Текст книги "Ненависть"
Автор книги: Джулия Баксбаум
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)
Примерно минут через десять из-за закрытых дверей справа показались две женщины, одна из которых тут же проворно выскочила из приемной. Следуя этикету медицинских учреждений, я не стала пялиться ей в спину. Вместо этого я сосредоточила свое внимание на женщине, которая остановилась рядом со мной, приняв ее за доктора.
Впрочем, при ближайшем рассмотрении доктор Лернер не похожа на врача. Она напоминает мне гадалку на картах Таро. Одета она в ярко-розовое сари, на руках танцуют золотые браслеты. Хотя свет в этой комнате тусклый, я на девяносто пять процентов уверена, что она не индианка.
– Вы, должно быть, Эмили, – говорит она, обращаясь ко мне и протягивая руку для рукопожатия. – Я доктор Лернер. – Она ведет меня в свой кабинет; в нем еще темнее, чем в прихожей, он смахивает на пещеру, и вдоль стен здесь стоят штабеля книг. В воздухе повис густой запах ладана. Это напомнило мне квартиру моего бойфренда в колледже, в которой у меня слезились глаза от горящих свечей, зажженных, чтобы скрыть запах пота, а освещение специально было таким тусклым, чтобы я не могла рассмотреть его угри.
– Присаживайтесь, – говорит она и показывает мне на другую кушетку, тоже клетчатую. Она садится напротив меня в раскладное кресло с подушкой и устраивается там в позе лотоса. По-моему, она уже не в том возрасте, когда телу может быть удобно в таком положении. Я тоже сажусь и пытаюсь сообразить, не имеется ли в виду, что я должна ее копировать. Вспомнив, что я в юбке, решаю, что не стану этого делать.
– Итак, что же привело вас сюда? – спрашивает она меня бодрым голосом, как продавщица, готовая продемонстрировать свой товар. Она кладет руки ладонями вверх на икры, и ее браслеты издают музыкальный звон.
– Недавно мне пришлось пережить нелегкие времена. – Доктор Лернер не реагирует, и я тут же узнаю этот метод. Я сама часто использовала его с упрямыми свидетелями. Ничто так не заставляет людей говорить, как неловкая пауза. Я умышленно попадаюсь на ее удочку, и в основном потому, что плачу за это сотню баксов в час.
– Не так давно у меня был приступ депрессии.
– Понятно, – говорит она. – И что же заставляет вас его так назвать? Что, собственно, означает «депрессия»? – Она говорит это непринужденным тоном, голос у нее не профессиональный и не резкий, как у врача. Как будто мы просто подружки, болтающие за чашечкой кофе.
– Скажем так: я не могла встать с дивана. Я спала. Много спала. Примерно неделю напролет.
Я притворно зеваю – эксцентричная попытка подчеркнуть сказанное.
– А как сейчас?
– Уже не так. Я хочу сказать, что взяла себя в руки. Но теперь я ощущаю какую-то печаль. А раньше я просто чувствовала оцепенение. Что во многом было даже лучше. Это имеет какой-то смысл?
– Конечно. Это очень распространенный защитный механизм. Масса людей закрываются эмоционально, когда не хотят иметь дело с тем, что происходит в их жизни. Некоторые из них закрываются так на долгие годы, – говорит она, и это заставляет меня вспомнить о своем отце.
– Почему вы не рассказываете мне, что с вами происходило до сегодняшнего дня? Что-то случилось или изменилось в последнее время?
– Ничего особенного. Я имею в виду, я рассталась со своим парнем, Эндрю, но это произошло несколько месяцев назад, на День труда, и именно я порвала с ним, поэтому теперь я уже не должна так переживать. И еще я уволилась с работы, но думаю, что здесь как раз нет ничего плохого. Я ненавидела ее. Единственное, что действительно могло послужить причиной, это то, что случилось с моим дедушкой Джеком. Ему совсем недавно поставили диагноз – болезнь Альцгеймера. Но к этому шло уже давно, так что я не была сильно шокирована. – Я говорю очень быстро, поскольку раз уж пришла сюда, должна выжать максимум пользы из своего оплаченного часа.
