Текст книги "Девятые Звездные войны"
Автор книги: Эдмонд Мур Гамильтон
Соавторы: Боб Шоу
сообщить о нарушении
Текущая страница: 34 (всего у книги 34 страниц)
Сердце Писа сжало стальным обручем.
– Приходилось... Что им от тебя было нужно?
– А черт их разберет... Казалось, они просто ЗНАЮТ, что я совершил преступление – лично я уверен, что они могут читать мысли.
Вообще, это было что-то неописуемое – я наткнулся на них в темноте, и они вроде бы как взглянули мне в душу... своими рябиновыми глазами.
– Говоришь, это было в восемьдесят третьем?– Пис нахмурился, сопоставляя даты.– Сейчас – восемьдесят шестой... Ты не похож на человека, который три года скрывается от полиции!
– Я и не скрывался,– Норман загадочно улыбнулся.– Но объяснение настолько фантастично, что ты не поверишь!
– Поверю! Я всему поверю! Расскажи мне, Норман!
– Я просидел в своей комнатке целый день, жутко проголодался и решил устроить себе праздник то ли в ресторане, то ли ночном клубе под названием "Голубая лягушка". Все там невероятно дорого, но кормят вкусно... кроме рыбных блюд. Вряд ли ты когда-нибудь туда попадешь, но если вдруг случайно... не заказывай омара!
– Не буду,– успокоил его Пис.– В ту ночь ты и встретился с оскарами?
– Именно об этом я и толкую,– мягко упрекнул его Норман.– Я расплатился, получил в награду дрянной сувенир, вышел из ресторана и решил не торопиться к себе – я так просидел взаперти целый день. Неподалеку был кинотеатр, из тех, где показывают несколько фильмов сразу, и я свернул к нему. Однако, глянув на афиши, я потерял всякий интерес. Откровенная порнография! Раздетые женщины! Естественно, ничего подобного мне смотреть не хотелось, но только я собрался уйти,– не поверишь!– ко мне подошел мальчишка лет десяти и предложил денег, чтобы я провел его внутрь, поменялся с ним очками и позволил посмотреть так называемые фильмы для взрослых.
– Ну, и что ты сделал?– боязливо спросил Пис, вспомнив прежние сексуальные страхи.
– А что мне было делать? Я схватил этого ублюдка за ухо и сказал, что отведу его прямо к родителям!
– Отлично!– воскликнул Пис, физически ощущая, как сваливается с его совести тяжелый груз.– Ты поступил совершенно правильно!
– Я тоже так думал, но этот грязный поросенок устроил чудовищный скандал.
При воспоминании об этом инциденте лицо Нормана перекосила гримаса отвращения.
– Поверишь ли, он кричал, будто я лезу к нему с грязными предложениями!
– Боже мой!
– Клянусь, это правда. Он совершенно точно знал, что говорить – наверное, не первый раз этим занимался! Выскочила директриса, накричала на меня, а потом свистнула в какой-то свисток... Я и так уже числился в розыске и решил убираться подобру-поздорову. Я вырвался, побежал... и тут, откуда ни возьмись, эти проклятые оскары! Двое уже тянули ко мне лапы, и я спасся, только тем, что нырнул в какую-то аллею.
Колючие волны одна за другой омывали мозг Писа.
– И как же тебе удалось...
– Вот это уже чистая фантастика! Я всегда думал, что бегаю быстро, но оскары поймали бы меня как миленького, не заметь я дверь в старом здании какой-то фабрики. Внутри было темно, я взлетел по лестнице, не зная, куда бегу, попал в туалет, споткнулся, упал на унитаз и... ни за что не догадаешься, что случилось потом!
– Ты отправился назад во...– Пис, которого целиком захватила история Нормана, оборвал себя, не дав вырваться злополучному слову.
Все же Норман что-то заподозрил.
– Что ты сказал?
– Ты упал назад. На стену.
– Ничего подобного,– воскликнул Норман, раздраженный тем, что его рассказ прервали на самом интересном месте.– Ты будешь слушать или нет?
– Обязательно. Прости.
– Ладно, только больше не встревай!
– Обещаю!
– Так вот, я говорил, что ты ни за что не догадаешься, что случилось потом.
– Ни за что!– послушно ответил Пис.– Я и не перебивал тебя, я просто соглашался, что никогда не догадаюсь!
