок бумаги и протянул Белову. Тот развернул, вслух прочитал:

«Предполагается произвести нападение: штаб ЗВО, клуб коммунистов, губ. чрезвыч. комиссия, губвоенкомат, госуд. банк, окружной суд, ревтрибунал, почта, курсы командиров, элеваторы новый и старый, губернаторский дом, продовольственный комитет, авто и тракторная мастерские. Будьте готовы. Точно время не знаю, но скоро. Разрешите покуда мне не сказать своего имени».

– Да-а, – Белов озабоченно поморгал. – Ничего себе новости… А не провокация?

– Вы что, у меня спрашиваете? – поднял бровь Альберт Генрихович. – Конечно, не исключена и провокация, хотя… Какой смысл? Так или иначе, через час в губисполкоме вместе с особым отделом и штабистами округа соберемся для разработки плана охраны города. А вот от кого охранять – туман.

– Разъяснится, Альберт Генрихович. Я так надеюсь, что скоро разъяснится.

Вирн усмехнулся и неожиданно продекламировал:

 
Нельзя довериться надежде,
Надежда слишком часто врет…
 

– Читали такого поэта – Минаева? – спросил он.

Белов пожал плечами: откуда?

– Я в туруханской ссылке читал. Неплохо он критиковал царизм, хотя и не с классовых позиций. Да, что там с Нюсей?

Иван Степанович озабоченно цокнул языком.

– Я вот думаю, есть ли резон, что мы ее оставили. Нюся теперь для них – отрезанный ломоть.

– Точно сказано, – одобрил Вирн. – Именно «отрезанный ломоть». Сейчас с нее глаз спускать нельзя.

Белов слушал, что-то соображая.

– Можете не сомневаться, Иван Степанович. – Натура этих… – Вирн выдержал паузу, – известна. Не оставят они ее в покое. В любом случае. Как бы нам не прозевать.

– Так… – протянул Белов. – Резонно.

И повернулся к Шабанову.

– Слушай, писатель! Придется тебе нынче до закрытия подежурить в «Паласе». Надо бы посмотреть, кто к ней будет липнуть. Может, связной. А после проводить буфетчицу до дому, только незаметно… Рано туда не заявляйся, чтоб глаза не мозолить, лучше поближе к ночи. Задача ясная?..

– Есть! – сказал Шабанов. – Ясная. Разрешите пока идти?

– Иди.

Решив не откладывать сборы, Шабанов заглянул к Левкину, но не нашел его на месте. Столкнулись они на лестнице. Договорившись, когда ему взять подходящую одежонку, Иван повернул было к себе, но вспомнил о просьбе Ягунина. Нынче утром, дождавшись в госпитале окончания операции, он ухитрился перекинуться с Михаилом несколькими фразами.

– Как там Нинка? – прикрыв глаза, бормотнул Ягунин, когда его несли по коридору санитары, – Узнай у Исая…

Иван Шабанов видел Нинку один-единственный раз – с тряпкой и ведром, раскрасневшуюся и растрепанную. Девушка ему тогда понравилась: скромная, работящая и собой вроде ничего.

– Исай, как Нина-то работает? Не саботажница? – спросил он как бы в шутку.

– Это имеется в виду землячка Миши? – что-то уж слишком неприветливо, на себя непохоже, уточнил Левкин.

– Она.

– Землячке дали поворот от наших ворот, – сказал все так же сухо Левкин, – Когда с Мишей были неважные дела, я был вынужден ей сказать…

– Что сказать? – нахмурился Иван.

– Что! Что! – разозлился Исай Левкин. – Пусть не приходит, сказал! Не мешай на дороге, Шабанов, у меня есть другие дела, пропусти…

Левкин был расстроен, что так вышло. Шабанов – тоже.

«Где ж ее теперь найдешь-то?» – думал он удрученно, проходя коридором, будто сквозь строй глазеющих на него граждан. Их сегодня было больше обычного – ни одна лавка не пустовала. Он переживал за Михаила, потому как понимал, что получалось не по справедливости: и подозревали напрасно, и посадили ни за что, и вот обидели в личном вопросе.

