Текст книги "Ненависть"
Автор книги: Джулия Баксбаум
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 17 страниц)
Я не тороплюсь покидать кладбище. Еще раз прохожу мимо Дженни Дэвис, опять целую свои пальцы и дотрагиваюсь до ее надгробия. «Я буду стараться изо всех сил, Дженни. За нас обеих».
По пути к выходу я замечаю еще двух человек. Но ни один из них не смотрит на меня, а я – на них. Здесь нужно быть невидимым. В этом месте тишина естественна и успокаивает, пусть ненадолго. Я снова иду под кронами деревьев и по центральной аллее. Проходя мимо каменной стены, я легонько стучу по ней кончиками пальцев. А затем покидаю кладбище Патнама, оставляя безмолвие и одиночество позади, раз и навсегда.
ГЛАВА 36
– С Рождеством тебя, папа, – говорю я, когда на экране моего сотового загорается номер домашнего телефона моего отца. Я нахожусь примерно в квартале от загородного клуба и наблюдаю за вереницей отъезжающих от него «мерседесов». Я натягиваю шляпу поглубже на уши, отчасти для того, чтобы защититься от холода, но главным образом для того, чтобы меня не узнали.
– С Рождеством тебя, дорогая, – отвечает мой отец, после чего наступает неловкая пауза: никто из нас не знает, куда двигаться дальше. Он все еще не сказал мне ни слова о том, что происходит с дедушкой Джеком.
– Пап, чем занимаешься?
– Ничем особенным. – Интересно, что значит «ничем особенным»: «решаю проблему бюджетного кризиса в Коннектикуте» или «сгоняю с дивана сожительницу». Поскольку я все-таки разговариваю со своим отцом, который редко сидит спокойно, даже когда завтракает, я думаю, что он скорее имеет в виду первый вариант. – Просто слушаю музыку. На ретро-канале.
– Ты один?
– Да. Анна уехала к своей семье в Мэн. – Таким образом, он подтверждает, что встречается с ней. «Я знала это. Я знала, что она из Мэна».
– Слушай, я тут рядом, возле твоего клуба. Может, ты заедешь за мной, а потом мы отправимся к дедушке Джеку и проведем остаток Рождества с ним. – Отец секунду молчит, и я слышу на заднем плане голос Фрэнки Вэлли, который советует мне: «Шагай, как мужчина».
– О’кей, – говорит он после приступа кашля. – Думаю, да. Наверное, мы так и сделаем.
* * *
Когда отец заезжает за мной, я не комментирую тот факт, что он небрит и одет в брюки от спортивного костюма, а он не спрашивает, почему я оказалась в Гринвиче или как провела это утро. А добровольно информацию никто из нас друг другу не предоставляет. Нельзя в одночасье изменить многолетние привычки.
– Слушай, мне нужно тебе кое-что сказать, – решается он наконец после длинной паузы; я думаю, что все это время он репетировал свою речь. Он тщательно прочищает горло.
– Я уже знаю, папа. Про дедушку Джека. – Я экономлю его усилия и позволяю ему не произносить этого вслух. Я хочу облегчить ношу. Нам обоим.
– Ох.
– Папа?
– Что?
– А почему ты до сих пор молчал?
– Не знаю. Думаю, не хотел причинять тебе боль. Вы всегда были так близки. Я знаю, что скорее он был твоим отцом, чем я, и сейчас ты теряешь одного из родителей. Это несправедливо.
– Да, – говорю я, сознавая, что мы оба страдаем от вежливости в какой-то извращенной ее форме. Но теперь уже бесполезно пытаться уберечь друг друга от реальности.
– Мне не хотелось верить в то, что это происходит на самом деле. – Он потирает щеки, а затем удивленно смотрит на свои руки, словно не привык чувствовать щетину на своем лице. – Но больше так нельзя.
– Думаю, да. – Мы некоторое время не разговариваем, позволяя музыке из приемника заполнять тишину и произнося какие-то слова только по привычке. Перед нами совершенно пустое шоссе, прямой коридор между рядами голых деревьев. Мы с ним единственные люди, которые остались на этой дороге.
– Но все-таки… – начинаю я.
– Я знаю, – перебивает он. – Прости.
– Папа?
– Что?
– Это ничего. Просто уже пора, пришло время. Он готов.
– Думаешь?
