Текст книги "Ненависть"

Автор книги: Джулия Баксбаум

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)

– Конечно, – отвечает он. – Еще увидимся, Карисса. – Я вижу, как Эндрю бросает последний взгляд на ее сиськи, прежде чем последовать за мной в коридор.

– Что случилось? – спрашивает он. – Как поживаешь?

– Все хорошо. Хорошо. А ты? – Я не знаю, как мне встать, и вдруг чувствую себя смешной в своем наряде. Мне хочется выглядеть непринужденно, что практически невозможно в этом платье. Меня покачивает на высоких каблуках из-за того, что я нервничаю и слишком много выпила.

– Прекрасно, – говорит он. – Рад слышать, что ты чувствуешь себя лучше. Там, в метро, ты выглядела неважно.

– Да. – Я уже не в состоянии вести светские беседы. Мне необходимо высказать то, что у меня на душе.

– Послушай, Эндрю, да.

– Что?

– «Да», я хочу сказать «да». – Я смотрю на него снизу вверх и вижу, что он понятия не имеет, о чем я. Похоже, он думает, что я пьянее, чем кажусь. Так оно, впрочем, и есть.

– Да? Что «да»? – Он внимательно смотрит на меня, но улыбается. Он находит меня забавной, когда я пьяная. Я немедленно заставляю себя говорить. Ты можешь это сделать.

– Да, я хочу выйти за тебя замуж. – Я все-таки произнесла это. Прямо и по делу. Я ощущаю прилив гордости от того, что позволила этим словам выйти наружу.

– Прости, не понял. – Эндрю подходит ближе, глядя на меня сверху вниз. Он кажется даже выше, чем обычно, у него почти угрожающий вид. Его темные волосы падают на лоб, большая прядь – прямо на глаза, но он не убирает ее. – Не помню, чтобы я просил тебя выйти за меня замуж. На самом деле я даже точно знаю, что этого не делал. О чем, черт возьми, ты вообще говоришь, Эмили? – Я чувствую тяжесть от того, что он произнес мое полное имя. Не Эм, а Эмили. Не похоже, что он хочет успокоить меня, или любит меня, или даже просто добр ко мне.

Он выглядит чертовски взбешенным.

– Я, я просто… Я имела в виду, что я допустила ошибку. Я хочу сказать тебе «да». – Я кладу руку ему на плечо, как бы упрашивая его: «не злись, пожалуйста, мы сможем все уладить».

– Ты сейчас говоришь, как типичный адвокат, ты знаешь это? С чего ты взяла, что после всего этого дерьма, которое ты вывалила на меня за последние два месяца, я когда-нибудь захочу на тебе жениться? Меня тошнит от одной только мысли об этом. – Голос Эндрю становится громким, но он замечает это и продолжает уже тише: – Ты выжила из своего ненормального ума, – заявляет он и делает шаг назад. Хотя теперь он уже почти шепчет, тон его очень жесткий. Он делает глубокие вдохи и медленно, принужденно выдыхает, как учат на занятиях йогой.

– Знаешь что? Я не хочу сейчас касаться этой темы. Ты пьяная. К счастью, у меня хватит здравого смысла на нас обоих. Я просто сделаю вид, что ты меня не обижала. Сделаю вид, что ничего этого не было. – Эндрю отворачивается. – Пока, Эмили. Желаю тебе удачи, – говорит он; пара ничего не значащих слов, брошенных через плечо. И запоздалые мысли.

– Но, Эндрю… – Фразу закончить мне не удается, потому что он уже идет по коридору, возвращаясь в гущу вечеринки, чтобы потеряться в толпе костюмированного балагана.

Разыскав Джесс, я говорю ей, что нам пора домой. Немедленно. Едва взглянув на мое лицо, она тут же бежит за нашими пальто. Вернувшись, она берет меня за локоть и ведет к выходу.

– Ты в порядке? – шепчет она мне, улыбаясь фальшивой пьяной улыбкой. Она понимает достаточно, чтобы стараться не привлекать к нам внимания.

– Нет. Не в порядке. Даже ни капельки не в порядке, – говорю я. До сих пор я сдерживала бурю своих слез. Больше, впрочем, терпеть уже нет сил, и я только рада, что мы успели дойти до входных дверей.