– Эмили, вы замечаете, что вы сами даете толкование всем своим переживаниям? Эмили, это выглядит так, будто вы чувствуете себя не вправе расстраиваться или как-то реагировать на происходящее. – Подозреваю, что постоянное употребление имени пациента тоже является частью ее методики.
«Интересно, как ее зовут? – задаюсь я вопросом. – Она похожа на Пегги. Или, может быть, Прайя?»
– Я собираюсь вам кое-что предложить, – говорит она. – Сейчас я скажу нечто, и мне бы хотелось, чтобы вы подумали над моими словами. Сконцентрировались на них. Я вижу, что в вашем сознании все перемешано, и хочу убедиться, что вы меня слышите.
«Неужели я кажусь невнимательной? А я внимательна? Сосредоточься, Эмили. Сосредоточься. Я действительно даю толкование всем своим чувствам?»
– Почему бы нам не начать с Эндрю. Что у вас произошло? – спрашивает она, сдается мне, вторгаясь в мою личную жизнь. Я хочу сказать, чтобы она не вмешивалась не в свое дело, но потом вспоминаю, что плачу ей как раз за то, чтобы она вмешивалась в мои дела.
– Я ушла от него. Мы встречались с ним два года, и меня встревожило, что он собрался сделать мне предложение. Поэтому я положила конец нашим отношениям. – Я произнесла это бесстрастно, как бездушный сердцеед.
– Понятно, – кивает она, хотя я не догадываюсь, что именно ей понятно. – Зачем вы положили им конец?
– Это вы мне расскажите, – говорю я.
Доктор Лернер не рассматривает мои слова как ответ, и ее молчание звучит укоризненно. Взгляд ее говорит: «Поработайте со мной в этом направлении».
– Если честно, я сама точно не знаю. В тот момент у меня было ощущение, что я должна так поступить. Я знала, что не могу выйти за него замуж.
– А почему нет? Почему вы не могли выйти за него замуж?
– Не знаю. Просто не могла. Я считала это жульничеством.
– Какое интересное слово вы выбрали.
– Согласна.
– А что для вас означает жульничество?
Чтобы скрыть свое раздражение, я делаю глубокий вдох.
– О’кей, жульничество, да вы сами знаете. Как будто я притворяюсь. Как будто я увлечена, тогда как ничего подобного не было.
– Вы любили Эндрю?
– Да. Конечно. Я любила его.
– А сейчас?
– Сейчас?
– Сейчас.
Я беру паузу, хотя знаю ответ на ее вопрос. Просто я не уверена, что готова произнести эти слова вслух.
– Да, я по-прежнему люблю его. Да.
– А секс?
– Что, простите?
– А секс? Какой был у вас секс?
Я опять беру паузу.
– Я спрашиваю, потому что это очень важно в отношениях. Так все-таки, какой он был? Секс.
– Фантастически охренительный.
Каким-то образом разговор о сексе взламывает лед, и я уже чувствую себя свободнее в обществе доктора Лернер. У меня ощущение, что мы и вправду подруги, болтающие за чашкой кофе, разве что говорим исключительно обо мне.
– Давайте побеседуем о вашей семье, – говорит доктор Лернер примерно в середине нашего сеанса.
Мне хочется хихикнуть, потому что я догадывалась, что мы к этому придем. Доктор ожидает от меня, что я поведаю ей обо всех своих детских травмах.
– Семьи у меня особо и нет, поэтому и рассказывать тут почти нечего. Я единственный ребенок. Мой отец живет в Коннектикуте. Он политик. А о своем дедушке Джеке я вам уже говорила. Вот и все.
– А ваша мать?
Я, конечно, знала, что она меня спросит об этом. В какой-то момент я раздумываю, не соврать ли мне. Я могла бы ответить, что она тоже живет в Коннектикуте. Я уже делала так раньше, потому что люди не знают, как им отвечать, когда вы говорите им, что ваша мама умерла. После всех этих «мне очень жаль» и «я не знал» трудно вернуть разговор в прежнее русло. Иногда я вру неявно, заявляя «Моя семья живет в Коннектикуте», потому что это проще, чем все объяснять. Не то чтобы мне было неудобно вслух говорить, что мама умерла, просто всем остальным неудобно это слушать.