– Да. Я тоже готова, – говорю я.
– Ты уверена?
– Наверное, да. Я пытаюсь.
– Хотя это и нелегко. Знаешь, твоя мама очень бы гордилась тобой. Она бы жутко злилась на меня за то, что я не делаю того, что должен. А тобой бы она очень гордилась.
– Правда? Ты действительно так считаешь?
– Конечно. Хотя зря ты рассталась с Эндрю, это просто глупо с твоей стороны. И еще нам с тобой нужно будет выбрать время и поговорить о твоей карьере. – Отец продолжает смотреть прямо перед собой, но правый уголок его рта слегка приподнимается, почти незаметно. – Я могу тебе помочь.
– Я хотела тебе все рассказать. Но не рассказала, сама не знаю почему.
Он делает небрежный жест рукой, словно просит меня не переживать по этому поводу. Но голос его снова становится серьезным.
– Эм, я не знаю, как все наладить, как стать семьей без Джека. Я попытаюсь, я тебе обещаю. Но я не знаю как. Мне нужна твоя помощь. Ведь это… мы… это все так непривычно для меня.
– И для меня тоже.
– Но мы ведь можем попробовать, верно?
– Ну, конечно же, можем, папа. Да и вряд ли у нас есть выбор.
Отец тянется ко мне через сиденье и сжимает мою руку. Этот жест одновременно и нежный, и неловкий.
* * *
Мы заходим в палату дедушки Джека и видим, что он сидит на кровати и смотрит старую серию «Молодых и дерзких», которую, должно быть, кто-то для него записал. Идет сцена венчания, и священник как раз спрашивает у множества нарядно одетых людей, есть ли у кого-то возражения против этого союза.
– Привет, пап, – говорит мой отец и обнимает дедушку. Он никогда никого не обнимает. Он пожимает руку. Так что это уже прогресс.
– С Рождеством, дедушка, – говорю я и чмокаю его в щеку. Дедушка тянется за пультом дистанционного управления и нажимает на кнопку паузы. На экране застывает человек с козлиной бородкой, возражающий что-то с поднятым пальцем.
– Вам уже давно пора было появиться, – ворчит дедушка Джек, впрочем, улыбаясь.
– Как ты себя чувствуешь, пап? – спрашивает мой отец, хотя ответ очевиден. Дедушка сейчас представляет собой миниатюрную копию прежнего себя. Только его желтые глаза выглядят непропорционально огромными на его сморщенном лице. Я не могу понять, куда он подевался. Он весит сейчас не больше сорока килограммов. Куда это все ушло? Может быть, испарилось? Может быть, я дышу им прямо сейчас?
– Все в порядке, – говорит дедушка Джек, подтверждая, что Пратты просто не могут удержаться от того, чтобы не соврать друг другу. Но разве было бы лучше, если б он сказал: «Мои внутренности гниют, а эта убийственная опухоль чертовски болит?»
– Я рад, – отвечает отец и кивает, как будто собирается занести его ответ в медицинскую карту. Дедушка Джек выглядит таким маленьким, что, кажется, его можно взять на руки. Возможно, я могла бы посадить его в сумку и контрабандой забрать домой. Унести, как миниатюрного йоркширского терьера, аккуратно зажав под мышкой.
Хотя я и знаю правила нашей игры, не уверена, что смогу их придерживаться. У меня такое чувство, что улыбка на моем лице в любой момент может взорваться. Дедушка Джек скоро умрет. Я знаю это. Он знает это. Мой отец знает это. Нам больше нет необходимости притворяться.
– Дедушка Джек?
– Да, Эмили. – Я думаю, что, возможно, сейчас я в последний раз слышу, как он произносит мое имя. «Запомни это, – говорю я себе. – Запомни, как это звучит. Это важно».
– Я буду по тебе жутко скучать, – произношу я. Слезы подступают к глазам, а потом начинают капать одна за другой. Отец смотрит в сторону, в окно, на стоянку машин. Он не хочет участвовать в этом сейчас.
– Я тоже буду по тебе скучать, детка, – говорит дедушка Джек; голос его шелестит, как обуглившаяся бумага. – Иди сюда. Я хочу, чтобы ты села здесь.