Перед тем как уйти, я бросаю последний взгляд назад. Не могу удержаться. Я вижу, что Эндрю снова беседует с Кариссой, головы их наклонены друг к другу – карикатура на флирт. Я замечаю, что в другом углу парень в диадеме целуется с кем-то, о чье белое тело сминается его искусственный лист салата. Я показываю на них Джесс.

– Не может быть! – восклицает она. – Просто не могу поверить.

И только тогда, когда я вижу эту сцену для невзыскательного зрителя, ставшую кульминацией цепочки выборов, которые привели меня к данному моменту, – Король Бургер имеет успех у женщины в костюме Королевы молочных продуктов, – у меня начинают литься слезы.

ГЛАВА 12

– Эмили, дорогая! Алло! Алло! – Скрипучий голос эхом разносится по квартире и прорывается сквозь мой сон. – Я не уверена, что твой автоответчик действительно работает. Он исправен? – Раздается громкий стук; человек на другом конце провода колотит трубкой обо что-то твердое.

– Это Рут Вассерштайн. Я уже оставила тебе несколько сообщений, и я не могу связаться с твоим отцом. Я понимаю, что еще очень рано, но, пожалуйста, перезвони мне. Вот. Это очень важно.

– Рут? Привет, это я. Что случилось? – спрашиваю я. Включаются инстинкты, отвечающие за действия в экстремальных ситуациях, и нейтрализуют похмелье. Меня больше не тошнит, но вместо этого я чувствую, что почва уходит из-под ног от страха. Автоответчик бешено мигает, и пульс подстраивается под этот неистовый ритм. Раз. Раз. Раз. Раз. Раз. Раз.

Дедушка Джек. Что-то случилось с дедушкой Джеком. Другого логического объяснения тому, что Рут звонит в субботу в восемь утра, нет. «Дедушка Джек умер. Вот как происходят такие вещи. Раздается неожиданный телефонный звонок, мигает лампочка автоответчика. Вот как происходят такие вещи».

– Все в порядке. Отдышись. С ним должно быть все в порядке, – говорит Рут. – Все дело в том… В общем, он пропал. Джек пропал.

– Пропал? Значит, он не умер?

– Умер? Нет, он не умер, – отвечает Рут и начинает смеяться, но потом осекается. – Ну… По крайней мере, я так не думаю.

– Значит, вы говорите, что дедушка Джек не умер, правильно я поняла? Вы так сказали.

– О, дорогая, я не хотела тебя напугать. Он куда-то ушел, вот и все. Я уверена, что с ним ничего не случилось. Но я считаю, что тебе нужно приехать сюда. Я уже позвонила в полицию.

– Я уже еду. Рут? – Я набираю побольше воздуха, надеясь, что кислород уймет дрожь в моем теле. – Большое спасибо, что позвонили мне.

– Конечно. И не беспокойся, Эмили, он, вероятно, просто заблудился. – Она вешает трубку. «Просто заблудился», – повторяю я мысленно, как будто она выразилась фигурально.

Я вылетаю за дверь, мне некогда чистить зубы и расчесываться. Мне необходимо найти дедушку Джека. «Прошу тебя, Господи, не дай ему умереть», – повторяю я свою новую мантру опять и опять в ритме дыхания. У меня нет времени на позитивное мышление.

Выбегая на улицу через парадный вход, я бросаю взгляд на Роберта, нашего швейцара, и вспоминаю, что он тоже старик, видимо, всего на несколько лет моложе моего дедушки, и у него есть внуки. На меня накатывает болезненная зависть, чувство, похожее на то, что я испытываю в универмагах, когда вижу, как матери с дочками, пришедшие вместе за покупками, теснятся в крошечной примерочной. «Ну почему это не Роберт пропал вместо моего дедушки Джека? – удивляюсь я. – Почему это всегда должно происходить с людьми, которых я люблю? С теми, которых мне больше всего не хватает?»

Горечь и злость подавляют во мне все остальное. Даже страх.

– Куда летите, принцесса? – спрашивает Роберт, который не знает, какие злобные мысли кружат в моей голове. От его приветливого тона мне становится стыдно.

– Простите, Роберт, я должна бежать, – говорю я, шагая к бордюру, чтобы взять такси. «Ну почему именно мой дедушка Джек?»

– Желаю хорошо повеселиться, принцесса, – повторяет он и свистит. Принцесса?