…Не ждал не гадал Ваня Шабанов, что так скоро отыщется горемычная Нинка Ковалева. В одиннадцатом часу вечера приведет ее в «Палас» мордатый «горчишник», накормит и что худо – напоит девчонку до одурения, а уже ближе к закрытию уведет ее неизвестно куда – наверх ли, в гостиничные номера, еще ли в какое злачное место, а может, и к себе домой. И невыносимо будет комсомольцу Шабанову смотреть на жалкую пьяненькую девчонку, смотреть и понимать, что нет у него ни возможности, ни права вмешаться, и оттого будет Ване стыдно, тоскливо и тошно.

Но все это будет впереди. Пока же сотрудник секретно-оперативного отдела Шабанов мучился сомнениями, говорить ли Михаилу, что Нинку выставили из губчека, или, может, погодить до выздоровления, а сам внутренне собирался к своему вечернему визиту в «Палас».

6

В глубине огромного пакгауза городского потребительского общества, среди мешков, ящиков и перепоясанных веревками тюков закусывало несколько человек. На ящике, поставленном на попа, разложены были продукты – помидоры, огурцы, немного хлеба, желтоватое сало и непременная вобла. Судя по стаканам и двум пустым бутылкам с винными этикетками, люди эти не только закусывали. Сидели они в покойных позах, и внешний мир напоминал здесь о себе лишь редкими гудками маневрового паровозика. Солнце просвечивало сквозь щели в крыше, и поэтому, несмотря на отсутствие окон, на складе было достаточно светло, чтоб не только рассмотреть лицо собеседника, но и при желании прочитать газетный текст. Этим как раз и занимался один из закусывающих – сухопарый человек в пенсне и потрепанной форме инженера-путейца.

– Послушайте, господа! – Он оторвал клочок газеты, покрывавшей ящик-стол, и прочитал нарочито гнусаво: – «Подкрепим самарским хлебом великую борьбу трудящихся с разрухой»! – Он засмеялся: – Подумать только – «самарским хлебом»! Допрыгались комиссары.

– Какого… месяца… газетка? – спросил блондинистый военный, хрупая после каждого слова огурцом.

Человек в пенсне нагнулся и отогнул край газеты.

– Февральская, – сказал он. – Но это не имеет значения. Непредусмотрительность правителей во все века считалась преступлением, ибо они отвечают за судьбу народа. Вывезти из губернии весь хлеб, хотя прогнозировался недород. Идиотизм!

– А что вы, собственно, расстраиваетесь, дорогой Юрий Ярославович? – мяконьким голоском пропел Аристарх Аржогин, но лицо его сделалось едким. – Что вы за большевичков-то переживаете? С голоду будут дохнуть – тем легче спихнуть-с.

– Да уж… Купечество российское всегда снимало сливки с народных трагедий. И с войны, и с мора, – с оттенком презрения сказал военный и швырнул огрызок огурца за штабель.

– Купцы – благодетели человечества, – с укоризной парировал Аржогин. – Мы кровь питающая, тягловая сила общества. Не то что военные…

– Аристарх Семенович! Виктор Петрович! Прекратите пикировку, господа! – вмешался плотный и, видимо, чрезвычайно сильный мужчина с выпуклым лбом, крупными скулами и подбородком. Несмотря на скромное одеяние мещанина – пиджачок, косоворотка, штаны в сапоги, – в нем чувствовалась военная косточка. – Мне кажется, что обеденный перерыв у нас затянулся. Продолжим совещание. Ну что же вы, Виктор Петрович? Прошу вас! Неприлично!

Лениво усмехнувшись, блондин отложил огурец, закинул ногу на ногу: что ж, пожалуйста, я готов.

