Текст книги "Ненависть"
Автор книги: Джулия Баксбаум
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц)
– Слушай, папа. Мне нужно идти. У меня есть планы на этот вечер, – говорю я. Невинная ложь номер один.
– О’кей. Передавай привет Эндрю, – отвечает он.
– Обязательно. – Невинная ложь номер два. Я еще не готова сказать ему, что мы с Эндрю расстались. Отец доволен моей личной жизнью не меньше, чем работой; это значит, что он больше не несет ответственность за мое счастье. Тут я ему подыгрываю. В течение многих лет я фанатично придерживаюсь одного неписаного правила: если только это вообще возможно, я забочусь о себе сама. Быть вдовцом довольно тяжело и без дополнительного бремени в виде наличия ребенка.
– Кстати, я собираюсь в воскресенье навестить дедушку Джека. Поедешь со мной?
– Я не могу, Эм. Ты же сама знаешь. Передай ему, что я очень занят. У нас тут сумасшедший дом.
– Передам. – Невинная ложь номер три. Я бы никогда не стала обижать дедушку любимыми оправданиями своего отца.
– Держись за хорошую работу, детка, – говорит он, после чего я слышу короткие гудки.
Выдохшаяся, я сворачиваюсь калачиком под одеялом и смотрю на подоконник, на котором нет ничего, кроме нескольких фотографий. Мы с Эндрю за праздничным столом на моем последнем дне рождения; свечи горят у меня прямо под подбородком, отчего кажется, что мое лицо светится изнутри. Мы с Джесс на свадьбе ее сестры, обе в пурпурных платьях, с размазанным вокруг глаз макияжем. И еще одно маленькое семейное фото: мы трое стоим на ступеньках нашего дома в Коннектикуте. На мне комбинезон «Ош Кош», и я гордо показываю камере свой новый чемоданчик для завтрака «Чудо-Женщина»[8]. В этот день я впервые иду в детский сад и выгляжу при этом бесстрашной. Меня удерживает на месте лишь необходимость подождать секундочку, пока щелкнет фотоаппарат.
Сегодня ночью я оставляю включенным свет в ванной и дважды проверяю, заперта ли входная дверь. Я снова ложусь на середину своей кровати и делаю еще несколько «снежных ангелов». Но похоже, что это совершенно напрасное упражнение, поскольку, сделав движения руками вверх-вниз, я останавливаюсь точно в том же месте, откуда начинала.
ГЛАВА 4
– Как живешь? – спрашивает Джесс, когда я перезваниваю ей на следующее утро. Из-за этого слова «живешь» вопрос звучит так, будто кто-то только что умер.
– Хорошо.
– Я переживаю за тебя.
Я представляю себе Джесс на другом конце провода, сидящую на своем рабочем месте за низкими перегородками ярко-розового цвета. Держу пари, что сейчас она вертит телефонный провод в пальцах, скручивая из него фигурки разных животных, как делала это еще в колледже. Хотя на ее визитках написано «графический дизайнер», деньги ей платят за всякие каракули, которые она рисует на компьютере.
– Переживать не стоит. Я в порядке. Помнишь, ведь я сама с ним порвала. Это было мое решение.
– Поэтому я и переживаю.
– Джесс…
– Нет, я серьезно. Я много об этом думала. Ты, наверное, самый хороший человек, которого я знаю, и ты никогда бы не причинила Эндрю боль, если бы не была абсолютно уверена в том, что должна это сделать. Мне просто хочется понять смысл твоего поступка. Казалось, что вам вместе так хорошо.
– Джесс, я вовсе не пытаюсь закончить разговор, но все-таки давай обсудим это потом. Я у себя в конторе. – Когда я позвонила Джесс первой и сообщила, что мы с Эндрю расстались, я наивно полагала, что она будет следовать универсальным правилам и утешит меня, очерняя моего бывшего друга. Я ждала, что она скажет: «Этот парень мне никогда не нравился» или же «Мне все время казалось, что от него как-то странно пахнет, я просто не хотела об этом говорить». Но вместо этого реакция Джесс колебалась в промежутке от: а) «Но я думала, он лучшее, что у тебя было в жизни» до б) «Ладно, если ты не хочешь выходить за него замуж, тогда это сделаю я». И наконец то, что мне понравилось больше всего: в) «Ты что, совсем с ума сошла к чертям собачьим?»