Только через пять минут, уже после того как я села в машину и приказала водителю ехать в Ривердейл, до меня доходит, что на мне по-прежнему вчерашний костюм: диадема и платье. Я поднимаю руки и крепко прижимаю пальцы к металлическим выступам диадемы. Это страшная часть волшебной сказки, после которой наступит счастливый конец. Золушка теряет свою туфельку, Спящая Красавица кусает отравленное яблоко. Я чувствую, как острые края диадемы впиваются в мою кожу. Я не перестаю надавливать на них, пока на пальцах не выступает кровь.

Когда я приезжаю в дом престарелых, Рут ждет меня в фойе с двумя офицерами полиции. Они достаточно деликатны, чтобы не высказываться по поводу моего наряда.

– Здравствуйте, я Эмили Пратт. Джек Пратт мой дедушка. – Я пожимаю им руки. Я говорю адвокатским голосом; возможно, серьезность тона затмит блестки на моем платье. Мои глаза мгновенно начинают обыскивать фойе в надежде на то, что произошло недоразумение и дедушка Джек сидит здесь где-нибудь и читает книгу. Может быть, они его просто не заметили, как люди иногда не замечают очки на собственном лбу.

– Мы направили две наши патрульные машины в рейд по улицам. Мисс Пратт, я уверен, что мы очень скоро его найдем, – говорит один из полицейских; его рука небрежно лежит на бедре, чуть повыше кобуры с оружием. «Он мог бы пристрелить меня прямо сейчас, – думаю я. – Крутануть пистолет на указательном пальце, как это делают в старых вестернах, и пристрелить меня. Что нужно сделать, чтобы спровоцировать его? Может, заорать, насколько хватит легких?»

– Ты связалась со своим отцом, дорогая? – спрашивает Рут.

– Я оставила ему несколько сообщений по дороге сюда, но потом получила от него голосовую почту. Он может быть уже в пути. По крайней мере, я на это надеюсь. – Я как бы пытаюсь извиниться за то, что я здесь единственный представитель семьи. Я чувствую себя совершенно неадекватно стоящей передо мной задаче.

«Я могу решить эту проблему, – уговариваю я себя. – Ради бога, я училась в Йельской школе права. Всего-навсего пропал восьмидесятилетний старик. Я с этим разберусь».

– О’кей. Что от меня требуется? Может быть, поискать его на улицах? Я должна чем-то заняться. – Мой голос остается уравновешенным. Судя по нему, я держу себя в руках. «С дедушкой Джеком все будет хорошо. Все должно быть хорошо».

– Мэм, я думаю, что вам лучше бы остаться здесь с мисс Вассерштайн. Она предоставила нам недавнее фото, и несколько нянечек вызвались помочь нам. У них есть кое-какие соображения относительно его любимых мест. Не волнуйтесь, как только мы его найдем, я вам сразу же позвоню. – Я обратила внимание на то, что он сказал «когда», а не «если», что меня несколько успокоило. «Они обязательно его найдут».

– У меня есть мобильный. Вы сможете позвонить мне в любой момент, когда я буду в городе, – говорю я и поворачиваюсь, чтобы уйти, но тут Рут берет меня за руку, одновременно мягко и властно.

– Разреши мне пойти с тобой, – просит она и по секундной задержке с ответом догадывается о моих опасениях по поводу того, что из-за нее придется идти медленнее. – Прошу тебя.

– Конечно, да, разумеется.

Мы оставляем двух копов заниматься своей работой, но прежде я внимательно изучаю их. Пистолеты и седеющие волосы придают им вполне компетентный вид.

– Пойдем, дорогая, – говорит Рут, и мы, взявшись под руки, выходим через автоматические двери на улицу. Она ведет меня за собой.

– Что случилось? – спрашиваю я на ходу. Я чувствую себя лучше, начав двигаться, что-то делать, хотя в моем голосе по-прежнему звучит тревога. Рут излагает мне только важные факты с точностью, выработанной за пятьдесят лет работы юристом.