– Никогда!– возбужденно продолжал Норман.– Потому что туалет был на самом деле машиной времени – экстравертором – и я отправился в прошлое!
– Боже мой!
– Клянусь! Я очутился в 2290 году. Фабрика только что обанкротилась, но верхние этажи арендовал один сумасшедший – Лежэ была его фамилия. Такой забавный маленький человечек... весь кругленький, красный и резиновый... казалось, у него кости гнутся. Еще он все время повторял последние слова предложений, как будто какой-то зубчик соскакивал. Не то, чтобы он мне понравился, но меня восхитило то, что он пытался зарабатывать на жизнь изобретательством! Да еще в электронике! Сам я всегда хотел заниматься только этим. У меня природные способности и к теоретическим, и к прикладным наукам. Электронные схемы я могу читать так, как другие читают комиксы, но родители всегда заставляли меня заниматься только военными науками – стрельбой, планеризмом... В общем, я сразу понял, что как изобретатель, Лежэ ничего не стоит – он в то время занимался изобретением машины, которая будет заставлять людей говорить правду – но он сразу заметил, что у меня есть кое-какие полезные идеи, и мы с ним стали своего рода партнерами. Можно сказать, что в то время я был почти счастлив. Я был бы СОВСЕМ счастлив, если бы не гнетущее чувство вины и присутствие Кисси.
– Это его дочь?
– Да. Как ты догадался?
– Ну... у сумасшедших изобретателей всегда есть дочери,– ответил Пис, мысленно ругая себя последними словами.– Прелестная крошка... наверное?
– Ты бы не спрашивал, если бы видел!– горячо ответил Норман, и в глазах его появилось выражение, как у загнанного зверя.
– Она приставала ко мне, я отбивался как мог, но хуже было то, что старик Лежэ все перепутал. Он вообразил, что я – сексуальный маньяк, и единственная моя цель – украсть невинность его дочери прямо из-под его носа!
– Странное место для хранения невинности,– с отсутствующим видом заметил Пис.
– Не будь вульгарным!– Норман посмотрел на него с неодобрением.– Надеюсь, что служба рядовым не испортит меня до такой степени, друг мой.
– Я уверен, что этого не произойдет,– ответил Пис, давая себе последнее обещание держать рот на замке.
– Я уже говорил... воспоминания терзали меня, и это натолкнуло меня на чудесную, как тогда показалось, идею. Теперь-то я понимаю, что это было чудовищным святотатством, потому что раскаяние – от бога. Но в слепом невежестве я дошел до конца и построил эту адскую машину.
Пис ухватился за край стола – инстинкт и обрывки возвращающихся воспоминаний предупредили его о том, что сейчас произойдет. Мрачные бездны, о существовании которых он и не подозревал, открывались в его сознании.
– Мне потребовалось меньше недели, чтобы соорудить прототип стирателя памяти,– продолжал Норман замогильным голосом.– Я хотел воспользоваться им сам – очистить душу от вины, а потом уничтожить. Но у Лежэ были свои планы! Только я припаял последний провод, как явился он, в руках – пирог со свининой, он одними ими и питался, и предложил мне кусочек. Мне следовало догадаться, что он замыслил недоброе, потому что у этого жадюги раньше и крошки не было, не выпросить...
Он жрал их прямо с газеты, можешь себе представить! Отвратительная привычка. Я всегда говорил ему, чтобы он пользовался хотя бы тарелкой, но...
Норман посмотрел Пису в глаза, и то, что он там увидел, заставило его прервать описание привычек профессора.
– Да, друг мой, я вижу, что ты и сам обо всем догадался... Это правда, я – изобретатель машины, которая установлена сейчас во всех призывных пунктах Комического Легиона по всей Галактике!
В попытке прервать поток красноречия Нормана Пис схватил его за руку, но не преуспел.
– Пирог был, конечно, напичкан снотворным, и как только у меня стали слипаться глаза, этот негодяй Лежэ стащил меня вниз, открыл дверь туалета, ЖЕНСКОГО туалета, смею добавить!– и впихнул меня внутрь. Я упал на унитаз... и вот я снова в Точдаун-сити, но в 2386 году. Я перемахнул точку отправления на целых три года, наверное, машина работала тогда в режиме возрастающих колебаний.
– Не затухающих, значит,– пробормотал Пис.
– Я сказал "возрастающих"! Ты что, оглох?– Однако раздражение мгновенно улетучилось из голоса Нормана.– Прости, я понимаю, что все это для тебя так необычно... Конечно, ты не ожидал встретить лицом к лицу изобретателя той самой машины, на которой в свое время отработали и тебя.
– Не совсем...– промямлил Пис.
– Конечно, не ожидал. Пойми теперь мои чувства, когда я узнал правду. Поначалу я был счастлив в 2386 году – война началась, полиция забыла про меня – и решил полюбопытствовать, чем кончил Лежэ. Я пошел в редакцию местной газеты и просмотрел их картотеки. Все они на микрофильмах, которые конечно, даже сказали, что оригиналы газет того времени продолжаются на вес бриллиантов... Короче, я раскопал всю биографию Лежэ.
– И что же?
– Он разбогател, приобрел известность как изобретатель злосчастной машины и умер в 2321 году. Больше он ничего не изобрел – у этой жабы не было ни капли таланта, но за стиратель он получил кресло в Астрианской Военной Академии. АКАДЕМИК Лежэ, можешь себе представить!
– Минутку, минутку...– Пис отчаянно старался приспособиться к новой ситуации.– Ты не можешь винить себя за... Я хочу сказать, что им вовсю пользовались в 83-м году, и ты не мог не знать про него, отправляясь в прошлое... Так что...
– Это ничего не меняет. Конечно, я знал про НЕГО, но не знал, когда они его изобрели. Очутившись в 2290-ом году, я был слишком поглощен собственными переживаниями и не догадался проверить, знают ли о нем в той эпохе. Лежэ, наверное, чуть удар от радости не хватил, но у него хватило хитрости не показывать этого. Часть ответственности лежит и на нем, но сверхпреступник – я!
– Ты изобрел машину, чтобы облегчать страдания людей,– не сдавался Пис.– Само по себе это еще не преступление.
– Разве?– Губы Нормана скривились в слабой улыбке.– И как же ей воспользовались? Тысячи юношей заманили в Легион обещанием очистить совесть, и где они все? Их убили.... Они умерли молодыми, и теперь я не могу даже притворяться, что погибли они во имя Добра. Я был воспитан с верой в то, что Легион олицетворяет все самое лучшее и благородное в нашем обществе. Ребенком я мечтал, как я буду летать по Галактике в золотых сверкающих звездолетах и освобождать угнетенные народы... Я не понимал тогда, что главная задача Легиона – заставлять жителей других миров покупать излишки земных телевизоров и электрических зубочисток!
– Это ужасно,– выдавил из себя Пис, впавший в столь глубокое уныние, что все предыдущие состояния его души можно было считать безоблачными.
– Ну, ты-то не очень ломай себе голову,– продолжал Норман.– Вообрази, так чувствовал себя я, зная, что сам во всем виноват. Я понимал, что можно жить и с чистой совестью, или принять заслуженное наказание, но это не для меня! Как только я узнал, что именно натворил в прошлом, и добавил это к преступлениям настоящего, то понял, что единственный выход – вступить в Легион. Чтобы забыть... Забавно, не правда ли?
– И это ты говоришь мне...– Голова Писа раскалывалась от боли – возвращались воспоминания. Почти все его прошлое лежало сейчас пред ним, и оказалось оно куда более ужасным, чем он ожидал, но зияла в нем еще одна черная зловонная дыра, в которую только предстояло влезть. Норман отказался разговаривать на эту тему, ног пятна ржавчины расползлись от этой дыры по всем закоулкам мозга Писа.
– Это было два дня назад,– продолжал Норман.– Я не хотел вступать в Легион на Аспатрии, потому что на призывном пункте меня обязательно кто-нибудь узнал бы, и купил билет на Землю.
– Оскары тебя не тревожили?
– На этот раз нет. Мне повезло.– Норман прикоснулся к деревянной столешнице.– Наверное, они в это время гонялись за другим бедолагой. Не завидую я ему.
Пис кивнул, но почти не слушал. Два имени внезапно появились в его памяти – Оззи Дрэбл и Хек Мэгилл. Вместе с необычными именами всплыли и два лица, проштампованные унылой печатью рядового-легионера, но были в них и юмор, и чувство собственного достоинства. Эти лица, твердо знал Пис, были очень важны для него на каком-то определенном этапе жизни... и этим этапом могло быть только дезертирство перед лицом врага.
Занавес, скрывающий дезертирство, постепенно раздвигался могучими силами, работающими в мозгу Писа и, трясясь от страха, он понял, что не может отстрочить последнее откровение.
– Слушай, Норман,– сказал он в попытке отвлечься,– разве тебя не волнует, что и на земном призывном пункте фамилию Найтингел узнают? Ведь она слишком хорошо известна в Легионе.
– Я уже позаботился об этом, и поменяю имя. Теперь меня будут звать Лев Толстой.
– Толстой? – недоуменно моргнул Пис.
– Он – мой самый любимый из великих русских писателей, а я сейчас как раз в печальном русском настроении, так что выбор этот кажется мне подходящим.
– Но... как это делается практически?
Норман глянул через плечо – убедиться, что никто не подслушивает.
Люди, желающие стряхнуть с души прошлое, хотят стряхнуть заодно и имя, когда записываются в Легион. Но нельзя просто дать медику фальшивое имя, потому что на призывном пункте человека погружают в гипнотический транс, а в таком состоянии он отзывается только на свое настоящее имя.
– И что же делать?
– Обычно идут к профессиональному псевдонимисту, другими словами, к гипнотизеру, который вдалбливает фальшивое имя в мозг пациента под гипнозом еще более глубоким. Конечно, это противозаконно, но парочка таких специалистов всегда под рукой. Вот и здесь есть один – как раз через квартал, Томлисон, так его зовут, действует под видом парикмахера, но не это занятие приносит ему основной доход. К нему то и дело поступают новые клиенты. К нему отправлюсь и я, обо всем уже договорено.
Норман потер пальцами изморозь на стекле и выглянул в образовавшуюся дырочку.
– Кажется, в форте загораются огни. Пойду-ка я, пожалуй.
– Погоди минутку,– попросил его Пис, отнюдь не желавший оставаться один на один со своими мыслями и до сих пор пребывающий в недоумении по поводу путаницы с именами.– Ты уверен, что с переменой имени у тебя все пройдет гладко?
– Сам подумываешь об этом, а?– Норман окинул Писа оценивающим взглядом.– По-моему, все должно быть в порядке. Томлисон уверяет, что его система совершенна. Он гипнотизирует людей с помощью какой-то машины. Ты пишешь свое будущее имя на бумажке, и смотришь на нее, пока машина вгоняет тебя в транс. Ничего не может быть проще.
– Ты уже написал?
– Нет, я сделал лучше – я ОТПЕЧАТАЛ его крупными буквами, так что уж не ошибусь.
Норман вытащил из кармана толстенный роман в бумажной обложке и постучал по нему пальцем.
– Вот оно!
– Ты уверен, что это стоящая идея?– спросил Пис, мучимый мыслью, стоит ли вмешиваться.– Я хочу сказать, вдруг ты посмотришь не на ту часть обложки. Вроде бы как случайно...
– Что за глупое предположение! Я совсем не собираюсь называться в будущем Уор энд Пис*, что я, рехнулся, что ли?
– Но я же сказал "случайно"!
* Уор энд пис /англ./ – Война и мир
– Вообще-то я предрасположен ко всяким случайностям, друг мой, но не до такой же степени!– Норман решительно встал из-за стола, засунул книгу в карман и протянул Пису руку.– С моей стороны было не совсем честно отягощать душу незнакомца своими бедами ... но спасибо за то, что ты оказался таким благодарным слушателем!
– Ладно, чего уж там...– Пис пожал протянутую руку.– Может быть, и ты когда-нибудь сделаешь то же самое для меня.
– Я сильно сомневаюсь в том, что наши дороги когда-нибудь пересекутся...
Норман вышел из бара, и через несколько секунд его размытый силуэт, двигаясь похоронным шагом, вполне соответствующим тяжести несомого груза, мелькнул мимо окна и пропал из вида.
Пис еще некоторое время тупо смотрел на заиндевевшее окно, и внезапно воображение осветило его сценой из другого мира и другого времени. Он прижал ладони к вискам, и в приступе ошеломляющей боли память вернулась к нему, и он познал полную, невыразимую тяжесть своей вины.
Глава 11
Лейтенант Норман Найтингел вел патруль по высокогорному ас-патрианскому лесу, примерно в сотне километров к северу от Точдаун-сити.
Он продвигался вперед осторожно, сняв с предохранителя лучевое ружье, готовый сжечь все, что неожиданно сдвинется с места. Его готовность стрелять происходила из желания остаться в живых самому, помноженному на знание того что в этом лесу людей ему убивать не придется. Найтингелу совсем не по душе было воевать с аспатрианскими колонистами, борющимися за независимость. Стремление к независимости казалось Найтингелу вполне справедливым.
За время своего короткого пребывания на Аспатрии Найтингел успел кое-что узнать о планете, в том числе и то, что местные жители никогда не ходят в горные леса, даже солдаты отказываются выполнять такие приказы. В переплетающихся ветках обитали странные всеядные создания, которых – из-за их схожести с одеялом и характерного повторяющегося рисунка – рядовые окрестили коврами-самолетами. В самом по себе этом названии не было ничего ужасного, но маскировало оно страх и отвращение людей к врагу, который нападал без предупреждения, от которого невозможно было отбиться, и который нес смерть, особенно отвратительную даже по меркам Легиона. Командование
Легиона на Аспатрии приказало каждому, кто увидит, как его товарища жрет ковер-самолет, немедленно пристрелить бедолагу. Те легионеры, которым доводилось совершать такое, сами потом будут брать клятву с товарищей, что те не будут колебаться ни секунды, случись им попасть в лапы чудовища.
Итак, Найтингел осторожно пробирался сквозь пронизанный лучами солнца безмолвный лес и кипел от возмущения. Военная служба не нравилась ему вообще, но особенное негодование вызывал приказ очистить от аспатрианцев лес, в котором их и быть не могло. Вдобавок ко всему сопровождали его два прекрасных солдата – Оззи Дрэбл и Хек Мэгилл, за чьи жизни он чувствовал себя ответственным. Найтингел считал их друзьями, несмотря на строгие нравы Легиона в том, что касалось взаимоотношений офицеров с рядовыми. В их полку, восемьдесят первом, офицеры не пользовались усилителями команд, что в принципе давало ветеранам возможность всласть поиздеваться над неопытным юным лейтенантом. Но Дрэбл и Мэгилл всегда уважали и поддерживали лейтенанта Найтингела, и теперь он отчаянно волновался, как бы с ними ничего не случилось по его вине.
Они шли в тишине, Найтингел в центре, когда упал ковер-самолет.
Найтингел услышал мягкий удар и приглушенный крик справа от себя. Он быстро повернулся и увидел, как обернутый ужасными яркими складками, на землю падает Мэгилл. Крохотные щупальца уже приникли к его телу, и когда пищеварительные соки начали действовать, легионер забился в судорогах. Пораженный ужасом лейтенант только смотрел, не в силах пошевелиться.
– В сторону, лейтенант!– крикнул слева Дрэбл.– А то я не смогу попасть в него!
Найтингел повернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как второй ковер падает на Дрэбла, уже присевшего и приготовившегося стрелять. Сжавшись в тугой комок, чудовище падало на жертву как камень, и лишь над самой головой Дрэбла развернулось во всю ширь. Дрэбл не закричал, но ярость его схватки с монстром яснее всяких слов молила Найтингела поскорее исполнить его последний и самый дорогой дружеский долг.
Беззвучно шевеля губами, Найтингел попробовал прицелиться. И тут услышал какой-то слабый шум в ветвях прямо над головой.
Он отшвырнул ружье и побежал как человек, за которым гонятся демоны... и бежал так долго, пока не очутился на спасительной опушке...
* * *
Долго глядел Пис в таинственные серые глубины заиндевевшего окна. Он дошел до конца дороги, и дорога кончилась тупиком. Он узнал, КТО он такой, он узнал, ЧТО он такое, и понял, что жить с этим знанием не сможет. Слишком тяжела ноша.
"Мне остается единственное,– решил он,– вступить в Легион. И забыть..."
Физическое его состояние было весьма плачевным, но зазывалы Легиона так стремились пополнить убывающие ряды его должников, что брали любого, если можно было привести его в норму, не укладывая на месяц в хирургическое отделение. По той же самой причине от новобранцев никогда не требовали деталей их прошлой жизни, но Пису вполне определенно было указано, что без псевдонима ему не обойтись. Известность его семьи в Легионе подразумевала, что он не может называться Норманом Найтингелом, а на пути принятия имени "Лев Толстой" стояли неисчислимые трудности.
– Анна Каренина – слишком рискованно,– бормотал он себе в бороду,– я и с мужскими-то именами ухитрился два раза не справиться.
Раздобыв у бармена клочок бумаги, он подумал немного, и написал на нем печатными буквами: "Иуда Финк".
Посмотрев с печальным удовлетворением на бумажку, он засунул ее в карман и направился было ко входу, но у самой двери остановился, размышляя о поджидающих за ней холоде и ненависти. Прошло несколько секунд, прежде чем он осознал беспочвенность своих страхов – после того, что он пережил, будущее, ЛЮБОЕ будущее, окажется для него светлым.
Он открыл дверь, вышел из бара и чуть было не столкнулся с двумя оскарами.
Бронзовые великаны мгновенно преградили ему путь, загоняя обратно в бар, и он понял, что если не произойдет чуда, на этот раз он обречен.
Он уже поднимал руки в знак того, что сдается, когда нечто, похожее на чудо, все-таки произошло. Его второе "Я", Норман Найтингел, закончив, очевидно, дела в парикмахерской, пересек улицу неподалеку от них и направил свои стопы к обшарпанным стенкам Форт-Экклса. Не обращая внимания на окружающее, не поднимая глаз, Найтингел втащил свое тело на невысокое крылечко и скрылся за дверьми призывного пункта.
Оскары внимательно следили за его появлением и исчезновением, потом головы их повернулись, они уставились друг другу в глаза, и Пис мог бы поклясться, что лица их выражали в этот момент растерянность и удивление. Благодаря небо за ниспосланную возможность, он проскользнул под все еще вытянутыми руками оскаров и ринулся к свободе. Адская боль в ребрах несколько замедлила его бег, но в нескольких шагах уже виднелся вход в неизбежную аллею и, благодарно всхлипывая, Пис бросился в нее.
Грузовик, выезжающий из аллеи в это мгновение, ударил его и подбросил в воздух.
Пис лежал на асфальте совершенно неподвижно и смотрел в небо. Он знал, что нет смысла стараться сделать что-нибудь более конструктивное – слышно было, как хрустнули его кости, и чувствовалось, как сместились составные части тела. Где-то далеко водитель грузовика кричал, что он не виноват, но замолк, увидев появившихся на месте происшествия оскаров.
Бронзовые лица склонились над Писом, широкие бронзовые плечи затмили небо. Один из оскаров поднял его, взял на руки, и боль, которую принесло это движение, подсказала Пису, что смерть близка. Долгое паломничество закончилось. Потом все смешалось. Боль и сознание уходили и возвращались с таинственной регулярностью, напоминавшей смену дня и ночи. Он слабо сознавал, что его с бешенной скоростью несут по городским улицам, что кожа оскаров теплая, а не холодная, как ему казалось раньше... Лязг тяжелых стальных дверей звездолета... звезды на черном экране... звезды, несущиеся мимо... вид из космоса в зеленую с белым планету, которая могла быть только Аспатрией... пляшущие пятна света и тени, под которым он, сделав неимоверное умственное усилие, определил, что лежит под переплетенными ветвями... под ветвями деревьев... под переплетенными ветвями деревьев в горном лесу на Аспатрии...
– Нет!!! – хотел закричать ошеломленный предчувствием Пис, но горло его уже не могло производить членораздельных звуков, и вырвался из него только хрип. И сразу же за отчаянием пришла благодарность, запоздалое осознание того, что долгожданный покой придет к нему только тогда, когда он сам пройдет через те страдания, что перенесли по его вине другие.
Оскары были ангелами мести, бесстрастными инструментами божественного правосудия, и за это Пис благодарил их, потому что желаннее жизни казалась ему смерть с чистой совестью.
Он тихо лежал на земле, усыпанной желтеющими листьями, смотрел на принесенный оскарами ковер-самолет... и улыбнулся, когда миллионы кроваво-красных извивающихся микроскопических щупалец жадно впились в его лицо и изломанное тело.
