Ненависть

Текст добавлен: 11 мая 2017, 13:00

Текст книги "Ненависть"

Автор книги: Джулия Баксбаум

Жанр:

Современные любовные романы

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 17 страниц)

Назад к карточке книги

– Carpe diem?

– Простите?

– Вы только что сказали «carpe diem». Что вы имели в виду?

– Я не говорила «carpe diem».

– О, а мне показалось, что вы произнесли именно «carpe diem».

– Ха-ха. Нет, вам, должно быть, послышалось. Carpe diem! Очень забавно.

– Я тоже так думаю.

– «Лови день», вот я и ловлю свой день. – «Эмили, заткнись. Просто заткнись».

– Вы немного нервничаете?

– Да, простите. Ведь это действительно прекрасная возможность для меня…

– Значит, вы не употребляете наркотики?

– Наркотики? Нет!

– Это хорошо. А у меня сложилось иное впечатление.

– Нет. Ни в коем случае. В отношении наркотиков я придерживаюсь даже чересчур твердых взглядов. Впрочем, думаю, что сегодня утром я выпила слишком много кофе.

– Тогда понятно, что с вашей ногой.

– С ногой?

– Да. Она все время дергается вверх-вниз.

– Слишком много кофе.

– Конечно.

– Итак, рассмотрим нашу ситуацию. Вы приходите с прекрасными рекомендациями, учились в Йельской школе права, работали в одной из самых уважаемых адвокатских фирм в стране. При этом вы немного странная, но, к счастью для вас, мне такие нравятся.

– Правда нравятся? То есть я хотела сказать, спасибо.

– Поэтому разрешите мне рассказать о вашей будущей работе.

– О’кей.

– Мы ищем штатного адвоката в отдел семейного права. Так что вы должны будете принять дела, касающиеся вопросов усыновления, опекунства, разводов и прочих подобных вещей. Мы часто выступаем от имени женщин с психическими и физическими травмами, работаем с временными судебными запретами и тому подобным, собственно, почему я и нахожусь здесь в праздничный день. Во время рождественских каникул у нас обычно масса хлопот. Почему-то мужья любят вправлять своим женам мозги именно по праздникам. По популярности это времяпрепровождение уступает только просмотру Суперкубка.

– Что, правда?

– Да. Звучит удручающе, верно? В принципе нам нужны люди агрессивные, которые могут поднять свой голос за тех, кто его лишен, и стать опорой для тех, чьи права ущемлены. Нам нужны люди, которые не боятся открыть свой рот и говорить громко.

– Вы словно говорите обо мне. Вы только что меня описали. Я никогда не боялась высказывать свои мысли.

– О’кей, у меня остался к вам всего один вопрос. Почему? Почему вы пришли сюда? Не ради заработка же, в самом деле. Почему вы хотите получить эту работу?

– Потому что, если я собираюсь посвятить какому-либо занятию как минимум двадцать пять процентов своего времени, не считая сна, я хочу, чтобы оно имело смысл. Я устала тратить свое время попусту. Я начинаю осознавать, что хочу оставить след в этой жизни всеми доступными мне способами.

– Ну наконец-то прекрасный ответ. Когда вы могли бы начать?

– Значит, вы берете меня на работу?

– Вообще-то, да. По правде говоря, мы отчаянно нуждаемся в помощи. Так что насчет вас? Вы согласны?

– Да. Да, я согласна.

Я хочу крепко расцеловать Барри Штайн прямо в ее клубничного цвета губы или обнять ее толстую шею. Я хочу протараторить: спасибо, вы-об-этом-никогда-не-пожалеете, я-буду-лучшим-адвокатом-которого-вы-когда-либо-нанимали, вы-об-этом-никогда-не-пожалеете, или-я-уже-это-говорила? Но я только энергично и профессионально пожимаю ей руку, обещаю приступить к работе через неделю и иду назад по коридору, застеленному ковровой дорожкой. Самодовольная хвастунья. И лишь удалившись от офиса на расстояние четырех кварталов, я складываю ладони перед своим лицом в молитвенном жесте. А потом быстро бегу по улице. А потом раскидываю руки, как будто я лечу. И начинаю повторять нараспев слово «суууперадвокат».