– Когда я зашла к нему в апартаменты сегодня утром, его там не было. Я решила, что он пошел завтракать, поэтому спустилась вниз поискать его, однако здесь его тоже не оказалось. Тогда я начала расспрашивать людей, но его никто не видел. Я попросила нянечек проверить все здание, что и было сделано, хотя и безуспешно. Ну, вот такие дела. – Она похлопывает меня по руке, очень успокаивающе, а не покровительственно; от этого я начинаю так скучать по своей бабушке, своей маме, Эндрю, дедушке Джеку, что мне кажется, словно эта пустота сейчас взорвется во мне. – Он, наверное, вышел и заблудился. Он иногда теряет ориентацию.

– Я знаю. – Я на мгновение переношусь мыслями во вчерашний вечер, но затем возвращаюсь к дедушке Джеку.

Я ищу способ успокоиться, придумываю наилучший сценарий для данной ситуации и не могу ни на чем остановиться. Лучшее объяснение предлагает Рут, – он потерял ориентацию и заблудился, – но оно не ослабляет мою тревогу. Оно означает, что скоро я лишусь дедушки Джека, возможно, постепенно, но неизбежно, и я не уверена, что смогу это перенести. Я не уверена, что переживу утрату и Эндрю, и дедушки Джека в течение одного года.

Выйдя из дома престарелых, мы с Рут сворачиваем налево и идем по нашему с дедушкой обычному маршруту. Мы шагаем с наигранной беззаботностью, как будто это наша обычная субботняя прогулка, и делаем вид, что мы в восторге от проходящего мимо нас карапуза или от щенка, метящего небольшой островок травы. Наши взгляды тем не менее скрещиваются впереди, мечутся из стороны в сторону, останавливаясь на предметах. Мы заглядываем в витрины магазинов и видим там висящее мясо. Свежеиспеченный хлеб. Пирамиды рулонов туалетной бумаги. Дедушки Джека там нет.

Моя спина задеревенела от напряжения, голова болит от того, что мои глаза превратились в лазеры. Я не пропускаю ни одной детали. В мозгу складываются наихудшие сценарии; я ничего не могу с этим поделать. Мы наталкиваемся на его неподвижное тело, отброшенное на обочину, бумажник выпотрошен, а рядом лежит бейсбольная бита. Мы находим его, взъерошенного, испуганного и одинокого, и сначала даже не можем его узнать. Мы больше не увидим дедушку Джека никогда.

Я покупаю для Рут горячий шоколад в кофейном магазинчике. Здесь только один столик и два стула. Пока мы бродим, я испытываю разочарование, частично – из-за того, что дедушки здесь нет, но в большей степени – из-за того, что мне не доверили своего участка поиска.

– Эмили, – говорит она, прерывая мою задумчивость, – как твоя работа?

Я криво улыбаюсь в ответ. Она пытается отвлечь меня, и я благодарна ей за это.

– Работа засасывает.

– Да, я знаю, как это бывает. Много часов, да?

– Да, и развратные партнеры. – Пока мы прочесываем улицы, я рассказываю Рут о моем арканзасском деле, о его несправедливости и о предложении Карла. Я даже описала его расстегнутые боксерские трусы и то, что я в них узрела. Не знаю, зачем я с ней этим делюсь, грязными подробностями и прочими деталями, но есть в ней какая-то теплота, благодаря которой я чувствую, что она может меня понять. Я знаю, что все это представляет меня не в лучшем свете, но меня устраивает, что она видит и это тоже.

– Выходит, ничего не изменилось, – вздыхает она. – Я думала, что мы, женщины, уже прошли через это.

– Да, я тоже. – Мы с ней заглядываем в ломбард, антикварный магазин, аптеку «Райт эйд». Никто здесь не видел дедушку Джека. Где же он, черт побери, может быть?

Рут все время побуждает меня говорить, и я объясняю ей, почему я не хочу жаловаться на Карла в фирму. К моему удивлению, она понимает меня. Джесс, например, не может, до нее не доходит, что это повлечет за собой унижения и, возможно, крах моей карьеры. Джесс считает, что молчание в данном случае – акт малодушия, и, наверное, она права.

– Я думаю, тебе нужно самостоятельно решить, стоит ли тут бороться. Ты сама выбираешь свои сражения в этой жизни, – говорит Рут. – Ты просто должна определиться, чего ты хочешь.

– Я сама не знаю, чего хочу. – «За исключением того, чтобы найти дедушку Джека. Прямо сейчас я хочу только этого».