– О’кей, я оставлю пока этот вопрос, но только потому, что сейчас утро, а ты, я уверена, еще не пила кофе. Но в пятницу мы встретимся, – говорит она теперь, причем тот факт, что она находится на рабочем месте, совершенно не заставляет ее приглушать голос, в отличие от меня. Офис недавно созданной Интернет-компании, где она трудится, полон бьющей через край энергии. Сочетание современной мебели, кофеварки в стиле хай-тек, автомата для игры в пинбол и персонала, который весь поголовно носит обалденные очки, производит сильный эффект.
– Договорились. – Я хотела бы сейчас находиться там, где Джесс: сидеть себе в джинсах, посасывать «Рэд Булл». Возможно, я бы при этом сменила один тип приспособленчества на другой, но ее вариант все же лучше. В ее мире резкое изменение взглядов поощряется.
– Договорились? – переспрашивает Джесс; она не в состоянии скрыть свое удивление или просто не хочет этого делать.
– Ну да, конечно. Жду с нетерпением.
– Серьезно? А я уже собралась уламывать тебя. Даже целую речь подготовила. Не желаешь послушать?
– Если честно, не хочу.
– Ты уверена? Она очень вдохновляющая.
– Я уже и так воодушевлена, но если хочешь, чтобы я тебе подыграла, то давай.
– Нет, теперь она уже не прозвучит. Мне не нужно, чтобы ты ради меня притворялась.
– Нет, правда, я с удовольствием тебе подыграю. Как, по-твоему, я должна себя вести? Быть слишком убитой горем, чтобы ходить по барам? Или слишком занятой на работе?
– Конечно, слишком занятой на работе. Убиваться ты никогда не станешь. Это не в твоем стиле.
– Да, вероятно, ты права.
– Эм, может быть, ты просто не готова к такому вот Эндрю.
– Пожалуйста, давай оставим это. Я даже не понимаю, что это должно означать.
– А можно я задам тебе еще один вопрос? Всего один?
– Конечно, – говорю я. – Валяй.
– С тобой действительно все в порядке?
– Пожалуй, да. Я думаю, что поступила правильно. Правильно – для всех. Я в этом совершенно уверена.
– Ну, если ты так говоришь… – По ее тону понятно, что она мне не верит, но прямо сейчас у нее просто нет времени на то, чтобы со мной разбираться. Слышно, как она говорит кому-то из своих коллег: – Сиськи на этом рисунке нужно сделать больше, Марк сказал, что хочет увидеть намек на сосок. Тогда они будут выглядеть более здоровыми.
– Над чем это ты работаешь? – спрашиваю я, радуясь возможности сменить тему.
– Над наклейкой на витамины для детей.
ГЛАВА 5
В течение последующих нескольких дней работа буквально засасывает меня. Карл продолжает давать мне задания по «Синергону», бесконечные, вызывающие оцепенение поручения, а я героически выполняю их, одно за другим. Их монотонность и низкое ритмическое гудение кондиционера не оставляют места для других мыслей. Я каждый день провожу по двадцать часов в своем кабинете, так что глаза мои начинают стекленеть, а в ноги словно вонзаются иголки. Я питаюсь выпадающей из автомата едой, не выходя из своей квадратной ячейки, и оставляю на важных документах крошки и пятна. В юридической фирме такие отметки являются почетными знаками.
Об Эндрю я не думаю. Там, где раньше были мысли и воспоминания о нем, я ощущаю пустоту, белый шум. И в моей квартире тоже, потому что здесь царит подавляющее спокойствие. Коробки с сухими завтраками спрятаны в буфет, сиденье в туалете опущено, подушка Эндрю взбита. Но я редко бываю дома.
Я ухожу рано утром, когда на улицах еще тихо и слышен только шум машин, вывозящих мусорные контейнеры. Немногочисленные прохожие, с которыми я делю пустынные в эти часы кварталы города, идут, понурив головы и высоко подняв воротники. У нас всех виноватый вид. Покинув офис перед рассветом, я еду домой в машине с тонированными стеклами. Я смотрю в окно и невидящими глазами слежу за проплывающими мимо размытыми очертаниями города. Я забираюсь в постель, голова моя слишком отупела, чтобы заметить отсутствие Эндрю, и я засыпаю всего на пару часов, а затем начинаю все сначала.
Я даже получаю какое-то странное удовольствие от того, что у меня мешки под глазами и тело мое разбито из-за отсутствия движения. Я ловлю себя на том, что при встрече с сослуживцами в коридоре по дороге в туалет или обратно произношу такие фразы, как: «В этом месяце я смогу выставить счет почти на триста часов» или «Похоже, что предстоит еще одна бессонная ночь». Как будто подобным мазохизмом можно гордиться. Мне нравится думать, что они испытывают некий благоговейный трепет перед моей преданностью, но я-то знаю, что это не так.
Я убеждаю себя, что наслаждаюсь игрой в большого адвоката в большом городе – работой часами напролет среди постоянно звонящих телефонов и крошек от позавчерашней пиццы на столе. Что мне нравится эта пародия на жизнь.
Но на самом деле я сейчас не чувствую почти вообще ничего. Только тупую боль где-то в конечностях.
– Готова? – говорит Мейсон, который, постучав в мою дверь, теперь потрясенно оглядывается по сторонам. Мой кабинет, обычно довольно аккуратный в разумных пределах, сейчас выглядит как место преступления, которое злоумышленники разнесли в пух и прах, чтобы убийство выглядело случайным. Он наверняка почувствовал и затхлый запах остатков моего вчерашнего обеда, который был еще, возможно, следствием того, что я уже несколько дней не принимала душ; но он слишком вежлив, чтобы высказаться по этому поводу. Мейсон здесь совершенно неуместен со своими аккуратно причесанными и все еще влажными волосами.
– Готова – к чему?
– К ленчу. – Мейсон поправляет манжету своей рубашки, как будто царящая у меня грязь – штука заразная.
– Ой, я не могу. Прости. Я забыла. Слишком много дел. В этом месяце я выставлю счет почти на триста часов, – бормочу я только потому, что это, похоже, единственные слова, которые я могу сейчас сложить в связное предложение.
– Заткнись. Ты говоришь, как Карисса. Сейчас же вытаскивай свою очаровательную задницу из этого кресла. Мы уходим отсюда. И кстати: ты выглядишь и пахнешь, как подарочек, который мне прошлым вечером оставил Рэмбо. – Так зовут бассета Мейсона – сплошные челюсти и слюни. Оказывается, Мейсон не такой уж и вежливый.
– Спасибо.
– Давай. Мы идем к Чарли. И там ты получишь стейк, о котором всегда мечтала.
Он ведет меня к двери, положив руку мне на талию; его движения похожи на его речь: они одновременно и командные, и ленивые. Он из Техаса, и хотя последние лет десять живет севернее линии Мэйсона-Диксона[9], так и не сумел отделаться от этого неспешного и чувственного южного ритма.
Когда он впервые назвал меня на южный манер «дорррогая», я просто растаяла, но теперь уже не обращаю на такие вещи особого внимания. Тем не менее я иногда смотрю на Мейсона, его большие руки и думаю: «Последний ковбой в Нью-Йорке».
Следом за ним я покидаю свой кабинет, и он выводит меня на солнечный свет, обжигающий мои глаза, но затем, к счастью, снова возвращает в полумрак. В заведении Чарли – отделанные шоколадно-коричневой кожей кабинки, стены с деревянными панелями и официанты в зеленых фетровых жакетах. Его лозунг: «Мужчины едят стейк здесь». Мне тут нравится все: небольшие компании бизнесменов в рубашках с закатанными рукавами, ковыряющихся в тарелках с ребрышками; щедрая порция оливок к мартини; сам Чарли, который стоит за стойкой бара и приветствует некоторых посетителей, называя их по имени.
Мейсон тяжело усаживается напротив меня. Он любит занимать много места, поэтому растягивается на своем сиденье в кабинке. Я думаю, что он таким образом подчеркивает свое мужское начало; раскидывая руки и ноги, длинные и мускулистые, он приглашает всех полюбоваться ими.
– Слыхал, что ты занимаешься делом «Синергона». Мои соболезнования, – говорит он.
– Это не так уж и плохо.
– Конечно. Нет, правда, что с тобой происходит в последнее время? Обычно это я выгонял тебя из своего кабинета, чтобы немного поработать, а теперь ты пашешь, как невменяемая.
– Да ну, ты же знаешь, что из себя представляет Карл, – отвечаю я. – Я очень занята. – Я раздумываю, надо ли говорить Мейсону, что мы с Эндрю расстались. Мне кажется, если произнести это вслух, особенно при нем, то наш разрыв станет более реальным, более официальным, что ли. По-моему, Эндрю никогда не нравился Мейсону, и если я скажу ему об этом сейчас, то совершу нечто похожее на предательство.
Я несколько раз повторяю про себя: «Мы с Эндрю расстались. Я рассталась с Эндрю». Такое изложение кажется мне неточным. Не совсем правильным. На самом деле я разбила то, что было между нами. Я разбила нас.
– Я рассталась с Эндрю, – громко говорю я.
– Понятно, – отвечает он так, словно ему требуется какое-то время для того, чтобы сообразить, что сказать дальше. В отличие от иных моих друзей, он не бросается на мою защиту и не начинает изливать свое сочувствие. – Что произошло?
– Он созрел для того, чтобы сделать мне предложение.
Мейсон кивает, как будто к этому можно уже ничего не добавлять. Как будто он знает меня и все прекрасно понимает. Как будто я отнюдь не сумасшедшая. С другой стороны, возможно, он, являясь мужчиной, просто не хочет обсуждать подобные темы.
– Давай сделаем заказ. – Он подзывает официанта, и похоже, разговор наш на этом закончился, по крайней мере сейчас.
– Для меня двойной чизбургер с беконом и тарелочку лука колечками. А для дамы – вырезку, двенадцать унций[10]. И принесите ей, пожалуйста, двойную порцию жареной картошки, она ей пригодится, – медленно произносит он, а затем улыбается официанту. – Она только что ушла от одного несчастного мужчины и разбила ему сердце.
До конца ленча мы больше не вспоминаем об Эндрю. Хотя долго болтаем о многом другом. О работе, о Карле, о Рэмбо. Мы говорим о Лорел, нынешней девушке Мейсона, которая недавно без разрешения сделала копию ключей от его квартиры. К концу ленча я насытилась беседой не меньше, чем едой. Когда мы выходим из заведения Чарли и снова появляемся на улице, солнечный свет уже приятен и мягко греет мои веки.
* * *
Как только я вхожу в свой кабинет, мне с порога в нос бьет зловоние. Я торжественно пообещала себе уйти сегодня домой пораньше, хорошенько выспаться ночью, возможно, надолго залезть в ванну, чтобы отмочить в ней свое грязное тело. Меня радует уже одна мысль об этом, но тут я вижу перед своим столом Кариссу. Она похожа на куклу с качающейся головой, череп кроманьонца, балансирующий на спичках ног. Она сразу бросается в бой. Зубами вперед.
– Слыхала, что Эндрю бросил тебя. Да, не повезло. Он был клевый перец. – Интересно, кто употребляет выражение «клевый перец» после девятого класса? Я хочу поправить ее, мол, на самом деле я сама бросила Эндрю, но вдруг с удовольствием понимаю: мне все равно, что она думает.
– Тогда тебе, вероятно, лучше убрать это отсюда. – Карисса бьет прямо в мое самое уязвимое место, показывая на наше с Эндрю фото в рамке, оставшееся на моем столе. На нем мы стоим плечом к плечу, взявшись за руки, перепачканные после туристского похода в Нью-Гемпшире прошлым летом. Я еще не решила, как мне поступить с этой фотографией. Мне почему-то не хочется убирать ее в ящик – прятать доказательство своей невиновности.
– Да, наверное. – Я должна выглядеть печальной, потому что сейчас Карисса самодовольно улыбается, словно мы играем с ней в теннис и она только что выиграла очко. Уголки ее тонких губ слегка загибаются вниз, как у злодея из комикса, а я гадаю, застынет ли это выражение у нее на физиономии, если стукнуть ее по затылку.
Она ждет еще какое-то время, как будто мы с ней подруги и она рассчитывает, что я захочу ей довериться. Когда же становится понятно, что я ничего подобного делать не собираюсь, она бросает на мой стол пухлую папку. Может, она думала, что я начну изливать ей душу и поплачу у нее на плече? Интересно, забрала бы она папку, если бы я сделала это?
– Карл хочет, чтобы ты написала ходатайство о понуждении, а первый черновик прислала мне. Вся информация находится здесь. – Она направляется к выходу, одергивая свою серую прямую юбочку, которая, как и ее шпильки, минимум на десять сантиметров выше того, что принято в офисе. Она останавливается и оглядывается, как будто что-то вспомнила.
– Это должно быть готово завтра к девяти утра.
Победа в гейме, сете и в матче.
* * *
Карисса уходит, но мерзкий запах ее духов остается. Я смотрю на папку и понимаю, что она подкинула мне работы примерно на четырнадцать часов.
Я занимаюсь имитацией деятельности. Мы выдвигаем это ходатайство с единственной целью – заставить другую сторону потратиться на судебные издержки, что лично мне кажется недостаточно весомым поводом, чтобы не спать еще одну ночь. Даже если я буду писать с максимальной скоростью, все равно смогу закончить только далеко за полночь.
Перед тем как уйти из кабинета, я отправляю Кариссе по электронной почте письмо с вложенным документом, проставив время доставки адресату на 4:30 утра. Поделом ей, нечего было хвастаться тем, что она спит со своим «блэкбери» под подушкой. Громкий сигнал о приходе письма заставит ее истекать слюной, как собаку Павлова.
Сейчас, по крайней мере, мы начали следующий гейм. Пятнадцать – ноль, дорогая.
ГЛАВА 6
– Все, после Дня труда я ношу белое. Мне уже все равно. Можешь арестовать меня за это, – говорит Джесс вечером в пятницу и, приветствуя меня, протягивает руки вперед, как бы предлагая надеть ей наручники. Она входит в мою квартиру гарцующей походкой; на ней белый топ на бретельках, облегающие белые брюки, на шее – желтая лента. Наряд, который во всей Америке могут себе позволить человека три, не больше. Причем Джесс – одна из них. – Как бы там ни было, «Вог» утверждает, что сейчас это принято повсеместно.
– С каких это пор ты читаешь «Вог»?
– Я и не читаю. Я все выдумала, – говорит она. – А ты мне поверила?
– Нет, – отвечаю я и улыбаюсь. Джесс никогда бы не взяла в руки «Вог». Ей бы и в голову не пришло смотреть на картинки в журнале, чтобы следовать моде. С другой стороны, я тоже смешиваю все стили в одежде.
– Ладно, юная леди. Дай-ка я на тебя взгляну. – Джесс подтаскивает меня к большому зеркалу. Она хватает косметичку и начинает разрисовывать мое лицо, добавляя многое к тому «чуть-чуть», что нанесла я. Поскольку мы проделываем с ней эту процедуру годами, Джесс теперь уже знает мои рамки, – какие краски я считаю чересчур яркими, какой интенсивности макияж заставляет меня чувствовать себя вульгарной, а не привлекательной, – и за эти пределы не выходит.
Мы разработали систему разделения труда. Она – мой персональный стилист и декоратор интерьера. Я – ее бухгалтер по налогам.
Джесс достает из своей сумочки тонкую кисточку и точками наносит мне на веки блестки. Это мгновенно освежает мое усталое лицо. Уже перед самым уходом мы стоим с ней рядышком перед зеркалом и наслаждаемся тем, что внешне являемся полными противоположностями. Она высокая и очень стройная, с острыми локтями и коленями. Мои формы более пышные и плавные; кости уютно спрятаны под мягкой плотью. У нее светлые, почти белые волосы, тонкие и весьма неровные: видно, что она сама себя стрижет. Мои волосы настолько темные, что при печати фотографий на принтере в этом месте стекает краска; к тому же они длинные и волнистые. Когда мы вдвоем входим в бар, мужчины сразу же оборачиваются, чтобы получше рассмотреть ее. Меня обычно в толпе не выделяют. Меня замечают случайно, а признают со временем. Я не возражаю. Мужчины, которые интересуются такими женщинами, как Джесс, не интересуются мной, и наоборот. Каковы бы ни были их цели и желания.
Собираясь, мы пропустили по паре бокалов недорогого красного вина, так что, когда мы выходим на улицу, мне уже легче. Джесс берет меня под локоть, и мы, раскачиваясь на своих шпильках, отправляемся в центр. На мгновение кажется, что мы снова в колледже, смешливые и полные оптимизма. Такой вот спектакль, причем не важно, собирается ли его кто-нибудь смотреть.
– Ты говорила с Эндрю? – спрашивает она, и моя легкость тут же улетучивается.
– Нет. Он определенно не хочет мне звонить. – Я пожимаю плечами, вроде как я тут ничего поделать не могу. Как будто мой мыльный пузырь только что не лопнул под ударом ее каблука.
– Может быть, тебе нужно позвонить ему самой.
– Нет. Что я ему скажу?
– Не знаю. Ты ведь скучаешь по нему?
– Не знаю. Я всю последнюю неделю была слишком занята на работе, чтобы даже думать об этом.
– Зачем ты продолжаешь делать с собой все это? – Она останавливается на тротуаре, чтобы повернуться и посмотреть мне в глаза.
– Делать – что?
– Ты сама свой злейший враг. Похоже, ты получаешь удовольствие, разбивая собственное сердце. – Она качает мне головой, как абсолютно безнадежной, как старику, рассказавшему грязный анекдот.
– Это неправда, – говорю я. – Там все было неправильно, Джесс. Я не могу выйти за него. Просто не могу. – Моя нижняя губа начинает предательски дрожать. Я судорожно впиваюсь ногтями в свои ладони, и слезы отступают.
– О Эмили, – говорит она, обнимая меня. Мое имя звучит как фальшивая нота, а когда я упираюсь лицом ей в ключицу, мне становится обидно, что она такая высокая.
– Как же получается, что ты – самый веселый человек, которого я знаю, и одновременно самый несчастливый? Ты сама от этого не устаешь? – спрашивает она.
Я не знаю, что ей ответить, поэтому молчу. Я хочу сгладить все шуткой, может быть, сравнить себя с неутомимым кроликом из рекламы батареек «Энерджайзер», но это бы только подтвердило ее правоту. Поэтому оставшуюся часть пути мы не разговариваем. Я все время думаю о том, что нужно было мне остаться дома и взять напрокат DVD-диски. Возможно, помастурбировать под телевизионную версию «Гордости и предубеждения». Она длится более шести часов.
Меня бы это не так утомило, как то, что происходит сейчас.
В баре полно студентов колледжа, есть и несколько выпускников, причем совсем недавних. На женщинах детские футболки с соответствующими рисунками – Микки-Маус, Супермен, Смерфс, – открывающие их животы с кольцами пирсинга. Еще они носят короткие подрезанные джинсовые юбки с распущенными краями. На мужчинах приталенные черные рубашки; две верхние пуговицы расстегнуты. Воздух пропитан запахом геля для волос.
– Интересно, здесь всем по двенадцать лет или только мне? – спрашивает Джесс, и я удивляюсь тому, что она это заметила.
– Может, взять безалкогольный коктейль, просто чтобы адаптироваться к обстановке?
Она бочком пробирается к бару и заказывает нам по водке с тоником, которую мы выпиваем за тридцать секунд.
– Текила? – спрашивает она.
После трех рюмочек бар выглядит уже совершенно по-другому. «Мне не хватает этого, – думаю я. – Никогда не знаешь, где встретишь того, кто может изменить твою жизнь». Нью-Йорк, с его бешеным ритмом и разнообразием возможностей, может стать опасным местом для людей с чрезмерно богатым воображением; любой, кого ты видишь, является гипотетическим маршрутом в разные варианты будущего. Парень в зеленых кроссовках «пума», разыскивающий в супермаркете яйца, произведенные без жестокого обращения с животными; мужчина в костюме и галстуке, который гладит тебя по спине, когда вагон метро кренится вперед; еще один парень на Стрэнде, с короткими бачками и небритый, читающий «Верующего». Это и образцы всех стилей жизни, и потенциальные способы возрождения, как будто ты снова и снова поступаешь на первый курс колледжа.
Но, бросив взгляд на мужчин, собравшихся у бара небольшими компаниями, я начинаю думать по-другому. Все они похожи на маленьких мальчиков с непослушными волосами и чистыми глазами. Я чувствую себя одетой слишком нарядно и не на своем месте. Что я здесь делаю?
Такое случается со мной часто, происходящее никогда полностью не соответствует ожиданиям. По крайней мере, я могу надеяться, что позже, намного позже моя память, словно историк-ревизионист, отретуширует сегодняшний вечер и сотрет мою экзистенциальную тревогу. Я запомню, как я смеялась и как напилась с Джесс; и забуду, что мне хотелось домой.
Много лет назад мы с Джесс впервые решили отправиться в Париж, и несколько месяцев, предшествовавших поездке, пребывали в слепом возбуждении, заучивая наизусть туристические путеводители и практикуясь в своем несуществующем французском. Я помню лишь два дня из тех каникул, пикник с багетом и fromage[11] на лужайке перед какой-то церквушкой и ощущение, что мы уже совсем взрослые, хотя нам не было еще и двадцати.
Когда мы сидели там, нахваливая горький сыр, я почувствовала привычный укол разочарования. «Этого ли я ждала так долго и с таким нетерпением? Разве я не надеялась, что буду чувствовать себя здесь по-другому?» А позднее, танцуя в клубе с красивым французским мальчиком, зная, что выгляжу беспечно и что мне следует наслаждаться своей юностью, я все же была вынуждена постоянно повторять про себя, как мантру: «я веселюсь, я веселюсь, я веселюсь». Конечно, когда мой язык оказался у него во рту, этот голос несколько поутих. Однако уже несколько месяцев спустя я вспоминала каникулы как настоящую идиллию и отпускала шутки по поводу своей французской победы, которую, вот совпадение, звали Жак. Так что в результате путешествие вполне окупилось.
Я смотрю на Джесс сейчас; она болтает с парнем, одна сплошная бровь которого делает его похожим на Фриду Кало. Я хлопаю ее по плечу и говорю, что мне нужно на минутку выйти, чтобы позвонить кое-кому. Она хватает меня за руку. Крепко.
– Позвонить Эндрю?
– Нет.
– Не делай этого. Наберешь его номер, когда протрезвеешь. Поверь, завтра ты будешь меня за это благодарить, – говорит она, словно крупный специалист в области пьяных телефонных бесед.
– Я просто собираюсь сказать ему «привет».
– Дай мне телефон. – Я протягиваю его. Джесс, несмотря на свою костлявость, сильнее меня и могла бы меня поколотить. Она выключает мой мобильный и возвращает обратно. Я так сильно пьяна, что мне кажется, будто дело на этом закрыто.
Через четыре часа, после бесчисленного количества рюмок, мы с Джесс сидим на табуретах у бара и беседуем с Фридой и Фридиным приятелем. По иронии судьбы оказывается, что Фрида – художник. Фридин приятель, имени которого я не знаю или не могу вспомнить, говорит, что он антрепренер, но, когда я спрашиваю его, в какой области, он смотрит на меня пустыми глазами. Значительную часть нашего разговора я занимаюсь тем, что рассматриваю его брови, которые, в отличие от Фридиных усов на лбу, недавно были выщипаны и навощены профессионалом. Они представляют собой идеально правильные треугольники.
Когда комната начинает вращаться, а мне надоедает спорить с собой о том, что хуже – чрезмерный или недостаточный уход за собой, наступает время идти домой. Джесс, обладательница мощнейшего либидо, – она называет себя «секс-позитивной феминисткой», как я подозреваю, исходя при этом не из философских теорий, а из практики наслаждения, – остается, наверное, чтобы уложить в постель Фриду. Я восхищаюсь ее простым отношением к сексу. В этом смысле мне бы не помешала доза ее здорового безразличия.
Я иду домой и у дверей здороваюсь с Робертом. Захожу в лифт, и он окликает меня, советуя перед сном выпить пару стаканов воды. Я попадаю ключом в замок далеко не с первой попытки, но в конце концов все-таки оказываюсь в квартире и плетусь в ванную.
И я остаюсь там, скорчившись на полу, положив голову на сиденье унитаза и с удовольствием чувствуя щекой его прохладу, пока в окно мое не начинает светить солнце, объявляя о наступлении утра.
Это был мой самый лучший сон за всю неделю.
ГЛАВА 7
У меня болит все. Если я попытаюсь пересечь комнату, то могу умереть по пути от головокружения. Я бросаю взгляд на часы, но поворачиваю голову слишком быстро, и это вызывает новый приступ тошноты. Я собиралась встретиться со своим дедушкой в Ривердейле в десять. Для этого мне нужно попасть на поезд, отправляющийся с вокзала Грэнд-сентрал в 9:15, а сейчас уже 8:55. Это означает, что я должна была выйти из дома примерно десять минут назад. Блин. Начинаю думать, как отменить поездку, но я просто не могу поступить так с дедушкой Джеком. С кем-то другим – возможно, но только не с дедушкой Джеком. Он всегда видел меня насквозь.
Я с трудом поднимаюсь с пола, чищу зубы и наливаю в стакан немного жидкости для полоскания рта. В доме престарелых лучше не показываться, если от тебя несет текилой. Поскольку времени принять душ уже нет, я протираю под мышками влажной салфеткой для лица. Пахнет она после этого ужасно. Я выхватываю из горы грязной одежды футболку и пару жутких джинсов, набрасываю на плечо сумку, выбегаю из двери, скатываюсь по шести пролетам лестницы, – времени ждать лифт тоже нет, – и оказываюсь на улице. Сегодня я не выиграю у дедушки дискуссию о пользе гигиены. О кофе тоже можно уже не мечтать. Я спешу к метро быстрым, но неровным шагом, пытаясь понять, не пьяна ли я до сих пор. Вагон трогается в тот момент, когда я добираюсь до платформы. Проклятье.
Следующая электричка появляется по меньшей мере через шесть минут. «Я не могу пропустить поезд на Ривердейл», – бубню я себе, и похоже, что вслух. Даже точно вслух. Я до сих пор пьяна. Вот блин. Другие люди в вагоне отодвигаются от меня подальше, как будто мой вид психического расстройства заразен. Я хочу сказать им, чтобы они не беспокоились, я просто выпила, но понимаю, что делу это, скорее всего, не поможет, особенно если учесть, что сейчас только девять утра. Вместо этого я обхватываю голову руками и начинаю тихонько стонать про себя. Вагон раскачивается из стороны в сторону, провоцируя болезненные симптомы похмелья.
– Эмили? – звучит откуда-то сверху бесплотный голос. Я вижу перед собой свеженачищенные черные туфли, но голову не поднимаю. «Это не может со мной происходить. Это, должно быть, мне просто мерещится. Господи, сделай так, чтобы этого не было». Мне кажется, если я буду сидеть с опущенной головой и притворюсь, что не слышала Эндрю, он уйдет. Я плотно зажмуриваю глаза в надежде, что он исчезнет. Не помогает. Когда я их открываю, он по-прежнему здесь. Те же свеженачищенные черные туфли.
Мне не померещилось.
– Привет, – говорю я. Он смотрит на меня с любопытством, и по его ссутуленным плечам я могу определить, что он еле сдерживает смех. Я смотрю вниз и вижу, что на мне его старая футболка команды по плаванию МТИ[12], которую он когда-то пообещал выбросить. На моей груди огромными черными буквами написаны слова «МОКРЫЕ БРИТЫЕ БОБРЫ». Когда я слышала историю этой футболки в первый раз, она показалась мне даже смешной, – талисманом факультета был бобер, а команда брила ноги, чтобы плыть быстрее, вот и получилась такая надпись, – но в данный момент я не вижу в ней ничего забавного. Единственное преимущество моего состояния заключается в том, что я не в полной мере осознаю всю глубину своего унижения.
– Тебе нужна моя помощь? – Я знаю, что он получает сейчас удовольствие, и не виню его за это.