ГЛАВА 39

Вот где все и кончается. Прямо здесь, в «крыле постоянного ухода» дома престарелых в Ривердейле. Мы готовы. Или точнее, мы готовились к этому, но кому под силу полностью смириться со смертью? Можно услышать, как доктор отчетливо скажет «пора, пришло время», как будто эти слова имеют хоть какое-то значение. Можно нервничать, напрягаться, рисовать картины в своем воображении. Но готовым к этому быть нельзя. Если мне покажется, что я смирилась, это будет лишь самообман. Потому что много позже, сидя в кинотеатре, я вдруг подумаю: «Дедушке Джеку этот фильм понравился бы». И, когда у меня появится проблема, с которой мне будет трудно справиться самой, обязательно мелькнет мысль: «Уж дедушка Джек знал бы, что делать». И даже стоя перед алтарем и вручая свою жизнь другому человеку, я буду сожалеть, что дедушки Джека нет сейчас с нами. И ужасная боль останется со мной надолго, возможно навсегда.

А когда все будет кончено, некий доктор покопается в моих внутренностях, и я вновь буду вынуждена восстанавливать утраченное. И потому что дедушка уже очень стар, потому что он готов, потому что это естественный ход вещей, я смиряюсь с его смертью.

Дедушка Джек лежит посредине кровати. Мы с моим папой расположились по обе стороны от него на наших обычных местах. После Рождества мы навещали его почти каждый день и выработали своего рода ритуал: я сажусь справа, отец – слева. По возможности сюда заезжает Эндрю, прыгает на поезд в перерывах между дежурствами и объясняет нам действия врачей. Что течет из капельницы в дедушкины вены, почему доктора продолжают брать у него кровь, когда ее, кажется, уже вообще не осталось, кто все эти специалисты в белых халатах с блокнотами на планшетах. Когда мы чувствуем, что могли бы найти утешение в холодных, суровых фактах, мы обращаемся к Эндрю, и он тщательно растолковывает их для нас.

Дедушка Джек занимает все меньшее и меньшее пространство между мной и отцом, и мне уже кажется, что так и будет продолжаться дальше. Может быть, он распадется на атомы прямо на наших глазах, превратившись в маленькую бесформенную кучку на грязных больничных простынях. Или взорвется и будет унесен спиралью невидимого вихря. А возможно, его просто сдует, как клочья бумаги ветром.

Последние несколько часов, с того момента как Эндрю уехал на работу, дедушка Джек спал, иногда приходя в сознание и снова теряя его. Он говорил очень мало. А когда все-таки говорил, было похоже, что это причиняет ему боль.

– Я принесла тебе подарок, дедушка Джек, – сообщаю я, когда сиделки перестают заглядывать к нему, чтобы проверить его состояние, как будто он уже умер, еще до того как это произошло в действительности. Я лезу в сумку и достаю оттуда свою диадему. Дедушка улыбается и жестом просит надеть ее ему на голову. Я пристраиваю диадему на хохолке его белых волос, и он превращается в принца-инфанта. Истощенного, величественного и бесстрашного.

– Спасибо. Детка. Очень. Понравилось. – Каждое слово – как отдельная победа.

Не спрашивая разрешения, я беру его холщовую кепку, которая лежит на подоконнике, и надеваю ее. Теперь она моя. Мне не требуется что-то материальное, вроде его кепки, чтобы помнить о дедушке Джеке, но я все равно позволяю себе это дополнительное утешение. Я надвигаю козырек низко на лоб.

Мой папа смотрит на своего отца, лежащего на кровати в диадеме и больничном халате, и издает странный звук, что-то среднее между смехом и рыданиями. Этот звук похож на щелчок фотоаппарата, и я воображаю, что мы с ним оба мысленно делаем снимки дедушки Джека с максимальной возможной скоростью. «Мы запомним тебя. В диадеме и халате, может быть, но мы тебя запомним».