– Ты еще поймешь. Знаешь, я думаю, что в мое время все было в какой-то степени проще. Мне приходилось вступать в любую схватку. Не существовало другого выбора, для меня, по крайней мере. Ваше поколение, ребята, в какой-то степени похмельное.

– Похмельное поколение? – Я смотрю на свое мятое бальное платье и стаканчик кофе в руке, потом ощупываю растрепавшуюся во время сна прическу.

– Я имею в виду, что это похоже на следующее утро после последней волны женского движения. Энергии на поддержание импульса уже не осталось. Что там у нас сейчас? Постфеминизм? Или постпостфеминизм?

– Я не знаю. Наверное, постфеминизм. – Мы проверяем банк. Длинные проходы между стеллажами сияющего нового супермаркета «Хоул Фудс»^[24]. Хотя здоровая пища и не во вкусе моего дедушки, сегодня никакие прогнозы не сбываются. Если понадобится, мы будем искать везде. – Я просто думаю, что это у меня нет энергии. Пожалуйста, не нужно рассматривать меня как типичного представителя чего бы то ни было.

Мне не хочется, чтобы Рут осуждала всех женщин моего поколения только потому, что я не знаю, как поступить.

– Я и не рассматриваю. Я думаю, что мы все отстаем. Не знаю почему, но в этой стране имеет место пандемическая боязнь интеллектуальной деятельности. У нас в Верховном суде всего одна женщина. Это ненормально. Ты знаешь, что даже в Либерии избрали в президенты женщину? Мы в этом вопросе отвратительно регрессивны. – Она с силой хлопает в ладоши – жест чистой агрессии. Сейчас я жалею, что у меня не было возможности увидеть Рут в пору ее расцвета, на судейской скамье, когда она выносила вердикты и собирала показания. Готова поспорить, что, когда она была помоложе, ее называли не иначе как «вулкан». И думаю, ее это бесило.

– Побеседуем о тебе, дорогая, – говорит Рут, когда к ней возвращается самообладание. Она разглаживает свои брюки – физическое действие, меняющее тему разговора. – Ты думала о том, чтобы уволиться?

– И да и нет. Я хочу сказать, я не знаю, чем буду заниматься, если уволюсь. Моя работа дает определенность в отношении того, кто я есть, – объясняю я. – Когда люди спрашивают обо мне, можно ответить, что я юрист. Это, по-моему, проблема отличительного признака. Другого-то у меня нет.

– Да, я понимаю, что ты хочешь сказать. Я – судья, именно так я и говорю. Даже несмотря на то, что в настоящее время я – пожилая дама, живущая в доме престарелых. Даже несмотря на то, что все вердикты, которые я выношу сейчас, касаются только ежемесячного конкурса пожилых талантов. Ты знаешь, что Джек тоже выступал там пару месяцев назад? – Рут улыбается, и это преображает черты ее лица. Круглые скобки выгибаются в другую сторону, а запятые превращаются в апострофы. Теперь она выглядит как женщина, которая ни о чем не жалеет.

Я пытаюсь вспомнить комедийную программу дедушки Джека в разговорном жанре, но в голову не лезет ни одна шутка. Я только слышу общий ритм фраз и вижу, как он репетирует ее в придорожной закусочной, в узком проходе между столиками, а мы с Эндрю присутствуем в качестве зрителей. Мы аплодировали ему стоя.

– Да. Рут, а как вы определили, кем хотите быть? – спрашиваю я, но это не совсем то, что я желала знать. На самом деле мне хотелось, чтобы она сказала, когда я наконец стану тем, кем хочу.

– Я и до сих пор этого не знаю, дорогая, – заявляет Рут, отвечая на оба моих вопроса сразу, а затем откидывает голову назад и искренне хохочет безо всякого стеснения. – Я не шучу. Я с этим еще не определилась. Но только не говори ничего моим дочерям. Я вру им каждый день. Обещаю, что это когда-нибудь случится. Просто чтобы они спокойно занимались своими делами. Но позволь мне открыть тебе один маленький секрет, потому что, я думаю, ты сможешь сохранить его. – Она наклоняется ко мне и шепчет на ухо: – Все родители врут своим детям. В этом наш долг. Но проблема в том, что, как мне кажется, очень немногие из нас осознают свои поступки. Большую часть времени мы ходим вокруг да около, сбитые с толку и очень одинокие. Возможно, именно так сейчас чувствует себя Джек.

Имя моего дедушки, который пропал, потерялся или заблудился, я воспринимаю как легкий удар кулаком в живот, некое напоминание о том, что у меня есть, чего нет и что я, вероятно, скоро потеряю. Теперь мы идем через небольшой парк, и, хотя я продолжаю повсюду высматривать дедушку, я уже не совсем уверена в том, кого именно ищу. Выглядят ли люди как-то иначе, когда они теряются? Может, он как-то замаскировался на детской игровой площадке, среди островков травы, или прикинулся бездомным, лежащим на парковой скамейке?

– Эмили, ты должна уяснить, что все мы приходим к этому постепенно, по ходу дела, – говорит она, широким жестом поясняя, что она имеет в виду и наши повсеместные поиски тоже. Я киваю и решаю припрятать этот совет куда-нибудь, чтобы воспользоваться им потом, когда он мне понадобится. Все мы приходим к этому постепенно. Рут переводит дыхание, прерывается на мгновение, словно что-то для себя решая, а затем поправляет прическу. Она поднимает на меня глаза, на этот раз с улыбкой на лице.

– Но есть одна вещь, которую я просто обязана сказать тебе. – Она подается вперед, как будто готовясь к важной речи. «Она видит мой голодный взгляд, – думаю я. – Она знает, что я нуждаюсь в ее помощи».

– Да, – говорю я в страстном ожидании потока наставлений.

– Звонили из 1985-го и просили вернуть платье.

Мы хохочем так громко, что на нас оборачивается пара человек на улице, как будто поднятый нами шум может причинить вред, худший, чем воздух в Бронксе. Но это так приятно – сбросить часть напряжения и хотя бы ненадолго забыть о нашей миссии.

В конце парка мы снова сворачиваем налево, замыкаем периметр, как говорят в сериалах про полицейских. Во время наших поисков я стараюсь не проверять постоянно свой сотовый, хотя ни полиция, ни мой отец не звонили. Мы еще немного говорим о моей работе, и я даже рассказываю ей кое-что о разрыве с Эндрю. Впрочем, я не упоминаю о том, что произошло вчера вечером. Рана еще слишком свежа, и я стесняюсь собственной самонадеянности. Я могу сослаться только на то, что была пьяна. Это единственное оправдание моего идиотизма, которое приходит мне в голову.

Я замечаю закусочную на углу, не нашу, но похожую, с тем же запахом жира, лампами дневного света и коробкой пирожных на стойке. Я веду Рут туда, молясь, чтобы дедушка Джек сидел где-нибудь здесь, решив, что на улицах слишком пустынно и лучше укрыться в шуме ресторанчика. «Именно сюда я пошла бы сама, – рассуждаю я. – Именно сюда я бы и отправилась, чтобы меня нашли. В место, где гремят тарелки, играет музыкальный автомат и плачут маленькие дети, которых тошнит на высоких стульях. Это место, где можно найтись и потеряться». И действительно, спрятавшись в одной из кабинок, спиной к нам сидит мужчина в матерчатой кепке, который со спины – клетчатая рубашка, редеющие седые волосы на затылке – очень похож на моего дедушку. Только он гораздо, гораздо меньше ростом. Я показываю Рут на него.

Мы подходим к дедушке Джеку медленно, чтобы он не испугался, но когда мы приближаемся, на его лице нет и намека на облегчение в связи с тем, что его нашли; он только счастлив увидеть нас. Моя первая мысль: «Спасибо, что ты не умер».

– Что ж, привет. Две мои самые любимые женщины. Присаживайтесь, – говорит он, приглашая нас жестом в кабинку. Мы с Рут переглядываемся, без слов решая, как нам к этому относиться и как вести себя с ним. Мы проскальзываем за столик с противоположной стороны и обе садимся к дедушке лицом.

– Ну, и чем же мои девочки занимались сегодня? Ты уже помыла свой «кэдди», Марта? – спрашивает он Рут, глядя прямо на нее, но видя почему-то мою бабушку. Рут только кивает; она, вероятно, немного шокирована, но в основном, думаю, просто расстроена.

– А ты, моя дорогая, как у тебя идут дела? Пожалуйста, скажи моему сыну, чтобы он поторопился и накачал тебя. Я хочу внуков, – говорит дедушка Джек, глядя на меня и тихонько посмеиваясь. Он принимает меня за мою маму.