– Я полагаю, – голос плотного человека в косоворотке звучал уверенно, мужественно, – что провал группы Шацкого не посеял в нас неверия. Собственно, особых причин для паники нет. Группа, надо сказать, с честью выполнила свою задачу, и чекисты поймали, фигурально выражаясь, свет угасшей звезды, не более. Никто, кроме Шацкого, не имел прямых связей с нашим центром, но за Сергея Сергеевича мы можем быть спокойны, такие люди не предают. Я не хочу говорить слов сострадания в его адрес, хорунжий Шацкий выше жалости. К тому же есть основания полагать, что через несколько дней арестованные будут свободны. Как и вся Самара, господа, и как Тамбов, Пенза, Мелекесс и… Не стану перечислять, скажу только, что концентрация и консолидация сил практически заканчиваются… На днях вам станет известна точная дата выступления. Обрадую вас, господа, сообщением: кажется, выступят сразу несколько губерний. Нас поддержат воинские части – только сегодня я получил подтверждение. И приготовьтесь, господа, услышать новость: из некоторых источников стало известно, что комдив Сапожков вовсе не убит комиссарами, а формирует новые соединения. Как ни далек он от нас по своим политическим воззрениям, он наш невольный союзник.

– Минутку, Александр Владимирович, – поднял палец военный. – К сожалению, вынужден выступить в роли ушата холодной воды… Неприятное обстоятельство: вернулся, знаете ли, главврач госпиталя.

– Вернулся? М-да… Скверно. Вы же информировали, что он будет через неделю.

– Увы! – Виктор Петрович закатил глаза и развел руками. – Хуже того. Он уже сунулся в инфекционное отделение и Нину Дмитриевну отчитал. Как бы он того… Проверочку бы не устроил.

– Совсем нехорошо. – Александр Владимирович озабоченно потер подбородок, сощурился. – Каково мнение членов штаба?

– Какое может быть мнение? – отрывисто сказал сухощавый в пенсне. – Что, у нас есть выбор? Не будем демагогами, Павловский. Не время!

Плотный человек в косоворотке остро взглянул на него.

– Демагогами? Что ж… Хотя выход далеко не идеален. Шума, расследования не избежать. С другой стороны, фактор времени… Да, придется.

Павловский повернулся к военному.

– Придется вам, Виктор Петрович…

– Мне?!. – Блондин вскочил. В глазах его промелькнул ужас.

– Вам, – твердо повторил Павловский. – Не обязательно своими руками, но обеспечить… Виктор Петрович, такова ситуация, увы.

Человек в командирской форме снова опустился на ящик. Лицо его не было сейчас красивым, гримаса страха застыла маской.

Сняв пенсне, чтоб не видеть этого раскисшего хлыща, Юрий Ярославович прервал молчание.

– Гаюсов прислал связного. Хлопочет о буфетчице из «Паласа».

– Позвольте… – Глаза Павловского смотрели с холодным удивлением. – Разве она не арестована?

– Представьте, нет. Связной встречался с ней. Уйти к Гаюсову не хочет, говорит, выхожу из игры.

– Хотя и пустила ЧК по ложному следу? – Павловский презрительно ухмыльнулся. – Из игры!.. Ну, с этим я товарищей чекистов не поздравляю. Топором сработано, по-пролетарски. Эту подсадную утку надо убрать. И немедленно.

– Ай-ай, – сокрушенно вздохнул Аржогин, его мягкое лицо поморщилось. – Не было бы неприятностей с Гаюсовым. У них с Анной Владимировной того-с… Роман… – Аристарх Семенович недвусмысленно прищелкнул пальцами.

– Еще чего! Погодит с романами. Кстати, нечего ему отсиживаться в берлоге. Дело идет к развязке, господа, час близок. Нужна полная готовность. Да, а где же ваш связной?

– Позвать? – Юрий Ярославович встал.

– Прошу вас. У меня будет к нему поручение. И не одно, пожалуй, а два…

Понедельник


1

Тихо было на улице Самарской в пятом часу утра, сонно. Похоже, только солнце одно и проснулось – розовело вовсю на востоке. Солнцу что, жрать не просит. Обывателя же нужда заставила вспомнить поговорку: «Когда сплю, я обедаю». Немногие торопятся нынче на работу в такую рань. А кто вознамерился порыбачить, тот уже на Волге: рассвет надо встречать с удочкой, а не в пути.