Теперь наступил наш черед ждать дедушку Джека. Мы разговариваем с ним, когда он не спит, рассказываем ему разные байки из нашего небольшого запаса семейных историй, которые время от времени извлекаются на свет. Мы пытаемся включать в повествование моих бабушку и маму, чтобы дедушка Джек думал о том, что идет к ним, и забыл, что при этом уходит от нас. Я по-прежнему не верю в загробную жизнь, но в подобные моменты, на самом деле, не имеет особого значения, во что ты веришь.

Мы гладим руку дедушки Джека, она очень похожа на наши, только пронизана насквозь синими венами и усеяна коричневыми пятнами. Время от времени мы сжимаем ее, напоминая, что мы здесь. Что он не один.

– Дедушка, помнишь, как я в пятом классе сломала руку и ты возил меня в больницу? Помнишь? – спрашиваю я, хотя мой вопрос явно звучит риторически. Сейчас не важно, помнит он это или нет. Я просто хочу, чтобы он слышал мой голос.

Мой отец согласно кивает, как будто он тоже помнит это, хотя его там и не было. Из глаз его текут слезы, одна за другой сбегают по щекам, и он вытирает их рукавом.

– Я должен был больше слушаться тебя, папа. Я должен был чаще приезжать сюда. – Мой отец касается лбом руки дедушки Джека.

Его тело согнуто в позе покаяния.

Мы с отцом сейчас болтаем, как маленькие дети, следуя параллельными курсами и бессистемно уводя диалог каждый в свою сторону.

– А помнишь, как ты приехал ко мне в Рим, когда я проводила там заграничный семестр? Ты тогда сказал, что мой голос по телефону звучал так одиноко, что ты не мог меня не проведать…

– Можешь не беспокоиться, я нашел завещание, которое ты велел мне поискать. Оно лежало там, где ты и говорил. Под умывальником в кухне, слева…

– Мы отправились в тот ресторан, где, по слухам, подают самые лучшие итальянские макароны в мире. И мы съели их столько, что нам потом даже было плохо. Помнишь?..

– И все распоряжения будут выполнены в точности, как ты просил. Обещаю тебе…

– Помнишь, как ты сопровождал нашу школьную экскурсию в Музей естествознания, а учительница с ума сходила от того, что ты выражался при детях «неподобающим образом»? Мы потом так смеялись, что чуть не уписались, представляя себе, как ты сто раз подряд пишешь на доске фразу «Я никогда не буду говорить при детях «Черт побери». И это даже стало нашей семейной шуткой. «Я никогда не буду говорить при детях «Черт побери»…»

– Я знаю, что мы с тобой не часто сходились во мнениях, папа, но…

– Ты прошептал это мне как раз перед похоронами мамы. «Я никогда не буду говорить при детях “Черт побери”». Я всегда получала от тебя именно то, в чем более всего нуждалась в данный момент. О Господи, меня до сих пор тянет хихикать при одном воспоминании об этом. Даже сейчас, сидя с тобой здесь…

– Прости меня. Ты представить себе не можешь, как я сейчас сожалею…

Время от времени я шепчу дедушке Джеку на ухо, чтобы только он мог услышать то, что я не решалась сказать ему раньше.

– Спасибо, что ты попросил Эндрю подождать меня, дедушка, – говорю я и поправляю диадему на его голове, чтобы она сидела прямо.

– Спасибо, что не ушел раньше, чем я могла бы принять это. Теперь со мной все будет в порядке, – с этими словами я укутываю его плотнее одеялом, чтобы ему было тепло. Чтобы удержать его молекулы вместе.

– Если ты готов, то и я готова, – заявляю я бодро, словно нам предстоит веселое приключение, например прыжок с трамплина в воду.

Я уношу поднос с нетронутой едой в коридор.

– Я уже по тебе скучаю, – шепчу я, когда дедушка Джек больше не отвечает и его глаза уже не фокусируются.

– Я люблю тебя, – говорю я и повторяю это снова и снова.

* * *

Чуть позже, когда дедушка снова соскальзывает в сон, мы почему-то уже знаем, что это в последний раз. Воздух становится другим. Более плотным, и в нем висит ожидание. Мы прислушиваемся и про себя отсчитываем такт его дыхания. Раз-два. Раз-два. Раз-два. Я готова к тому, чтобы оно остановилось? Раз-два. Раз-два. Я готова.