Мне хочется смеяться с ним, но это чувство, едва появившись, конечно, тут же тает, лишь на миг позволив уйти от неодолимой зыбкости того, что я стала частью его галлюцинаций, от печали, переполнившей меня, потому что тот, кого я люблю, забыл о моем существовании. На наших глазах он тоже тает в результате каприза его воображения. В настоящий момент он живет во времени, когда я еще не родилась.

– Дедушка? – зову я. – Ты в порядке? Мы все искали тебя. – Я решаю, что лучший выход в данной ситуации – не обращать внимания на его слова и попробовать уговорить его своими. – Мы очень беспокоились. – Я сдвигаю брови, подчеркнуто стараясь выражением лица продемонстрировать нашу тревогу, которую он мог не почувствовать.

– Брось, не говори глупости. – Он делает пренебрежительный жест, как будто мои речи не имеют никакого смысла. Я не уверена, узнал ли он меня как Эмили, и я одновременно отчаянно хочу и боюсь выяснить это. Затуманенность его сознания по-своему успокаивает. Может быть, мне удастся убедить себя, что он в порядке, что сегодня утром произошла лишь временная потеря связи с реальностью. Люди выздоравливают.

– Джек, мы подключили к поискам полицию. Нельзя так просто уходить. Я переживала. Нянечки тоже волновались. – Рут пытается взглядом вернуть его к действительности. Это не помогает. Мой дедушка просто смотрит на нее и непонимающе пожимает плечами. Непроизвольное, почти комическое движение.

– Ой, отстань, Марта. Вечно ты беспокоишься по пустякам. Все хорошо. Я только отлучился посмотреть раунд гольфа. – Его акцент тоже изменился. Стал глубже, ближе к нью-йоркскому. – Видишь, Шарлотта, твоя свекровь вечно цепляется ко мне без причин. Ты же отпускаешь моего сына проветриться время от времени? – Мне нечего на это сказать, совсем нечего, потому что сердце мое разбито из-за того, что сокрушенным оказался дедушка Джек. Может, я и не доктор, но вполне разбираюсь в диагнозах. Все мы разбираемся. Мы с Рут думаем об одном и том же: «Вот как, значит, выглядит болезнь Альцгеймера». А затем еще одна молчаливая молитва, которая мало отличается от утренней: «Пожалуйста, пусть он вернется назад. По крайней мере, хотя бы ненадолго».

* * *

Два часа спустя мы сидим в комнате экстренной медицинской помощи; дедушка Джек выглядит крошечным со своими тощими ручками и ножками, торчащими из больничного халата. Он сидит, свесив ноги с койки на колесиках, и в замешательстве оглядывается по сторонам.

– Что мы здесь делаем? – спрашивает он примерно каждые пятнадцать минут. Он появляется в настоящем и уходит, нет, скорее, он мечется туда-сюда между давно прошедшим временем и сегодняшним днем. Когда он исчезает, мы с Рут стараемся этого не замечать и просто делаем вид, что его слова имеют смысл в контексте нашего разговора.

Мы беседуем с докторами без моего дедушки; он остается в зоне, отгороженной занавеской. Я говорю им, что все случилось так неожиданно. Когда я в последний раз встречалась с ним в закусочной, он чувствовал себя хорошо. Возможно, выглядел немного растерянным в конце моего визита, однако в целом был в порядке. Но тут вмешивается Рут.

– Эмили, мне больно об этом рассказывать, но ему уже некоторое время становилось все хуже. Я пыталась тебе намекнуть, когда ты была здесь в последний раз, но ты, похоже, не поняла, – мягко произносит она. Я краснею от резкого и болезненного чувства стыда.

– Так что же происходит сейчас?

– К сожалению, не существует действенного лекарства от этой болезни. Его нужно будет показать специалисту, но, что более важно, необходимо усилить медицинское наблюдение за ним, – говорит доктор. Я воспринимаю его слова как еще одну пощечину. Он абсолютно прав, этот мужчина в белом халате, который выглядит всего на пару лет старше меня. Интересно, приходилось ли ему наблюдать, как исчезают его родственники. Интересно, заметил ли он, как мне стыдно.