Глава 12
Уоррен Пис всегда надеялся, что после смерти его ждет вторая жизнь, но не предполагал, что она придет так скоро.
Он сел, чувствуя себя невыразимо сильным и здоровым, и с изумлением оглядел свое новое сверкающее тело, похожее на ожившую
скульптуру Микеланджело – героическая симфония мощи, пропорций и красоты.
Одним гибким движением, от которого золотые огоньки побежали по его золотой коже, он вскочил на ноги и огляделся.
Ковра-самолета нигде не было видно, но принесшие его оскары стояли неподалеку и улыбались. Пис не испугался, потому что понял, что теперь он – один из них, и что лица их не так одинаковы, как казалось ему раньше. Каждый был собой, личностью, и к тому же до боли знакомой...
– Так это вы!– воскликнул он, не веря своим новым рубиновым глазам.– Оззи Дрэбл и Хек Мэгилл!
– Верно, Норман,– ответил Дрэбл, подходя к нему.– Если бы узнал нас немного раньше, это спасло бы нас от многих дней беготни.
– Но я был уверен, что вы мертвы!
– Легко объяснимая ошибка,– вступил в разговор Мэгилл.– Все уверены, что ковры-самолеты едят людей. На самом деле они стремятся к симбиозу с ними, но выглядит это, согласен, весьма пугающе.
Дрэбл кивнул.
– Благодаря тебе, Норман, мы с Хеком стали первыми людьми, кого не пристрелили до завершения процесса объединения. Мы в долгу перед тобой. И человечество тоже.
– Это случилось только потому,– признался Пис,– что я оказался ужасным...
– Хватит об этом,– сказал Дрэбл,– теперь ты оскар, и тебе никогда не придется бояться. Ковер-самолет как бы вплавился в твое тело – этим объясняется и лишний вес – и в нервную систему. Ты теперь сверхчеловек, Норман.
– Но... черт возьми! Почему вы никому не рассказали?! Почему вы не сказали людям правду, вместо того, чтобы бегать по городу и пугать всех до полусмерти?
Вид у Дрэбла был виноватый, но не очень.
– Мы разговариваем в ультразвуковом диапазоне, и слышим друг друга на расстоянии многих тысяч километров, но человеческое ухо не слышит нас. Даже собаки нас не слышат. Может быть, ты изобретешь какой-нибудь преобразователь речи и мы сможем разговаривать с людьми, но мы не уверены, что так будет лучше.
– Почему?
– Да потому, что НЕ ВСЕ боятся нас. Нормальные законопослушные граждане привыкли к нам на удивление быстро. Жулики, преступники – вот кого начинает трясти от страха при виде нас. От нас нельзя спрятаться, мы не берем взяток, с нами бессмысленно даже драться. Может быть, это не так уж и плохо, Норман. Может быть, человечество нуждается в нас!
Пис нахмурился.
– Не слишком ли высоко вы себя ставите?
– Да, высоко. Мы и так на самом верху,– сказал ничуть не смутившийся Мэгилл.– Симбиоз с коврами-самолетами развивает этические качества даже в большей степени, чем телесные. Мы с Оззи, и еще несколько легионеров, которых нам удалось обратить, прежде чем они умерли от ран, остановили войну на Аспатрии. Подсчитай, сколько жизней мы спасли! Мы – сверхлюди, Норман! Мы не подвержены человеческим слабостям, нам не нужна пища, вода, тепло, воздух, мы бесполы, в конце концов! И с твоей помощью мы пройдем по Галактике, прекращая войны, освобождая угнетенных, выжигая преступления. Только подумай, Норман – разве это не та жизнь, которой ты так хотел и о которой не уставал говорить нам?
Кратчайшее мгновение Пис обдумывал сказанное и понял, что Мэгилл совершенно, абсолютно прав. Он смотрел на своих друзей, улыбка его отразилась на их золотых лицах, и чистейшее счастье заполнило все его существо.
Пис взял Дрэбла и Мэгилла за руки и – распевая оглушительными голосами неслышимую человечеству песню – три сверкающих гиганта побежали, пританцовывая, по золотистому лесу, в необузданном веселье играючи сшибая случайно оказавшиеся на их пути деревья.