– Она умерла. – Врать психотерапевту – плохая идея.
– Понятно. – На этот раз я уже знаю, что ей понятно. Ей понятно, что моя мама умерла и это раз и навсегда выбило меня из колеи.
– Ну да, от рака. Мне было четырнадцать.
– Рак. Четырнадцать, – повторяет за мной она, словно это какие-то иностранные слова, которые звучат для нее непривычно. – Что ж, это действительно хреново.
Я смеюсь, потому что она удивительно права. Это и вправду очень хреново.
Остаток сеанса пролетает незаметно. Я забываю, что мы рассчитываемся по часам, и поэтому трачу много времени на рассказы о случайных вещах. Например, о Мардж, о Карле, о том, что это такое – сбор показаний. Изредка я начинаю беспокоиться, что мы слишком отдаляемся от главной причины, по которой я здесь – от моей привязанности к дивану. Я спрашиваю об этом доктора Лернер, но она велит мне просто «расслабиться и довериться процессу». И поскольку сеанс оставил у меня чувство приятного удивления, а еще из-за того, что я решила довериться ей и процессу, я договариваюсь с доктором Лернер о встрече на следующей неделе.
Я выбираю длинную дорогу домой и кругами брожу по нашему району. Листья начинают опадать, и их собирают в небольшие кучки под ровными рядами деревьев. Я подбиваю листья ногой, мне нравится звук, с которым они разлетаются по тротуару, добавляя в хаос огромного города свою малую толику. Время от времени я нюхаю рукава моего свитера. Мне почти нравится, что они пахнут пачули.
ГЛАВА 23
Для меня календарь похож на минное поле. Каждый год я знаю, что определенные дни наверняка окажутся более тяжелыми, чем остальные. Большинство основных праздников. День матери[39]. Годовщина смерти мамы. Ее день рождения. Мой. Если отметить каждый из них жирным черным крестиком, то получилось бы, вероятно, по одному такому хреновому дню в месяц или в два. Это обычно не несет какие-то особенные сложности. Но ближе к концу года, с приходом того, что я называю серией «большого шлема» – День благодарения-Рождество-Новый год, – ситуация для меня становится почти тупиковой: я не успеваю перевести дух после первого удара, как тут же получаю второй, а потом и третий.
С наступлением января я уже настолько вымотана эмоционально, что каждый год принимаю одно и то же твердое решение: побольше спать. Как будто если я буду закрывать глаза на много часов подряд, то смогу восстановить те маленькие кусочки моей души, которые откалываются от нее каждый год в это время.
Как бы там ни было, но моя неделя на диване развенчала миф об исцеляющей силе сна.
Я с трепетом ожидала сегодняшнего дня, Дня благодарения, с того момента, как мы с отцом стали строить на него планы, или даже, может быть, еще с прошлого года. Здесь нужно кое-что пояснить. Я сознаю, что мне есть за что благодарить Бога и что живу я очень даже неплохо, особенно если рассматривать ситуацию в мировом масштабе. Но День благодарения почему-то неизменно заставляет меня иначе взглянуть на свой пресловутый стакан из анекдота про оптимиста и пессимиста: он оказывается наполовину пуст. У каждого из нас есть только один источник безусловной любви, и свой я потеряла в четырнадцать лет. Я говорю это не потому, что жалею себя. Я просто хочу сказать, что День благодарения напоминает мне: отныне большую часть получаемой любви мне придется зарабатывать. А это требует огромного количества энергии. Я не уверена, что у меня ее столько найдется.
Отец встречает меня на вокзале, и мы сразу же отправляемся в загородный клуб. Мы не заезжаем к нему домой, потому что для этого больше нет никаких причин. Мне не нравится наблюдать за переменами, происходящими с нашим домом: за медленным угасанием, заметным по смене выставленных фотографий и мебели. Свидетельства постепенной эрозии памяти. Почти как у дедушки Джека.
Загородный клуб моего отца, или просто «клуб», как он сам любит называть его, напоминает старое имение плантатора, с обширными, невероятно зелеными лужайками, кучей веранд и длинной круговой подъездной аллеей. Само владение окаймлено высокой живой изгородью, чтобы как-то отделить его от убогих улочек городка Гринвич, штат Коннектикут, и держать за ней всяких плебеев, мечтающих хоть глазком взглянуть на эту волшебную Шангри-Ла[40]. Когда вы появляетесь на аллее, ведущей к дому, – после проверки у охраны на въезде, – вас приветствуют чернокожие лакеи в чопорной униформе. Открывают дверь вашего автомобиля. Кланяются. А затем быстро увозят вашу машину на дальнюю стоянку.
Стены фойе увешаны декоративными тарелками – призами турниров по теннису и гольфу. У победителей вычурные имена, которые сопровождаются порядковыми числительными; они скорее подошли бы яхтам, чем людям. Здесь есть также несколько групповых снимков теннисных команд: снова одни только белые, и это подчеркивает их одежда: все они в белых рубашках с воротником, белых шортах, белых носках и белых кроссовках – ослепительная белизна, которая встречается только в рекламных роликах моющих средств, белизна, словно заявляющая: «а мы белее вас».
Гостиная представляет собой пародийное смешение стилей, некий гибрид охотничьего домика и бального зала, украшенный композициями из осенних цветов. Для достоверности картину дополняет пара бесприютных сосновых шишек. Когда мы входим в комнату, отец быстро скользит по ней взглядом в поисках знакомых лиц, а затем начинает кивать, улыбаться и махать рукой, как победитель маскарада, шествующий на параде. Все это место заполнено его «избирателями», людьми, которые, как он надеется, через несколько лет сделают его губернатором штата. Поскольку я никогда не могла освоить искусство приветствий на большом расстоянии, я стараюсь ни на кого не смотреть и покорно следую за метрдотелем к нашим местам.
– А поменьше нет? – спрашиваю я, когда он усаживает нас за столик на шестерых.
– Простите, нет. Обычно на День благодарения мы принимаем у себя только большие группы, – отвечает он и, прежде чем уйти, вручает каждому из нас меню.
Мы с отцом сидим на диаметрально противоположных местах, и четыре пустых стула молча смотрят на нас. Мы мысленно усаживаем на них ушедших близких. Моих дедушку и бабушку по линии матери, маму моего отца, мою маму и скоро, возможно, и дедушку Джека. Мой отец подзывает официанта и просит убрать лишние стулья. Он не произносит этого вслух, но его жесты, его резкость и нетерпение говорят сами за себя: «Мы не собираемся обедать вместе с призраками».
– Мистер Пратт, как мило, что вы сегодня присоединились к нам. А это, должно быть, ваша очаровательная дочь, о которой вы так часто рассказываете. Эмили, если не ошибаюсь? – У официанта заметный британский акцент, отчего все мероприятие кажется еще более формальным, словно мы прилетели в Лондон на празднование завоевания Нового Света. Меня удивляет, что ему знакомо мое имя, и я думаю, что они, возможно, ведут реестр своих гостей, чтобы клуб казался более гостеприимным. Мой отец улыбается ему, а я пожимаю официанту руку.
– А мисс Анна не присоединится к нам сегодня? – спрашивает он. Анна – личный помощник моего отца, женщина, без которой он не может жить, как он любит шутить. Меня удивляет, что главный официант знает по имени и ее.
– Нет, не присоединится, – говорит мой отец, и по его тону понятно, что его злит бестактность официанта. Но мой отец сам в этом виноват. Он, видимо, встречается с Анной, которая всего на несколько лет старше меня. Ей года тридцать три максимум. Анна – миниатюрная брюнетка, которая носит украшения в соответствии с тем же политическим курсом: на шее жемчуг, в ушах сережки-гвоздики, тонкие часики, тонкий телефон. Я перерабатываю новую информацию – отец и Анна – и обнаруживаю, что сама идея мне нравится. Отец сразу кажется мне как-то более похожим на простого смертного.
После этого эпизода официант быстро исчезает, унося лишние стулья, но не взяв наш заказ на напитки. Он уходит, понурив голову, словно мы выслали его с острова нашего уединения.