Я беру его за руку и сажусь рядом с ним. Мой отец идет в другой конец комнаты и отворачивается от нас. Но потом, передумав, возвращается и садится на кровать вместе с нами. Я сижу справа, он – слева, и оба мы вытягиваем ноги на кровати. Нам очень просторно, потому что дедушка Джек почти не занимает места между нами.
Кто-то нажимает на пульте кнопку воспроизведения, и так мы проводим остаток рождественского вечера. Три поколения Праттов – дедушка Джек, мой отец и я – лежим на одной кровати.
И втроем смотрим старые серии «Молодых и дерзких».
Звук телевизора включен на полную мощность.
ГЛАВА 37
На следующий день в шестому часу утра я стою перед квартирой Эндрю с одной мыслью в голове – нужно было все-таки сначала позвонить по телефону. Являться без предупреждения на рассвете после праздничной ночи – не лучший способ доказать свое благоразумие или любовь. Я не знаю, дома ли он, а если и да, то один ли. Может быть, он сейчас с другой женщиной за этой дверью, в нескольких метрах от меня, блаженно трахается под какую-нибудь бодрую рождественскую песенку, например «Святая малютка». Или еще хуже: они спят; губы его упираются в ее плечо, а его тело обвивает ее, словно змея.
Ручаюсь, что это блондинка, недавно заплатившая какой-нибудь русской, чтобы та обработала ее бразильским воском[53].
Возможно, мне следовало бы развернуться и идти домой. Послать ему письмо или открытку по электронной почте или позвонить. Возможно, мне следовало бы развернуться и идти домой, окончательно оставив его в покое. Смириться с тем, что у меня был шанс, который я упустила, после чего двигаться дальше. Но я так не могу. И не хочу. Я борюсь за нас. Строю все заново на пустом месте.
Тем не менее я как вкопанная стою на его коврике с надписью «Добро пожаловать!» и не могу ни нажать кнопку звонка, ни уйти прочь.
Я точно не знаю, сколько я уже тут торчу, но достаточно долго, ведь ноги мои совсем устали, а я успела подсчитать, что краска на его дверной коробке растрескалась ровно в ста тридцати двух местах. Я уже пятнадцать раз пыталась что-то предпринять «на счет три». Я дважды прочитала первую страницу «Нью-Йорк таймс». Я пыталась дышать, как на занятиях йогой.
И я не продвинулась ни на шаг.
Некоторое время я обдумываю, что я ему скажу, если все-таки позвоню в дверь и если он окажется дома, и вот эти два гигантских «если» отдаляют меня на весьма заметную дистанцию от реальности того, что я пытаюсь сделать. Если X и Y, тогда Z. Я не охвачена той манией любви, которую можно увидеть по телевизору и которая заставляет сразу же говорить человеку, что ты по отношению к нему чувствуешь. Наоборот, я не ощущаю ничего, кроме ужаса, сознавая, что в какой-то момент в ближайшем будущем мне предстоит общаться непосредственно с Эндрю. И мне придется ему что-то сказать. И объяснить свое поведение в течение последних нескольких месяцев. И извиниться.
И мне нужно будет произносить какие-то слова, которые уже нельзя будет забрать назад, и отменить какие-то действия, которые, казалось бы, уже никак отменить нельзя.
Я попрошу начать снова. Игра закончена, попробуйте еще раз. Вероятность не на моей стороне. Я скорее проиграю, чем выиграю.
Я чувствую, что меня тошнит, и думаю, что меня может вывернуть прямо на его коврик, если я буду стоять здесь и дальше. Ощущение такое, что мои внутренности сплющены, как будто внутри меня им не хватает места. Словно я представляю собой игру «Операция», и меня в разных местах по краям трогают пинцеты, посылая электрический ток прямо в центр моего существа. Потом ощущений становится слишком много, чтобы это можно было вынести, и я поднимаю палец и жму на кнопку звонка. Я надавливаю на нее всем телом, поэтому он поет громко и очень долго.
А потом я жду. Я не слышу за дверью вообще никаких звуков. Я звоню опять; второй раз сделать это уже проще. А затем снова жду.
В конце концов раздается какое-то шарканье.
– Кто там? – спрашивает Эндрю.
– Это я. – Тут я понимаю, что уже не вхожу в его ближайшее окружение и мне нужно назвать свое имя. – Это Эмили.
– Какого хрена! – слышу я его голос, после чего следует громкий стук, затем опять: – Блин. – После чего уже: – К черчу! Что за хрень!