Когда дедушка Джек прекращает дышать и после раз уже не наступает два, комната замирает. Время и звуки приостанавливаются, как будто Вселенная берет паузу, чтобы свыкнуться с потерей еще одной живой души. Снова звучит финал очередной симфонии.

Несмотря на то что нам с отцом хочется делать что угодно, только бы не оставаться больше здесь, – выбежать из комнаты, кричать, вопить, может быть, даже хлопать в ладоши, – мы оба принуждаем себя сидеть и впитывать эту тишину.

ГЛАВА 40

Сейчас примерно полседьмого утра, и, хотя стоит глубокая зима, через окна уже пробиваются лучи солнца, яркие и резкие. Они разделяют пол на несколько четко очерченных треугольников. Если мне нужно будет пересечь комнату, мне придется переходить из света в тень, из тени на свет. Мне хочется подняться и пройтись взад и вперед босыми подошвами по теплым и холодным участкам на полу. Постоять рядом с кроватью и посмотреть на то, как дышит Эндрю.

– Привет, – говорит Эндрю, проснувшись и заметив, что мои глаза уже открыты. Я прильнула к нему, прижавшись спиной к его животу, и Эндрю опирается головой на согнутую руку, чтобы видеть мое лицо. Он обнимает меня другой рукой и притягивает еще ближе к себе.

– Привет, – отвечаю я ему шепотом и улыбаюсь, глядя на него снизу. – Еще рано. Можно спать дальше.

– Ты в порядке? – спрашивает он и легонько целует меня в шею.

– Да. – Я закрываю глаза, а затем снова открываю их. – В порядке.

– Мне хотелось быть рядом с тобой вчера. – Он натягивает одеяло мне на плечо. Оберегающий жест, который говорит: «Я бы попытался смягчить твою боль».

– Я знаю и благодарна тебе. Но, наверное, это и хорошо, что мы с папой остались там вдвоем. Только мы, пришедшие попрощаться. – Из уважения к раннему утреннему часу я продолжаю говорить шепотом, да и слово «попрощаться» слишком суровое, чтобы произносить его громко.

– Я понимаю. – Эндрю утыкается носом в то место на шее, куда он меня целовал всего несколько мгновений назад. Это движение наводит меня на мысль, не связывает ли он свои воспоминания с запахами. Может быть, это его способ сохранить в памяти меня?

– Ты готова к сегодняшнему дню?

– Как никогда.

– По крайней мере, на этот раз костюм тебе не мал. И надеюсь, ты не наденешь туфли на танкетке.

– Нет, никаких танкеток. И сегодня со мной будешь ты. От этого мне станет легче. – Я тянусь, чтобы поцеловать его в щеку с наметившейся щетиной.

А потом я закрываю глаза и снова погружаюсь в сон, еще ненадолго.

Теперь я не прислушиваюсь к дыханию Эндрю. Я уверена, что он на месте, рядом.

* * *

На этих похоронах, в отличие от других подобных мероприятий, – а повидала я их за свою жизнь немало, – явно царит оптимистическая атмосфера. Да, мы находимся в церкви в Коннектикуте, мы одеты в черное, мы слушаем речи о воскресении Христа и прочем, но обстановка здесь не особенно печальная. Наоборот, мы все придерживаемся негласной договоренности, что это событие должно стать чудесным празднованием жизни дедушки Джека.

Мой отец устроил так, чтобы на протяжении всей церемонии играла музыка. Музыка 40-х годов, под которую так и хочется хлопать себя по коленям, отбивая такт. Церковь наполняют звуки трубы, тромбона и рояля, полные задумчивости, энергии и оптимизма. Они становятся мягким фоном, звуча достаточно громко, чтобы их было слышно, но в то же время достаточно тихо, чтобы не отвлекать. Это музыка, которая не боится молчания, сентиментальности или скорби.

Народу много, причем настолько, что часть людей вынуждена стоять позади церковных скамей, прислонившись к стенам. Некоторых я узнаю, но не всех. Поскольку большинство голов сверкают сединой, я делаю вывод, что в основном это друзья дедушки Джека из Ривердейла. Закончив свой панегирик, священник приглашает всех желающих сказать несколько слов о моем дедушке. В проходе к кафедре сразу выстраивается очередь.

Первым берет слово пожилой джентльмен с кустом торчащих из носа волос. Он цитирует миниатюру в разговорном жанре, которую дедушка Джек исполнял на последнем конкурсе талантов в Ривердейле, повторяя ее слово в слово. Шутки по-детски просты – «Индеец выпил чашку чая перед сном, а утром утонул в своем вигваме!» – но он удачно выделяет каждый кульминационный момент. «Вигвам^[57]!» От смеха и аплодисментов атмосфера несколько разряжается. Закончив, он медленно идет по проходу к Мэриан, которая встречает его поцелуем в губы.

Когда приходит моя очередь подниматься на кафедру, становится понятно, что все мои предварительные репетиции очень мало помогут мне в действительности. Я что-то рассказываю о дедушке Джеке, о том, как мы сильно его любили и как будем по нему скучать, и мои слова при этом не отличаются ни поэтичностью, ни оригинальностью. Я не произношу ничего такого, что еще не было сказано о человеке, которого любили и потеряли. Я говорю собравшейся толпе, что его любили сильней других – сильнее, сильнее, сильнее, – но это звучит зыбко и неубедительно. В то же время есть вещи, о которых я хочу поведать, но не могу: о том, что дедушка Джек был мне и отцом, и матерью в те времена, когда мне казалось, что у меня нет ни того, ни другой. И даже став взрослой, я считала дедушку Джека своим персональным супергероем. И о том, что я никогда не буду чертыхаться в присутствии детей.

Впрочем, не имеет значения, что я не произношу этих слов вслух. Они все равно есть во мне.

– Я познакомилась с Джеком уже в пожилом возрасте, после того как умер мой муж, и я была уверена, что большая часть меня самой тоже умерла, – говорит Рут, когда приходит ее черед подниматься на кафедру. – Но Джек переубедил меня. Он научил меня тому, что юмор есть в потерях и даже в смерти. Что те, кого мы любим, остаются с нами еще очень долго после своего ухода, в нашей памяти и нашем сознании. Спасибо за то, что объяснил мне это, и за то, что с тобой я смеялась каждый день.

Затем все собравшиеся склоняют головы и повторяют за Рут: «Прощай, Джек, мы знаем, что ты сейчас здесь, среди нас». Это превращается в коллективное пожелание, молитву, прощание.

После Рут на кафедре оказывается мужчина с расчесанными усами, в зеленом костюме из полиэстера. Он заметно волнуется перед таким скоплением людей и достает носовой платок, чтобы вытереть пот, выступивший на его висках.

– Я работаю в закусочной в Ривердейле, – говорит он с сильным акцентом. – Джек был самым щедрым человеком, которого я когда-либо встречал. Он всегда был очень любезным и оставлял двадцать пять процентов чаевых. Всегда. За исключением случаев, когда он заглядывал только на чашечку кофе. Тогда он оставлял двойную плату. Сто процентов чаевых. Даже после того как он перестал узнавать меня, он все равно не забывал давать мне эти двадцать пять процентов. Должен вам сказать, что в мире очень мало людей, которые всегда оставляют двадцать пять процентов чаевых, даже если на улице идет дождь. Вы знаете, что в дождливые дни посетители не так щедры на чаевые? Однажды он дал мне тридцать долларов по двухдолларовому счету. Шел снег. Я подумал, что это, должно быть, ошибка, и поэтому побежал за ним, чтобы вернуть сдачу. Он сказал мне, что никакой ошибки нет. Что он выиграл эти деньги в покер и что он знает про мою Ирену, которая недавно поступила в колледж. Он сказал: «Возьмите эти тридцать баксов. Мне нравится помогать событиям происходить». Я горжусь тем, что знал человека, который любил помогать событиям происходить. Мне будет его не хватать. Спасибо, что был с нами.

Вот так. Идеальный панегирик. Лучше всего, что когда-либо приходило мне в голову. Невидимая рука за всеми этими маринованными огурчиками, чашками кофе и молочными коктейлями с земляникой, человек, с которым я встречалась сотни раз, но которого по-настоящему так и не видела, – и именно он показывает всем собравшимся, кем был дедушка Джек на самом деле. Человеком, который любит помогать событиям происходить. Человеком, знакомствам с которым мы все гордимся.

Когда настает черед моего отца, он не идет к кафедре. Вместо этого он доверяет музыке говорить за себя и включает громкость на полную мощность. Звучит попурри из любимых мелодий дедушки – Бенни Гудман, Томми Дорси^[58], «Инк Спотс»^[59], немного из Дюка Эллингтона. Слушая их, мы закрываем глаза, и на мгновение кажется, что мы столпились вокруг старого радиоприемника. Мы все молоды, полны страхов и надежд. Сегодня это уже звучит ностальгически.

* * *

После похорон мой отец предлагает отвезти Рут, Эндрю и меня назад в город и вместе поужинать. После службы никто в доме собираться не будет. Эти похороны были нашим последним прощанием. Было замечательно, но теперь все закончилось. Когда мой отец заявляет, что очень хотел бы отведать барбекю, Эндрю ведет его в знакомый мне ресторан на Третьей авеню, тот самый, где столики размалеваны, а на полу валяются скорлупки арахиса. Тот самый, где я разбила нас.

Мы сидим за столом, слишком большим для нас четверых, зато находящимся возле музыкального автомата, который мы постоянно кормим четвертаками. Я не уверена, что он играет именно те песни, которые мы заказываем, но мы слушаем еще немного Эллингтона, «Радиохэд», «Битлз», «Линъярд Скинъярд». Я уже мысленно составила список мелодий, которые необходимо скачать из Интернета, чтобы воспроизвести этот саундтрек, если он мне когда-нибудь понадобится.

– Похороны прошли весело, – заявляет Рут. – Ничего, что я так говорю? Я надеюсь, вы не считаете мои слова непочтительными.

– Конечно, нет. В кругу нашей семьи вам отныне позволительно говорить все, что угодно. Вот такое новое правило, – отвечает мой отец. «Мы – семья, – думаю я. – Он знает, что мы – семья».

– Я с вами полностью согласна. Это были прекрасные похороны. Дедушке Джеку они бы понравились, – утверждаю я.

– Это точно, – говорит Эндрю и поднимает свой бокал с пивом для тоста. – За дедушку Джека.

– За дедушку Джека, – повторяем все мы и чокаемся.

– И еще за счастливый Новый год, потому что он тоже захотел бы за него выпить, – предлагает мой отец.

– За счастливый Новый год, – повторяем мы и снова чокаемся.

Официант приносит большое блюдо горячих куриных крылышек. Мы копаемся в них, пачкаясь в соусе, обжигаем губы так, что они опухают, повязываем друг другу салфетки на грудь, как детские слюнявчики. Мы чувствуем себя племенем, члены которого пальцами разрисовывают себя красной краской. Мы не пугаемся, когда официант приносит вторую порцию с добавочной горячей подливкой. Хоть мы и не соревнуемся, кто может больше съесть, но и не сдаемся перед этой едой. Мы завоевываем ее.

После того как мы набили свои животы, а я впервые за последнее время почувствовала себя объевшейся, когда закончились все монетки, мы выходим в мутный поток Третьей авеню, оставив за собой только груду костей и тридцать долларов чаевых.

Мы выстроились в шеренгу, плечом к плечу: мой отец, со взъерошенными волосами и следами поцелуев соболезнования на щеках; Рут, чьи морщины зафиксировали следы всех выражений ее лица за долгие годы; Эндрю, который кончиками пальцев обнимает меня за бедро; и я, наблюдающая и ожидающая.

У нас нет фотоаппарата, поэтому снимка не будет. Но в кои-то веки я не боюсь что-то забыть. Уж я запомню это наслоение разных планов, на которых мы вчетвером стоим рядом, пойманные в мой мысленный кадр где-то на границе между тем, чтобы удержать и чтобы отпустить.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

notes

Примечания

Му-шу – китайское блюдо из птицы или мяса. (Здесь и далее примеч. пер.)

По условиям этой игры требуется по сигналу занимать стулья, которых на один меньше, чем игроков.

«Блэкбери» – карманный компьютер с функцией приема и передачи электронной почты.