– Он сейчас находится в прекрасных условиях, и все-таки ему самое время переехать в так называемое «крыло постоянного ухода», – продолжает доктор. Мне хочется крикнуть ему: я знаю, что такое «крыло постоянного ухода», дедушка Джек рассказывал мне – это последний контрольный пост на дороге, по которой отправляются в последний путь.

– Он требует более пристального внимания, сестры должны постоянно следить за ним. Видите ли, я не знаю, что вам известно о болезни Альцгеймера…

– Не много, – отвечаю я. – Только то, что видела по телевизору и, думаю, сегодня утром.

– Ваш дедушка, вероятнее всего, будет умственно деградировать и, в конечном счете, не сможет обслуживать себя. Например, одеваться самостоятельно. Но большинство людей от этого не умирают. Знаете, обычно они умирают от какой-то другой возрастной болезни. – Доктор бросает на Рут извиняющийся взгляд, но она, похоже, нисколько не обижена.

– А сможет ли он когда-нибудь вновь узнать нас? Он, похоже, то уходит, то возвращается, – говорю я. – Так будет и дальше?

– Трудно сказать. Возможно, сегодня у него был острый приступ, а завтра он может проснуться в гораздо более нормальном состоянии. Это хитрая болезнь. Я полагаю, то, что произошло с ним сегодня, уже в какой-то форме случалось и раньше? – Доктор смотрит на Рут в поисках подтверждения, и она кивает.

– Но совсем по-другому. Не так тяжело. Ничего похожего. Я хочу сказать, если бы я знала, я бы… – Она обрывает фразу. Она выглядит пристыженной соучастницей. Я хочу сказать ей, чтобы она не переживала так, это не ее вина.

Я сама несу вину, которой хватит на нас обеих.

* * *

Намного позже, после того как я привезла дедушку Джека обратно в дом престарелых, организовала его переезд на другой этаж, наняла круглосуточную сиделку, поблагодарила полицейских и докторов, проплакалась в ванной комнате Рут, сто раз обняла ее, а также заказала огромный букет цветов, чтобы сделать ей утром сюрприз, одолжила футболку и шорты и сняла свое платье, подписала все медицинские формы моего дедушки, дала все необходимые согласия и разобралась, насколько страховка агентства «Голубой крест и Голубой щит»^[25] покрывает «постоянный уход», попрощалась с дедушкой Джеком, я вернулась домой, в мою пустую квартиру с мигающим автоответчиком. Раз. Раз. Раз. Раз. Раз. Раз. Раз.

Там были три сообщения от Рут, полученные еще до того, как для меня начался этот день и я узнала все о болезни Альцгеймера. А также одно – от моего отца.

– Привет, Эм. Я получил твою голосовую почту. У меня всю неделю встречи в округе Колумбия. Я уверен, что у тебя все под контролем. Я уверен, что он просто отлучился. Ты же знаешь, какой Джек независимый. Если тебе что-то понадобится, позвони моей помощнице.

Я слишком устала, чтобы как-то реагировать на очевидную попытку отца уйти от неприятной ситуации, чтобы избежать переживаний и сохранить душевный комфорт.

А первое сообщение было получено вчера в какой-то момент, который теперь кажется отстоящим на миллион лет, когда я, должно быть, спала или ехала с вечеринки домой. Голос у Эндрю пьяный и агрессивный, но он краток и конкретен. В его сообщении всего одно слово из трех букв, которое повторяется трижды.

– Нет. Нет. Нет.

ГЛАВА 13

Первый раз Эндрю сказал мне «я люблю тебя», когда мы сидели в кинотеатре, смотрели боевик, и прошло уже где-то три четверти фильма. Там речь шла то ли о бандах Лос-Анджелеса, то ли о коррумпированных копах, то ли о серийном убийце – в общем, о чем-то подобном. Я только помню, что фильм был красочный и глупый и что выбирал его Эндрю. Мы договорились, что я буду ходить с ним на боевики, а он со мной на романтические комедии, и мы оба считали это очень удачной сделкой. Помню, перед тем как он сказал это, я сидела, прижимаясь к его плечу и наслаждаясь его теплом, хоть и с неприятными ощущениями во внутренностях, которые раздулись и словно склеились из-за слишком большого количества сладостей, съеденных накануне. Я смотрела фильм, точнее, следила за его сюжетом. Просмотр кинофильмов – это зрелищный вид спорта.