– Значит, вы с Анной здесь часто бываете?
– На бизнес-ленчах. Это ведь недалеко от офиса. По-моему, я заметил там Причардов. Может, подойдем, поздороваемся?
– Да брось, папа. Я не так глупа. Ты встречаешься с ней? Это было бы здорово. Она замечательная женщина. – Это правда, я восхищаюсь Анной. Она словно добавляет ярких красок в жизнь, своим голосом, жестами, самим присутствием умудряясь настойчиво, но не примитивно привлекать к себе внимание, не прося о нем. Если бы она не работала на моего отца, если бы она не спала с ним, я думаю, что при определенных обстоятельствах мы могли бы с ней подружиться.
– Не смеши меня, Эмили. Я ее руководитель. Это было бы совершенно неуместно. – Он закрывает тему коротким движением руки – сигналом официанту нести наши напитки. Два мартини, безо льда, с дополнительными оливками.
– А как там Эндрю? – спрашивает мой отец.
– Нормально. Он очень занят на работе. – «Итак, мы, Пратты, продолжаем врать друг другу. Вот так мы и ведем наши дела».
– Это хорошо, – говорит он и потирает руки. – Давай делать заказ. – Поскольку сегодня здесь фиксированное меню, то слова моего отца фактически означают: «Давай наконец начнем, чтобы можно было побыстрее закончить». Нам неуютно сидеть за этим огромным столом, полным маленьких неправд; мы оставили себе слишком мало пространства для разговора.
После того как мы сделали заказ, еду принесли очень быстро. Персонал устроил из этого настоящее шоу, с большой помпой и замысловатым поднятием звенящих крышек. Один из помощников официанта даже произнес «вуаля», открывая тарелку передо мной.
Прежде чем приступить к ленчу, отец произносит молитву, что он делает только на публике. Ладони сложены, глаза закрыты, в чуть длинноватых, заправленных за уши волосах больше соли, чем перца. Он кажется серьезным, – есть в нем что-то от школьника, он выглядит моложе своих пятидесяти восьми, – когда воздает благодарность за еду и за то, что мы можем разделить ее, аминь.
Тарелки наши наполнены наиболее типичными элементами Дня благодарения, – индейкой с пюре, начинкой и подливкой, – только поданными отдельными порциями, а не в общем блюде. Меня это угнетает, даже несмотря на то, что еда разложена аккуратными кружочками.
– Не хочешь немного моего клюквенного соуса? – спрашиваю я.
– У меня все то же самое, Эмили, – отвечает отец. – Зачем мне твой, если у меня есть свой собственный.
* * *
Думаю, не имеет значения, что нам почти нечего было сказать друг другу за ленчем, потому что нас постоянно кто-то перебивал. Я уверена, что отец потому-то и захотел для начала прийти сюда; прекрасная возможность совместить бизнес с долгом. Мужчины и женщины с серьезным видом подходят, чтобы пожать отцу руку и сердечно похлопать его по спине. На наших лицах застыли дружелюбные улыбки – это наша работа, поскольку мы возглавляем когорту, соединенную множеством связей. Также подходят и живущие по соседству люди, которых я знаю долгие годы, но редко о них вспоминаю. Их имена всплывают в памяти только теперь, когда отец решает немного поделиться местными сплетнями, в основном о том, что кто-то родился или умер.
По пути в дамскую комнату – «попудрить носик» – по очереди, по одной к нему подходят несколько разведенных женщин. Они чмокают отца в щеку, обволакивая его духами, соблазняя видами своих декольте и делая намеки, такие как «мы обязательно должны за это выпить». Он принимает их подношения изящно, как будто удивлен их вниманием и не замечает их голод, хотя, с тех пор как умерла мама, отец – самый завидный холостяк в Гринвиче. Он привлекательный и успешный вдовец; а это означает, что у него нет ни надоедливой бывшей жены, ни репутации вечного холостяка. К его чести надо сказать, что он никогда не пытался воспользоваться своими возможностями, оставаясь с этими женщинами на дружеской ноге: частично – чтобы сохранить их достоинство, частично – чтобы сохранить их голоса.
Думаю, что именно старые друзья семьи больше всего напоминают мне, почему я никогда не любила здесь бывать. Из-за беззастенчивой саморекламы. Мы слышим о дочерях, вышедших замуж в «семьи, занимающиеся хедж-фондами»[41], о домиках для отдыха площадью 750 квадратных метров, об окончании престижнейших учебных заведений из «Лиги плюща»[42]. Я сделала одной даме комплимент по поводу ее сумочки, на что она ответила: «А, эта маленькая вещица?», а потом шепотом добавила: «Это Марк Якобс, из “Барнейс”»[43], как будто ее приводит в замешательство, что такие вещи настолько легкодоступны для масс. Мы также слышим подчеркнуто радостный шепот о чужих несчастьях – банкротствах, раке, разводах.
Нельзя сказать, что я считаю богатство само по себе неудобным. В конце концов, я была сотрудником АПТ, где партнеры ежегодно зарабатывают миллионы долларов. Меня приводит в уныние культура конкуренции, замешанная на злорадстве. В итоге я чувствую, что провела последний час так, как будто пообщалась с Кариссой. Словно меня выгоняют из игры, в которую я даже не играю.
Каким-то образом мне удается избегать разговора о своей работе, пока мы не переходим к тыквенному пирогу. Заметьте, нам дали не по куску пирога, а принесли по маленькому пирожку с круглой маленькой корочкой. Думаю, что они должны считаться здесь прелестными, эти карлики.
– Так как у тебя на работе? – спрашивает отец, возвращаясь к теме, которая всегда служила нашим спасением. Я, конечно, понимала, что к этому идет, но еще не решила, что мне отвечать. Если я скажу правду, самое худшее, что может случиться, – отец рассердится на меня. Если я совру, не случится ничего.
Я вру.
– Все хорошо, – говорю я. – Работаю.
– А дело «Синергона»? Как движется оно?
– Нормально. Хотя я не могу об этом говорить. Специфика отношений адвокат – клиент.
– А. – Лицо отца вытянулось. Я не знаю точно, потому ли, что я не дала ему пойти по проторенной дорожке наших бесед, или ему не понравилось то, что я являюсь членом клуба, куда он не вхож. Как бы там ни было, его взгляд заставляет меня почувствовать себя виноватой и на секунду задуматься. Может быть, мне следовало бы все рассказать? Но теперь, когда я солгала ему прямо в лицо, это уже невозможно. Поэтому я решаю бросить ему другую кость и перевести разговор на политику, еще одну его любимую тему.
– А как твоя работа? Есть какие-нибудь важные новости из кабинета губернатора?
– Я рад, что ты спросила. Я с гордостью могу заявить, что только в этом году мы создали пятнадцать тысяч новых рабочих мест. – От меня потребовалось всего лишь задать вопрос. Весь остаток ленча и всю поездку в машине в Ривердейл мы провели, обсуждая политику Коннектикута, хотя и стали при этом настоящими специалистами в области того, как обходить вопросы идеологии.
– Итак, скажем, ты находишься в студии «Фокс Ньюс» и тебе нужно парировать нападки Билла О’Рейли. Что бы ты сделала? – спрашивает он.
– Облевала бы ему туфли.
– Будь серьезной, Эмили. Если у тебя твердые убеждения, тебе необходимо научиться их продавать. Это уже не просто идея. Это упаковка. Это способность подавать идею.
– Я знаю, как вести полемику, – говорю я. – Я училась в школе права.
– Ты не понимаешь, о чем я. Речь идет не о полемике. Речь идет о пиаре. О том, как вывернуться. Например, ты должна начать свое высказывание примерно так: «Я уверена, вы со мной согласитесь, что бла-бла-бла-бла-бла», – продолжает он. – Это заставляет противника высказываться против того, с чем невозможно спорить.
– Значит, ты утверждаешь, что все дело здесь в силе напора, – говорю я. – Намного труднее спорить с бессодержательными высказываниями, чем с конкретными. Здесь невозможен компромисс без сдачи позиций.
– Точно. Я имею в виду, весь фокус в том, чтобы говорить, ничего не сказав. Все искусство заключается в этом.
– Говорить, ничего не сказав?
– Да, говорить, ничего не сказав.
– Я это умею.
* * *
– Черт, что вы так долго, ребята? – спрашивает дедушка Джек, когда мы заходим к нему в комнату в «крыле постоянного ухода». Он сидит в кресле и листает старый номер журнала «Нэшнл Джеографик» с фотографиями полуобнаженных туземных женщин. По случаю праздника нянечек сейчас мало, и место выглядит пустынным. Люди махнули на все рукой, собрали свои вещи и убыли либо домой, либо на небеса. Дедушкино резкое приветствие – неважное вступление к нашему визиту. Возможно, я слишком большая оптимистка, если надеюсь, что день пройдет хорошо.
– Привет, дедушка Джек, – говорю я и чмокаю его. Сиделка, которую я наняла для ухода за дедушкой, вскакивает на ноги, смотрит на свои часы, потом – на меня. Я кивком разрешаю ей идти, но я настолько расстроена, что забываю поблагодарить ее и спохватываюсь только тогда, когда она уже стоит в дверях.
– Привет, папа, – говорит отец и пожимает дедушке руку.
– Где вас, черт возьми, носило, ребята? – спрашивает дедушка, отмахиваясь от наших приветствий. – У нас было заказано на 5:30.
Отец делает шаг назад и отворачивается, чтобы не встречаться глазами со мной или с дедушкой. Мгновенно становится ясно, что он не навещал своего отца уже очень-очень давно. Этот дедушка Джек – новый для него, с кожей, слишком натянутой на губах, и тонкой, как пергамент, на скулах, витающий в мире иллюзий под хруст, треск и щелканье синапсов[44] из-за осечки нейронов. У дедушки Джека сейчас изъеденная временем плоть, опухшие веки и испуганное лицо человека, который живет слишком долго.
– Прости. Мы задержались. Но сейчас, впрочем, все в порядке. Мы можем отпраздновать День благодарения прямо здесь, – говорю я. Мой тон слишком приподнятый, и от моего фальшивого энтузиазма напряжение в комнате, кажется, только возрастает.
– А как же шоу, Марта? – спрашивает дедушка Джек. При упоминании о его матери, которая умерла, когда я еще носила подгузники, отец закрывает лицо руками. Ее имя на долю секунды заставляет меня усомниться в реальности: а может быть, мы все находимся в одном величайшем заблуждении? Но, разумеется, это всего лишь какой-то химический всплеск моих личных надежд.
– Мы не идем на шоу, дедушка. Но у нас на обед будет индейка. Стол уже накрыт внизу.
Отец ловит мой взгляд и делает мне знак выйти.
– Мы сейчас придем, дедушка. – Это чтобы он не испугался, что все его бросили. Не важно, за кого он нас принимает; просто я не хочу, чтобы он подумал, что его оставили одного.
Мы с отцом выходим из комнаты в коридор, очень напоминающий больничный. Здесь все белое, пахнет антисептиком и отовсюду торчат всякие электронные хреновины. От стен эхом отражаются бестелесные звуки: стоны стариков, ворочающихся в своих постелях. На посту медицинских сестер за полукруглой стойкой из пластика сидит женщина в голубой униформе хирурга и копается в промасленном бумажном пакете из «Макдоналдса». Я мысленно отмечаю, что нужно бы пригласить ее на праздничный обед, который мы накрыли внизу. Я планирую сделать это не для нее, а в первую очередь для нас.
Отец берет меня за локоть и уводит дальше по коридору в укромный уголок, где стоят два стула и торговый автомат. Это такое место, где люди обычно делятся плохими новостями.
– Что случилось?
– Ты что, блин, специально разыгрываешь меня? – спрашивает отец, направляя мне в лицо свой длинный палец, чтобы показать, насколько ему больно.
«А он тоже обкусывает свои ногти, – отрешенно отмечаю я, – никогда раньше за ним этого не замечала».
– Это такой дурацкий розыгрыш, блин? – На этот раз он вопит уже срывающимся от ярости голосом. Еще ни разу при мне отец не произнес слово «блин». Ни разу, за всю мою жизнь. Он также никогда не орал на меня, даже несмотря на то, что, будучи подростком, я его постоянно на это провоцировала. Происходящее для меня весьма необычно и не сказать, чтоб неприятно. Впрочем, ситуация определенно должна смущать, и я вижу, что он тоже озадачен своими грубыми словами. «Неужели мы все здесь посходили с ума? Может, это коллективное короткое замыкание Праттов?»
– Что?
– Почему ты мне не сказала, что он такой? Почему ты не сказала, что ему стало настолько плохо? – Кулак моего отца бьется в белую стену, и костяшки пальцев царапаются о штукатурку.
– Я говорила тебе. – На меня накатывает волна изнеможения, которая борется со злостью, закипающей где-то глубоко. – Я говорила тебе, – снова повторяю я, но теперь уже шепотом.
– Нет, не говорила. Ты мне не говорила, что с ним произошло такое. – Теперь у него тон капризного ребенка. Это уже не тот энергичный мужчина, с которым я была на ленче и которого так радушно принимали в загородном клубе буквально все. Сейчас он выглядит испуганным и потерянным, как малыш, который ждет, когда его мамочка скажет ему, что все будет хорошо. Забавно, но я чувствую себя точно так же.
– А как, блин, по-твоему должна выглядеть болезнь Альцгеймера, папа? Ты бы мог увидеть это своими глазами в тот день, когда дедушка потерялся. Если бы удосужился мне перезвонить. Или, возможно, ты мог бы поехать к невропатологу и переговорить с врачом лично. О да, я знаю, ты мог бы выделить время из своего долбаного расписания по руководству этим хреновым Коннектикутом, чтобы заехать сюда как-нибудь в другой раз.
Я останавливаюсь, чтобы перевести дыхание.
– А может быть, ты был слишком занят тем, что трахал свою Анну?
Я кричу на него с таким напором, что мой отец отступает назад, отброшенный моими словами как физическим ударом. Но я еще не закончила. Пока еще нет. Ярость выплескивается наружу вместе с жестокими словами, словно у меня неизвестная разновидность желудочного гриппа.
– И почему это, блин, я во всем виновата? Почему я должна нести за все ответственность? Он – твой отец. Он – и твоя семья тоже. Или ты думаешь, что мне это легко? – Я уже кричу, насколько хватает голоса, пока в горле не начинает першить. Пока не становится больно. – Знай, это не так. Это не легко. Как ты посмел? – спрашиваю я, потому что уже не знаю, что бросить ему еще.
Я сама шокирована мощью своего взрыва, и он быстро рассеивается, не оставляя за собой никакой остаточной злости – только всепоглощающую усталость. Я сползаю по стене, пока не опускаюсь, скорчившись в позе эмбриона. Я обхватываю колени и опускаю на них голову. Я слышу звуки рыданий и не сразу понимаю, что исходят они от меня самой. Такое сочетание слез с воплями является беспрецедентным, и мы с отцом оба чувствуем неловкость от того, что настолько отклонились от сценария. Некоторое время мы молчим, взяв перерыв, чтобы напряжение немного ослабло.
В итоге отец садится на пол рядом со мной; оба мы вытираем пыль своими черными костюмами, и обоим нам нет до этого дела. Он усаживается в той же позе, что и я, а потом кладет мне руку на плечи.
– Прости, – говорит он, и я вижу, что лицо у него тоже мокрое. – Я очень, очень виноват. – Папа обнимает меня, и мой сопливый нос оставляет отметину у него на рукаве. – Я не ожидал, что увижу его таким.
– Я знаю, – отвечаю я.
– Я просто ошеломлен.
– Я знаю, – повторяю я. Хотя он и мой отец, но он по-прежнему сын дедушки Джека.
Мы медленно возвращаемся в комнату, делая каждый шаг очень осторожно, словно это мы нуждаемся в «постоянном уходе». Когда мы проходим мимо поста медсестры, я вижу, что женщины там уже нет, и испытываю облегчение. После того что произошло, я уже не хочу приглашать ее на наш праздничный обед. Я хочу, чтобы мы остались только втроем.