«Космополитен» – коктейль из водки, апельсинового ликера «Куантро», клюквенного и лимонного сока.

«Снежного ангела» изображают, падая спиной на нетронутую поверхность снега и делая энергичные движения руками и ногами; в результате на снегу остается след, напоминающий ангельские крылья и мантию.

Презрительное прозвище необразованных белых американцев с низкими доходами; употребляется в первую очередь по отношению к южанам.

Тони Роббинс – известный американский психолог, писатель и оратор.

Чудо-Женщина – героиня комиксов, мультипликационных и игровых фильмов, обладающая фантастическими способностями.

Линия Мэйсона-Диксона – южная граница Пенсильвании, которая до начала Гражданской войны являлась границей между Севером и Югом США.

Примерно 340 граммов.

Сыр (фр.).

Массачусетский технологический институт.

Сеть недорогих мотелей в США и Канаде.

«Флитвуд Мэк» – британская блюз-рок-группа, образованная в Лондоне в 1967 г.

Сеть семейных ресторанов с домашней кухней.

Ллойд Доблер – симпатичный и небогатый персонаж мелодрамы «Скажи что-нибудь»; Гордон Гекко – циничный делец, герой фильма «Уолл-стрит» в исполнении Майкла Дугласа.

Комедия режиссера Джоэла Шумахера (1981 г.).

Сеть «клубных» магазинов-складов компании «Костко хоулсейл», торгующих по мелкооптовым ценам.

Доминатрикс – «госпожа» в садомазохистских играх.

Анита Хилл – негритянка, публично обвинившая своего начальника, судью Верховного суда США Кэлвина Томаса, в сексуальных домогательствах.

«Компания трех» – телесериал, комедия положений (1977–1984).

Лофт – жилое помещение, расположенное в здании, которое раньше использовалось в промышленных целях.

«Двенадцать шагов» – программа помощи людям с поведенческими или эмоциональными проблемами, разработанная организацией «Анонимные алкоголики».

Сеть супермаркетов, торгующих экологически чистыми продуктами питания.

«Ассоциация Голубого креста и Голубого щита» – некоммерческое агентство, сотрудничающее с федеральными властями в области медицинского страхования.

ХО – сокращение в электронной переписке, означающее «целую и обнимаю», где X символизирует поцелуй, а О – объятия.

«Блумингдейлс» – один из крупнейших универсальных магазинов Нью-Йорка.

Карточка в игре «Монополия», дающая выпавшему из игры право снова вернуться в нее.

Мидтаун – деловой и торговый район, где, в частности, находятся многие известные небоскребы.

Your Honor – Ваша честь (англ.); unemployed – безработный (англ.).

Funemployed – безработный и довольный этим положением человек (англ.).

Официальное наименование штата Коннектикут; в 1639 колония Коннектикут приняла первую в мире Конституцию.

Гигантский динозавр, следы которого были обнаружены в Долине Коннектикута в 1991 г.

Тайленол – патентованное средство от головной боли и простуды.

Проективный тест исследования личности; заключается в толковании тестируемым пятен различной формы.

«Sweet‘n Low» – крупнейшая компания, производящая заменители сахара; по данным последних исследований, в состав ее продукции входят вещества, являющиеся канцерогенами.

Истинный американец: англо-саксонского происхождения и протестантского вероисповедания.

Листья мимозы – любимая пища слонов.

День матери – официальный праздник, отмечается во второе воскресенье мая.

Земной рай, утопия в романе Дж. Хилтона «Потерянный горизонт».

Хедж-фонд – инвестиционная компания с высокой степенью доходности и риска, торгующая ценными бумагами конкретных фирм и выпусков.

«Лига плюща» – группа самых престижных частных колледжей и университетов на северо-востоке США.

«Барнейс» – универмаг в Нью-Йорке.

Синапс – место контакта между двумя нейронами, или между нейроном и эффекторной клеткой; служит для передачи нервного импульса между двумя клетками.

В английском языке в предложении может быть только одно отрицание.

Низшая отметка по пятибалльной системе А-F, принятой в учебных заведениях США.

Прощай, друг (исп.).

«Рокеттс» – постоянный ансамбль кордебалета киноконцертного зала «Радио-сити».