– Это Эмили, – повторяю я, хотя уверена, что он расслышал это и с первого раза. – У тебя здесь краска потрескалась в ста тридцати двух местах.
– Что? – переспрашивает он, а затем дверь открывается и передо мной появляется Эндрю. На нем зеленые боксерские трусы в горошек, которые я купила ему на распродаже; рубашки нет. Глаза полуприкрыты и жмурятся под лучами утреннего свет а. Правой рукой он растирает левый локоть. Свою забавную косточку. Но сейчас он не смеется. Он смотрит на меня, но ничего не говорит. Не приглашает войти и не прогоняет. Просто стоит, жмурится и трет локоть.
– Привет, – говорю я.
– Эмили? – удивленно произносит он, как будто он только что заметил меня. Мне приятно слышать свое имя из его уст, хотя тон у него далеко не дружелюбный.
– Привет, – повторяю я, – с Рождеством. – Эндрю склоняет голову набок и внимательно смотрит на меня.
– Можно войти? – Он открывает дверь шире, и я вхожу за ним в квартиру. Я не знаю, следует мне сесть или лучше остаться стоять. Эндрю не садится, поэтому я тоже этого не делаю. Я могу говорить и стоя. Я рисовала в своем воображении, как мы беседуем на диване, но я могу импровизировать. Я могу.
– Я знаю, что сейчас очень рано, и мне жаль, что я тебя разбудила. Но я хочу поговорить с тобой, хотя знаю, что у тебя такого желания нет. – Я перевожу дыхание и осматриваюсь. Последний раз я была здесь еще до Дня труда. Все выглядит точно так же, похоже на витрину из «Икеа» – бежевый раздвижной диван, коричневый ковер, сотканный петельками, на стенах – черно-белые фотографии в рамках. Это почему-то ободряет меня. Как будто его мебель осталась стоять на месте, дожидаясь моего возвращения.
– Я не вовремя?
– Тебе не кажется, что ты несколько запоздала с этим вопросом?
– Да. – Я опускаю глаза. На полу я замечаю картофельную кожуру, и меня подмывает поднять ее и выбросить в ведро для мусора. Впрочем, я сдерживаюсь, потому что это выглядело бы вообще нахально. – Ты здесь один? Я имею в виду, что нам нужно поговорить наедине.
Я догадываюсь, что сказала что-то не то, поскольку Эндрю, судя по его виду, разозлился до такой степени, что, кажется, вот-вот начнет на меня орать.
– Нет, здесь только я. И никого больше. – Он кричит, но без крика. – Послушай, только-только рассвело. Чего ты хочешь?
– Просто поговорить. Может, присядем? – Ноги у меня дрожат. Я сажусь, не дожидаясь ответа. Он следует моему примеру и устраивается на самом краешке дивана, как можно дальше от меня.
– Я знаю, что не слишком сильна в этих делах. – Я делаю паузу, надеясь, что он выручит меня, но Эндрю только смотрит вниз и выжидает. Ему не помог бы психотерапевт; он не испытывает страха перед неловким молчанием. – Мне нужно сказать тебе очень много всего, и я надеюсь, что ты меня выслушаешь. Правда, я этого не заслуживаю, но я надеюсь, что ты все равно мне в этом не откажешь. Я знаю, что мне следовало бы позвонить, а не просто так заявляться к тебе. Я знаю, что выглядит это странновато и отталкивающе. Прости меня за это. Прости меня за все. Я действительно не знаю, как сделать это правильно.
– Эм, расстаться с кем-то – не преступление. Я уже пришел в себя, – говорит Эндрю и пожимает плечами, как будто речь и правда идет о какой-то чепухе. Он уже не выглядит злым, а просто безразличным. Что, как я теперь понимаю, намного, намного хуже.
– Я запуталась, – говорю я. – Я не жалею, что рассталась с тобой.
– О’кей. – Он качает головой, словно говоря: «Тогда какого же хрена ты здесь делаешь?»
– Я должна была так поступить.
– О’кей.
– Потому что я не была готова к тебе. Я хочу сказать, у меня все смешалось, но я этого не понимала. Догадываешься, о чем я?
– Нет.
– Я делала вид, что все хорошо, хотя это было не так. Мое сердце было заковано в броню, защищавшую меня от жизни. Ясно?
– Нет.
– Я жила с пустотой внутри, ты знаешь, что я имею в виду?
– Нет.
Нужно прекращать задавать риторические вопросы.
– Но теперь я другая. Я словно проснулась. Могу отдать тебе почку. – Я несу полную околесицу.
– Но мне не нужна почка.
– Но если бы была нужна, я бы отдала тебе свою, – говорю я. – Не задумываясь.
– Спасибо.
– В любой момент. Серьезно.
– Хорошо. – Эндрю встает, давая понять, что наш разговор закончен. – Большое спасибо за возможную почку.
– Эндрю. – Я первый раз за это утро смотрю ему в глаза. – Эндрю, – повторяю я. – Погоди, пожалуйста.
Я делаю еще один глубокий вдох, чтобы успокоиться, но это оказывает противоположный эффект, и я начинаю плакать. Я захлебываюсь в крупных, некрасивых, истерических слезах, от которых хочется убежать или глазеть на них, но ни в коем случае не пытаться их остановить утешениями. К чести Эндрю надо сказать, что он остается на диване и не смотрит на меня. Просто сидит абсолютно неподвижно.
Через несколько минут Эндрю встает и уходит за стаканом воды и коробкой бумажных салфеток. Он ставит и то, и другое передо мной на кофейный столик.
– Это сейчас прекратится, обещаю, – говорю я. – Сейчас все пройдет.
– Я знаю. Я подожду.
Когда я слышу голос Эндрю, внутри меня что-то срабатывает, пульс мой успокаивается, слезы останавливаются. Я промокаю глаза салфеткой и сморкаюсь. Я иду в ванную и плещу в лицо холодной водой. Из зеркала на меня смотрит мое опухшее и помятое отражение. «Что ты делаешь, Эмили? Вноси уже ясность. Хватит, хорошенького понемножку».
Я возвращаюсь, вновь опускаюсь на диван и поворачиваюсь к Эндрю лицом. Я могу это сделать. Я готова.
– О’кей. Прости. Я уже в норме.
Эндрю кивает, но выглядит утомленным. И очень уставшим от меня.
– Я знаю, что сама все испортила. Но я люблю тебя, Эндрю. И я любила тебя тогда, в кино, когда ты мне сказал это впервые, а я не ответила. Я любила тебя и тогда, когда расставалась с тобой на День труда. Я очень хочу объяснить тебе, почему я убегала от самого лучшего, что случилось со мной в жизни, и я еще попытаюсь это сделать. Но все слишком сложно. Сначала мне нужно было разобраться с собой. Тогда я не была готова что-то отдавать. Я не была готова к Эндрю. А сейчас? Сейчас я готова. Во мне уже нет этого оцепенения, понимаешь? Мне хочется быть проще и объяснить случившееся с нами примерно так: «Слушай, Эндрю, я рассталась с тобой, потому что боялась любить тебя и потерять тебя»; и это было бы правдой, но далеко не всей. Жизнь намного сложнее. – Эндрю немного подвигается, чтобы развернуться в мою сторону. Движение это едва уловимо, но тем не менее оно становится для меня знаком того, что я могу продолжать. Он меня слушает.
– Я сейчас пытаюсь сказать, что я сама все испортила, но мне кажется, что для этого были причины. Ты бы сам не захотел быть со мной, узнай ты, каким в действительности слабым существом я являлась несколько месяцев назад. Я была несчастной и пустой, не подозревая об этом. А теперь… ну, теперь я стала лучше, на мой взгляд. По крайней мере, я над этим работаю.
– О’кей, я рад, что у тебя все налаживается. Правда рад, – говорит он. – Но, Эмили, я не понимаю, чего ты хочешь от меня. Это ведь ты бросила меня, не забыла? – Сейчас он смотрит вниз и чертит пальцем круги на своем диване. Один кружок, другой, третий…
– Я знаю, что не могу перечеркнуть последние несколько месяцев, в течение которых я занималась разрушением «нас». Я разбила «нас» как единое целое и беру за это всю ответственность на себя. Но я любила бы тебя, любила, любила, если бы могла начать все сначала. Переделать все. Попытаться опять соединить нас. Восстановить разбитое. Склеить нас заново, что ли.
Я перевожу дыхание и жду. Вот оно. Мы молчим и даже не шевелимся, и я начинаю думать, не растворимся ли мы оба в небытии. В отсутствии звуков. На самом деле это не больно. Просто перестаешь чувствовать что-либо. Я почти не хочу, чтобы этот момент заканчивался, ведь после него наступит ясность. Возможно, поэтому я и молчала так долго, потому что легче не знать правду. Тогда у тебя, по крайней мере, остается надежда.
– Эмили, – начинает Эндрю, а затем останавливается. – Эмили.
– Да, – отвечаю я и опускаю глаза. Он не обнял меня. Не поцеловал. Все кончено. Игра завершена.
– Хорошо, не надо ничего говорить. Я все поняла. – Интересно, можно ли посмотреть на разбитое сердце. Видит ли его Эндрю прямо сейчас, на полу, разлетевшееся на сотню крошечных кусочков и рассыпавшееся среди обрезков картофельной кожуры?
– Нет, нет, ты не поняла, – говорит он, и голос его становится тихим. Почти неслышным. Я затаиваю дыхание.
– Я люблю тебя, и я, блин, не знаю, что мне с этим делать. И я не перестал любить тебя после Дня труда, когда ты все поломала, хотя, видит Бог, я этого хотел. Но я желал быть с тобой, заботиться о тебе, переживать за тебя, когда твои дела идут плохо, или, по крайней мере, не слишком хорошо, как это было в последние несколько месяцев. Ты – словно проклятая напасть. Как ты думаешь, почему я попросил тебя оставить меня в покое? – Эндрю поднимается и начинает расхаживать перед диваном, причем с каждым словом, с каждым шагом голос его становится громче. – Проклятая болезнь, – говорит он. – Ты – как чертов вирус, пожирающий мое тело. Но теперь ты здесь, и я снова начинаю сомневаться. Мы еще столько друг другу не сказали, и в этом не только твоя вина. Я понимаю это. – Он указывает на меня рукой, словно вынося приговор. – Не думай, что я этого не сознаю. Я не должен был отпускать тебя, не разобравшись в том, что происходит. Но я это сделал. Мне казалось, что я вот-вот достучусь до твоего сердца. Что ты просыпаешься. Но этого не произошло, а потом ты разбила нас. Да, ты очень точно выразилась. Забавно, что именно ты нашла самые правильные слова. Ты разбила нас, – говорит он, указывая на меня пальцем.
– Я разбила нас, – повторяю я.
– А теперь ты пробуешь нас склеить? Блин, я не знаю. Я уже ничего не понимаю. – Он останавливается напротив меня и опускается вниз; теперь он стоит на коленях, а глаза наши находятся на одном уровне. Слов уже не осталось, за исключением тех, что так и не были произнесены, и я понимаю, что пришло время попробовать. Я не могу больше сдерживать их. Это несправедливо по отношению к нам обоим.
– Я люблю тебя, Эндрю, – говорю я. – Я люблю слушать, как ты смеешься во сне. Ну кто еще способен на такую глупость? И я не слышала ничего прекраснее твоего смеха. На земле шесть миллиардов людей, большую часть которых, – детей, женщин и мужчин, не знающих английского языка, – я никогда не встречала, но это не важно, понимаешь? Я люблю именно твой смех. Вот в чем суть. И здесь нет ничего сложного. Мы, конечно, можем придумать себе сложности, но это бессмысленно. И теперь я уже не смогу убежать от тебя. Я больше не боюсь. О’кей, я соврала. Я по-прежнему до смерти боюсь, но я не позволю страху помешать мне. Не могу и не позволю. – Последнюю фразу я произношу как окончательную, словно я приняла решение за нас обоих, хотя я знаю, что это неправда. Без него ничего не получится.
– Я смеюсь во сне? – спрашивает он и прижимает ладони к моим щекам.
– Да, – говорю я. – А ты не знал?
– He-а, не знал. – Он наклоняется ко мне, будто хочет рассмотреть получше.
– Смеешься. Причем часто. И это ненормально.
– Так на земле шесть миллиардов людей?
– Да уже ближе к семи.
– А ты плачешь во сне, – заявляет он. – И это тоже ненормально.
– Правда, плачу?
– Да, плачешь. И я в жизни не слышал ничего печальнее. – Он придвигается еще чуть ближе. Его руки по-прежнему слегка касаются моих щек, и он целует меня в лоб. Я закрываю глаза и запоминаю этот поцелуй. – Но врать тебе я не буду. Это совсем не красиво. Абсолютно. Это душераздирающе. Прошу тебя, пожалуйста, не делай так больше, – говорит он и целует меня в щеку. Я не хочу смотреть на него. Я боюсь увидеть, что это его способ сказать: «Давай останемся просто друзьями».
Впрочем, он не останавливается. Он целует кончик моего носа. Мои веки. Снова лоб. Он двигается медленно, не торопясь, как будто каждый поцелуй является осознанным решением. Словом, которое он хочет произнести только правильно.
Эндрю берет мои ладони в свои, целует кончики моих пальцев, от чего я чувствую в них легкое покалывание. «Поцелуй меня по-настоящему!» – хочется крикнуть мне, но я молчу. Я могу ждать этого, сколько будет нужно.
Я отнимаю у него свои руки, целую кончики своих пальцев и касаюсь ими морщин в уголках его глаз. Я медленно веду по ним, замечая каждое новое пересечение, и пытаюсь выяснить, изменилось ли что-нибудь в его лице с тех пор, как я в последний раз видела его так близко. Они почему-то кажутся мне более глубокими, словно просевшими.
– Посмотри на меня, – просит Эндрю, и я заглядываю ему прямо в глаза. Мир снова замолкает. – Ты уверена?
– Я уверена. Я уверена, – повторяю я громко, чтобы он услышал меня, чтобы обязательно услышал. Эндрю ловит поцелуем мою слезу, проскользнувшую украдкой.
– Ты уверен?
Эндрю молчит. Лишь его губы чуть касаются моих в шепоте поцелуя. Он целует меня опять, на этот раз крепче, и я с жадностью отвечаю ему. Этот поцелуй – обещание. Клятва. Декларация.
* * *
Позже мы лежим обнаженные в постели, лицом друг к другу. Наши ноги и руки переплетены и прочно соединены друг с другом, словно в цепи. И только здесь, под покровом серого пухового одеяла, в безопасности, где тепло и мягко, мы с Эндрю начинаем разговаривать.
– Я не хочу возвращаться к тому, что было раньше, – говорит он и заправляет упавшую прядь моих волос за ухо.
– Я тоже. – Я вожу пальцами вверх и вниз по его рукам. Я рисую шарики, сердечки и кружочки.
– Я серьезно. Мы не можем просто начать с того места, на котором расстались. Я не собираюсь этого делать.
– Я знаю. Я и сама хочу не этого. Я хочу все создать заново. А удастся нам построить серьезные, взрослые отношения? Это в принципе возможно, как ты думаешь? – спрашиваю я.
– Не знаю.
– Вот и я не знаю. – Я пожимаю голыми плечами, и Эндрю целует их. – Но я хочу попробовать.
– Я тоже.
– Правда? – спрашиваю я, хотя мы уже давно разделись и, похоже, приняли окончательное решение. Но мне хочется снова услышать его ответ.
– Правда, – повторяет он, и я наслаждаюсь этим словом. – Что ты думаешь о Бруклине?
– Бруклине?
– Да, Бруклине. Или, может быть, Квинсе.
– Квартиры дешевле.
– Просторнее.
– А что, неплохо звучит.
– Точно?
– Мы могли бы завести собаку.
– Да?
– Ну да, я всегда хотел иметь собаку.
– Почему?
– Безусловная любовь, – говорит он.
* * *
Чуть позже мы прячем головы под одеяло. Кровать Эндрю сейчас похожа на палатку, и мы перешептываемся с упоением десятилетних школьников, оказавшихся в загородном лагере.
– Дедушка Джек велел мне ждать тебя, – заявляет он.
– Вот как?
– Да, когда я приезжал навестить его. Я не надеялся, что он узнает меня, но, когда мы резались в покер, он вдруг ни с того ни с сего остановился. Он произнес только: «Жди ее». И больше ничего. А потом мы опять вернулись к игре.
– А что ты ему ответил?
– Ничего. Играл дальше. Впрочем, особого значения это не имело. Я все равно уже ждал тебя, хотя и не хотел, а может, просто не признавался себе в этом.
– Я должна тебе кое-что сказать, прямо сейчас, но, пожалуйста, ничего отвечать пока не надо, о’кей? – говорю я.
– О’кей.
– Я люблю тебя.
Эндрю молчит, и я рада, что мои слова не превращаются в слабое эхо. Я не желаю, чтобы они отразились от этих стен и вновь вернулись ко мне. Наоборот, я хочу дать нашим чувствам окрепнуть, укорениться. Теперь моя очередь ждать.
Я сворачиваюсь калачиком рядом с Эндрю и прижимаюсь к нему еще сильнее, чтобы стереть все границы между нами. Это настолько близко к тому, чего я жажду, насколько это вообще возможно. Я хотела бы его съесть, начав, возможно, с пальцев, чтобы наша кожа больше не разделяла нас и он стал частью моего тела. Я хочу смешать нашу кровь, заполнить себя двойными спиралями его ДНК, сделать нас одним целым. Одним существом.
Я хочу, чтобы у нас было три запасные почки. И запасное сердце.
ГЛАВА 38
Сегодня я – супергерой в костюме адвоката, то есть истинный супергерой. Готова спасать мир. Осколки моей личности снова склеены. Лучше, чем Шалтай-Болтай. Я собрана и восстановлена. Вся сияю.
Впрочем, переигрывать не стоит, пожалуй, я не стану распахивать дверь пинком с воплем: «Помощь прибыла!» Нет, сэр. Я спокойно зайду, пожму руку человеку, проводящему собеседование, и добьюсь расположения его и всей службы Юридической консультации своим профессионализмом и острым аналитическим умом. Я подчеркну свой опыт. Я сделаю это. Я. Получу. Эту. Работу.
Я тщательно подготовилась. Выпила литр кофе из своей кружки с изображением Чудо-Женщины. Воспользовалась дорогим гелем для душа с эффектом отшелушивания. Побрила ноги. Не забыла и о лодыжках. Не пропустила колени. Зашла на сайт Юридической консультации и запомнила официальную формулировку их миссии. Она сразу же стала моей. Эндрю часами репетировал со мной разные варианты собеседования и заставил надеть костюм «суууперадвоката», чтобы усилить впечатление. Я готова как никогда. Это мой шанс.
– Мисс Пратт, Барри ждет вас, – говорит мне секретарь приемной и ведет по узкому коридору, застеленному заводской ковровой дорожкой серого цвета, берущему начало от лабиринта кабинок, разделенных низкими перегородками. Это место является полной противоположностью АПТ. Никаких сияющих табличек на дверях, тонированных стекол и мрамора. Мойщиков стекол тоже нет. Помещения отделаны огнеупорным пластиком, на дешевых металлических шкафах для хранения документов висят написанные от руки бирки, двери похожи на самодельные. Идеально.
– Барри Штайн, рада познакомиться, – говорит полная женщина с кудрявыми черными волосами.
– Эмили Пратт, – представляюсь я и стараюсь скрыть свой шок от того, что Барри Штайн – женщина, а значит, если меня сюда примут, мой босс не станет заглядывать мне в декольте, и – ни в малейшей степени – не будет похож на Карла. Это меня просто умиляет.
– Итак, расскажите мне об опыте вашей работы в области общественных интересов.
– Ну, у меня его немного. Последние пять лет была сотрудником большой юридической фирмы, так что…
– А как насчет дел pro bono[54]?
– Пожалуй, нет. Нет. В первую очередь я должна была выполнить план по оплачиваемым клиентами часам, и никогда не хватало времени… – «Эмили, соберись. Не упусти свой шанс».
– Но у вас есть опыт ведения тяжб, верно?
– Да, разумеется. И очень большой. Я весьма компетентный специалист по ведению тяжб.
– Вы когда-нибудь участвовали в судебном разбирательстве?
– Да. – «Нет».
– Произносили вступительную речь?
– Да. – «Нет».
– Вели перекрестный опрос свидетелей?
– Да. – «Нет».
– Были на первых ролях?
– Да. – «Нет».
– В какого рода делах?
– Ну, обычно в небольших. Крупные партнеры предпочитают вести сами. Несколько дел по страховке, несколько – по недвижимости. Я бы не хотела нагонять на вас скуку деталями.
– Мне не будет скучно.
– Нет, серьезно, ничего интересного. Страховка, перестраховка, субординация исков, невзаимная наступательная преюдиция, carpe diem[55], доктрина антипредпринимательского иммунитета, ERISA[56], усовершенствованное залоговое право.