Громыхнула дверь «Паласа», разрушила благостную тишину.

Швейцар и малорослый официант, уже одетые в цивильное, вышли на ступеньки.

– Охо-хо… – зевнул с потягом швейцар. – Вот на Усе я был – вот это клев, да. А что Быстренький? И не вздумайте туда, Николай Васильевич, никакого смысла…

– Однако же люди привозят, – нехотя возразил официант. – Лещи – закачаешься, по три фунта. И жирные, скажу я вам…

– Вы это видели или слышали? Вот в чем вопрос – возразил швейцар. – А то ведь, знаете, у Цицерона есть…

О чем они еще говорили, Шабанов не слышал: отошли уж далеко, да и ладно… Второй час пошел, как он, выбравшись из «Паласа», сидит на ящике в соседнем дворе. Сон одолевал, и Иван что только не придумывал, чтоб не задремать. Выцарапывал щепкой на куске штукатурки рожи, высчитывал, на какой день придется в будущем году Первомай, вспоминал слова всех частушек и песен, какие только знал… И все едино: нет-нет да и погружался непонятно куда и, только начав клониться долу, вздрагивал и тер глаза.

Когда начали выходить официанты и посудомойки, бороться с сонливостью стало чуть полегче: все-таки теперь он отвлекался. И, тем не менее, Нюсю чуть было не прозевал. Заторможенное сознание не среагировало вовремя на фигурку в темном жакете, выскользнувшую из дверей. Буфетчица отошла уже на полквартала, когда Шабанов как ужаленный вскочил: черт возьми, да это же она, Нюся!..

Гнаться за ней в открытую Шабанову нельзя было, и все-таки пришлось маленько наддать, чтобы не упустить из виду. Тем более что она свернула на Предтеченскую: вильнет там в подворотню, и гадай потом – в какую? Иван чуть ли не бежал до конца квартала, однако из-за угла высунулся осторожно. «Чегой-то она? Грехи замаливать вздумала? – пронеслось у него в голове. – Так ведь рань такая…».

Ворота церкви, к которой направлялась Нюся, были еще закрыты, возле них прикорнули две старухи богомолки, а может, и просто нищенки. Когда Нюся миновала двухэтажный дом с красивой резьбой на карнизе, из двора вышел высокий мужчина в кителе и штанах из грязноватого полотна. Шабанов еле успел метнуться за крыльцо, так неожиданно, всего шагах в двадцати от него появился этот тип.

Нехорошее предчувствие кольнуло Ивана Шабанова, когда он увидел, что человек в полотняном костюме догоняет Нюсю. Чекист сунул руку в карман, взвел курок нагана, и тут же подозрительный тип настиг буфетчицу. Нюся в испуге метнулась к стене, и Шабанов разглядел, что в руке у высокого мужчины блеснул нож. Выхватив наган, Иван нажал спусковой крючок.

Звука выстрела сам он словно и не различил, зато его услышали спящие богомолки. С причитаниями, пронзительно голося, они бросились от церкви в сторону Покровского садика, а человек в полотняном костюме выгнулся и упал ничком. На бегу Иван услышал, как гулко ударился он лбом о булыжник, как звякнул отскочивший нож.

У Нюси ноги подкосились. Бледная, она сидела на тротуаре, опершись на руку, и в ужасе смотрела на лежащего от нее в двух шагах человека. Шабанов перевернул его на спину.

– Так… – разочарованно и несколько удивленно сказал он. – Надо же… Наповал!

Нюся взглянула в лицо убитого, зажмурилась и крикнула пронзительно:

– Он!

В убитом она узнала человека, приходившего от Гаюсова.

Растерянно оглядывался сотрудник ЧК Иван Шабанов Надо было срочно звонить к своим, но откуда? И кто это сделает? Ему-то уйти нельзя ни от Нюси, захлебнувшейся в беззвучной истерике, ни от убитого.

– Эй, хозяин, выходи! – стукнул он кулачищем в ставню.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю