Текст книги "Ненависть"

Автор книги: Джулия Баксбаум

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)

Колени Мейсона случайно касаются моих под столом, но он не извиняется. Мы болтаем о том, что мне следует делать дальше, что мне необходимо найти работу, хотя это несерьезный разговор. Мы начинаем придумывать фантастические варианты моей карьеры: дегустатор мороженого «Бен и Джерри», автор романов об экзотических путешествиях, и Мейсон снова переводит разговор на стриптиз. – Разумеется, ты будешь танцевать в высококлассном заведении, – говорит он, и я начинаю водить пальцами по кромке своего бокала. – Ты была бы рада поводу каждый день надевать на себя высокие кожаные сапоги и рыбацкую сеть, – продолжает он, глядя, как мои пальцы движутся по кругу.

– Это одежда, которая дышит, – шепчет он и мечтательно закрывает глаза, делая вид, что представляет себе эту картину.

Я смеюсь и шлепаю его по руке. Он берет мою ладонь двумя руками и задерживает ее чуть дольше, чем можно было бы ожидать, после чего кладет ее на место.

Мейсон заказывает еще по бокалу, и я его не останавливаю. Еще одна порция переведет меня через границу между «выпивший» и «пьяный», я уже предвкушаю этот переход.

– Ты что, пытаешься меня подпоить, Мейсон Шоу? – спрашиваю я, надеясь, что вопрос этот звучит проницательно, а не просто глупо.

– Да, мэм, – отвечает он. – Знаешь, мне тебя на работе не хватало. Без тебя там все по-другому.

– Спасибо. Мне тебя тоже не хватало. Эти несколько недель были совершенно сумасшедшими.

– Чем ты занималась? – спрашивает он. И я на мгновение задумываюсь, прежде чем ответить. Всем и абсолютно ничем одновременно. Мой диван и День благодарения. Доктор Лернер и дедушка Джек. Тоска по Эндрю. Ощущение того, что я могу взорваться в любой момент, что внутренности могут вывалиться наружу, а затем вновь втянуться в мое тело. Славный финал многолетнего разрушения. Но, конечно же, ни о чем подобном я Мейсону не говорю. Он не тот парень, который смог бы понять, что такое эмоциональный срыв. Однако он именно тот парень, который прекрасно знает, как занимаются сексом, чтобы забыть кого-то другого. Как раз тот, кто всей душой поддержит эту идею.

– Ничем особенным, – говорю я. – Слишком много смотрела телевизор.

Еще через час-другой мы уже оба пьяны, смеемся и ищем повод прикоснуться друг к другу. Мейсон трогает мои волосы, пальцы, колени. Поднимаясь, чтобы выйти в дамскую комнату, я опираюсь на его плечо, а затем делаю это еще раз, когда возвращаюсь. Мое сознание затуманено и предельно ясно одновременно. Как тело Мейсона является частью нашего разговора, так и знаки препинания добавляют дополнительный ритм в наш сидячий танец.

Приносят счет, и я предлагаю заплатить поровну, но Мейсон отодвигает мои деньги в сторону, при этом слегка касаясь внутренней стороны моих запястий. Он напоминает мне, что я безработная, и мы смеемся, потому что это по какой-то причине кажется нам забавным. Мы уходим из «Ройалтона», хихикая и удивляясь, как это мы ничего не пролили на их белые стулья. Нам кажется, что все вокруг должны разделять наше опьянение, и, уходя из бара, мы всем улыбаемся. Я не удосуживаюсь посмотреть, улыбается ли кто-нибудь в ответ.

Рука Мейсона лежит у меня на бедре.

Мы залезаем в такси, не обсуждая тот факт, что живем мы в противоположных концах города. Мейсон просит меня сказать водителю свой адрес. Я повинуюсь и не успеваю опомниться, как мы уже оказываемся на месте. Мейсон держит меня за руку и ведет в подъезд.

– Эмили, вы в порядке? – спрашивает Роберт, который, как всегда, стоит на своем посту.

– Да, все хорошо, спасибо, – говорю я, стараясь казаться трезвой. – Это мой друг Мейсон. С работы.

– Очень приятно, сэр, – отвечает Роберт и пожимает Мейсону руку. Он оценивающе оглядывает костюм Мейсона, решает, что тот выглядит достаточно представительно, и пропускает нас внутрь.

– Доброй ночи, – говорим мы с Мейсоном в унисон и заходим в лифт. Внезапно я начинаю нервничать в ограниченном пространстве кабины и трезвею, как будто уже наступило следующее утро. Мы стоим у противоположных стенок лицом друг к другу, Мейсон улыбается мне одной из тех всепонимающих улыбок, которая говорит: «Не могу дождаться, когда увижу тебя голой». Но он меня еще не целовал, и я благодарна ему за это. Мне требуется немного времени, чтобы совладать с нервами. Встреча с Робертом, который практически каждый вечер в течение двух лет видел меня с Эндрю, заставляет меня засомневаться, что я сейчас поступаю правильно.

«Ты сможешь сделать это, Эмили. Только посмотри на него. Он такой аппетитный».

Мы заходим в мою квартиру, что автоматически означает – в мою спальню, потому что у меня только одна комната. Когда здесь Мейсон, она кажется меньше, и, хотя кровать находится в противоположном конце от входной двери, у меня такое чувство, что мы стоим слишком близко от нее. Мне хотелось бы, чтобы она была дальше.

– Хочешь еще выпить?

– Нет, спасибо, дорррогая, – говорит Мейсон и придвигается ко мне, так что между нами не остается и полуметра. Он заводит руку мне за спину и притягивает к себе, наши лица почти соприкасаются. «Мы должны поцеловаться. Я сейчас поцелую Мейсона».

Но мы все еще не целуемся, пока, по крайней мере. Мейсон сначала пытается заглянуть мне в глаза и увидеть там одобрение, но я, похоже, не в состоянии поднять взгляд. Вместо этого я смотрю на его губы, которые в любую секунду готовы прижаться к моим.

А затем мы все-таки целуемся, сначала очень осторожно. Мейсон разыгрывает это мастерски. Он начинает с легких поцелуев, коротких и дразнящих. Он водит по моим губам своими, не разжимая их, поэтому я тоже не раскрываю рот; получается такой щекотный детский поцелуй. Потом, как и ожидается, поцелуи становятся крепче, и в ход идут уже наши языки. Я закрываю глаза, мне больше не нужно видеть его губы, чтобы знать, где они находятся.

Это ошибка. Ошибка не в том, чтобы целоваться, а в том, чтобы при этом закрывать глаза. Это дезориентирует меня, и за закрытыми веками я вижу Эндрю. Я целую Мейсона сильнее, чтобы заставить исчезнуть Эндрю, его образ и его имя, я раздавливаю свои губы о его до боли. Я уговариваю себя, что Эндрю наверняка прямо сейчас целует кого-нибудь другого и что у меня нет оснований чувствовать себя виноватой или быть такой печальной.

Он сказал, чтобы я оставила его в покое. Я так и делаю.

И поэтому я продолжаю целовать Мейсона, но теперь уже с открытыми глазами. Одновременно я рассматриваю его, вплотную и бесстрастно, как на приеме у врача. Я вижу лишние волосы на бровях, родинку под правой скулой. «Сосредоточься на этой родинке. Она очаровательна. Сконцентрируйся на этом».

Мейсон открывает глаза, видит, что я его рассматриваю, и отступает назад. Какое-то мгновение он медлит, чтобы восстановить дыхание и подобрать слова.

– Ты хочешь этого? – спрашивает он мягко, без всякой злости.

Я решаю не останавливаться, – это для меня спасение, – и не отвечаю, а просто подаюсь вперед и прижимаюсь к нему губами, и мы сливаемся еще на какое-то время.

– Эмили. – Он делает несколько шагов назад. Наши глаза встречаются, и его взгляд говорит все за него: «Только не так. Так я тебя не хочу». – Это все из-за Эндрю? – спрашивает он, хотя я понимаю, что он уже знает ответ.

Я только киваю, я настолько сама себе противна, что ничего не могу сказать. Зачем я вовлекла Мейсона во все это?

– Ой, Эм, – говорит он, когда видит, что я готова разрыдаться. Он снова притягивает меня к себе, на этот раз в дружеские объятия. – Я же не знал. Если бы знал, никогда бы не стал этого делать.

– Да, конечно, – говорю я.

– Я просто подумал, что нам будет хорошо вместе.

– Ничего ты не думал. То есть я не думала. Я имею в виду, что ты не виноват. Прости меня, Мейсон. Мне казалось, что я смогу. И что будет…

– Что?

– Да, и что нам будет хорошо вместе.

По моей щеке скатывается слеза и падает Мейсону на пиджак.

– Это, наверное, стыдно, да? – громко говорит он, можно сказать, даже чересчур громко для моей пустой комнаты.

– Ты о чем?

– Об этом. Я-то надеялся затащить тебя в спальный мешок на долгие годы, дорррогая. – Он смеется, в его словах содержится какой-то намек на секс под открытым небом, и теперь это уже снова мы – мой старый друг Мейсон и я.

– Нет, без шуток. Где ты научился так целоваться? Прямо профи.

– Я знаю. Девушки говорят мне об этом уже очень давно. Думаю, мне следует запатентовать этот метод.

– Спасибо, Мейсон. За понимание. – Я в смущении прикрываю губы рукой, чтобы скрыть улики.

– Нет проблем. Зачем же еще тогда нужны друзья? – говорит он и, как галантный ковбой, касается краев невидимой шляпы. – Слушай, поскольку ты меня уже так раззадорила, как насчет того, чтобы дать мне телефон твоей новой подруги. Рут, кажется?

– Прости, Мейсон, но Рут по телефону никого не удовлетворяет. Впрочем, подожди секундочку. У меня есть одна идея. – Я захожу с трубкой радиотелефона в ванную, разговариваю недолго и возвращаюсь с клочком бумаги. – Помнишь мою подругу Джесс, которой ты все время интересовался?

– Да, такая высокая заводная блондинка, верно? – спрашивает он, и теперь глаза его уже возбужденно горят. И Джесс, и Мейсон оба не раз повторяли мне, что хотели бы переспать друг с другом, хотя по времени это никогда не совпадало.

– Езжай сюда. Прямо сейчас. Она тебя ждет, – говорю я и протягиваю ему адрес.

– Честно?

– Честно.

– Я обожаю тебя, дорррогая, – мурлычет он и целует меня в щечку.

И прежде чем я успеваю ему что-либо ответить, Мейсон скрывается за дверью и отправляется заниматься сексом с моей лучшей подругой.

* * *

Здесь необходимо уточнить, что я всей душой за свободный секс, а также за психотропные средства, эвтаназию и право выбора. Я хочу, чтобы они были доступны мне, как и всему остальному миру, но я бы предпочла все же на них не рассчитывать. И переспать сегодня вечером с Мейсоном, возможно, было бы и неплохо, хотя бы с точки зрения статистики. Мой личный счет дошел бы до пяти, что внушает несколько большее уважение и немного менее обескураживает, чем четыре (хотя все равно для него хватит пальцев одной руки), учитывая, что мне двадцать девять и что миновали те годы, когда можно было иметь море грандиозного секса с множеством интересных людей.

Но как есть, так и есть. Я знаю, что не гожусь для случайного секса. (Не для самого секса; тут я скорее хожу в середнячках, будучи не лучше и не хуже любой другой девушки, хотя мне очень далеко до Джесс, у которой было значительно больше практики. Она каждый раз готовится к этому, как к экзамену на право заниматься адвокатской деятельностью. У нее даже есть шпаргалки.) Переспав с Мейсоном, на следующее утро я бы проснулась и стала думать, к чему это может привести, и случившееся имело бы для меня большое значение, пусть и не совсем ясно, какое именно, а он бы, вероятно, реагировал совершенно иначе. А в мировом масштабе или, лучше сказать, в масштабах моего микроскопического фрагмента этого мира тот факт, что мы переспали, вообще ничего не значит. И это справедливо, независимо от того, насколько умелым любовником является Мейсон, поскольку сей эпизод, скорее всего, не попал бы в мою автобиографию. А если я не вспомню о нем, когда доживу до возраста Рут и начну болтать о прошлом с другими пожилыми дамами в ривердейлском доме престарелых, то и сейчас об этом можно не переживать.

Но здесь есть еще один момент: даже зная, что секс с Мейсоном не имеет никакого значения, я бы все равно волновалась, размышляла бы о Мейсоне и Эндрю, Эндрю и Мейсоне, о себе и сексе, и насколько я была хороша, и приятно ли от меня пахло, и переспим ли мы еще раз, и станет ли наша связь окончательным прощанием с Эндрю, и сумею ли я быть такой же раскованной во второй раз. А у меня для этого недостаточно энергии. И посему для меня случайный секс – как молочные продукты. Не лучший вариант, потому что я их тоже тяжело перевариваю.

Когда Мейсон уходит, я ложусь посреди своей кровати, смотрю в потолок и составляю мысленный список вещей, которые я понимаю в своем мире. Два минус один равно один. Я нахожусь в своей квартире, потому что я доехала сюда на такси, потом на лифте, затем я открыла дверь и целовалась с Мейсоном, а после сказала ему нечто, из-за чего он ушел, а я теперь здесь одна. Два минус один равно один. Этот шум доносится из туалета, потому что там течет вода, а я так и не вызвала водопроводчика. Завтра я проснусь, после недолгого и не очень крепкого сна, и у меня будет болеть голова и пересыхать в горле от шести коктейлей «Космополитен», выпитых накануне. Дедушка Джек исчезает, потому что нервные клетки его мозга гибнут, что происходит в старости с каждым десятым. Возможно, Рут – из тех девяти, которые находятся в безопасности, но как знать, ведь все эти проценты непредсказуемы. Эндрю, наверное, в постели, может быть, и не один, но, скорее всего, у себя в пригороде, на расстоянии целой поездки на такси или на метро отсюда. Он сейчас достаточно далеко, чтобы я могла его слышать. Два минус один равно один. У жены Карла в животе растут двойняшки, потому что его сперма оплодотворила ее яйцеклетку, которая разделилась, и подобное происходит независимо от того, каким козлом может оказаться мужчина. Я не знаю, чем занимается мой отец, но ручаюсь, что его дела как-то связаны с бюджетом и калькуляциями, невероятными решениями и немыслимыми компромиссами. Два минус один всегда равно один.

Мне хочется услышать чей-нибудь голос – реальный и осязаемый, за который я могла бы зацепиться, прежде чем идти спать. Я звоню вниз Роберту.

– Доброй ночи, Роберт, – говорю я в неподвижный домофон.

– Доброй ночи, Эмили, – отвечает он, как будто все понимает. Как будто люди постоянно звонят ему, просто чтобы услышать его голос.

ГЛАВА 31

– Ну что сказать, подруга, я тебе должна, – говорит Джесс по телефону на следующий день, до боли напоминая мне своим тоном какого-нибудь рубаху-парня из студенческого братства. – Этот мужик должен запатентовать свой метод.

– Значит, ты не обижаешься, что я подложила тебя под него? – Мне противно, что я отправила Мейсона к ней на квартиру; в конце концов, это мой первый опыт сводничества среди друзей.

– Ты смеешься? Ни под кого ты меня не подкладывала. Если уж на то пошло, это его ты под меня подложила, причем он стоил того на все сто. Детали я лучше опущу, учитывая, что он пришел ко мне от тебя. Но знай, что ты прогадала. Он бы мог вбить немного ума в твою голову.

– Считай это моим подарком на Рождество. Кстати, ты не хочешь пройтись сегодня по магазинам? – Я скрещиваю пальцы на удачу. Меня пугает сама мысль о том, чтобы провести весь день, слушая рождественские гимны в одиночестве.

– Прости, – говорит она. – Мне слишком больно ходить.

* * *

– Подруга, я твой должник, – заявляет мне Мейсон через двадцать минут тем же самым разбитным студенческим тоном.

– Значит, и ты не обижаешься, что я уложила тебя в ее постель? Я переживала по поводу того, что произошло.

– Смеешься? Лучшая ночь в моей жизни. Как на родео, не хуже. Можно сказать, лидер рейтинга. – Он мечтательно вздыхает, как будто только что вкусно поел.

– Как насчет того, чтобы пойти со мной сегодня за праздничными покупками?

– Прости, – говорит Мейсон. – После плети все болит.

* * *

Немного позже звонит Рут и спрашивает:

– Что ты делаешь сегодня? – Она говорит это осуждающе, словно видит меня, сидящую на диване в пижаме и не желающую выходить из дома в этот вечер, а то и вообще никогда. Оказаться среди людей, направляющихся за праздничными покупками, среди колокольчиков Армии спасения, среди искусственного снега в универмагах вдруг кажется мне слишком тяжким испытанием, чтобы выдержать его в одиночестве. Я среагировала на резкий оклик своего телевизора, мир которого ограничен четырьмя сторонами его экрана. То, что аккуратно упаковано в этот квадрат, не имеет ни малейшего отношения к моей жизни.

– Ничего особенного, – говорю я; и это в принципе правда, хотя слова «ничего особенного» не отражают реальности, в которой я промываю и уничтожаю свои мозги с помощью MTV, а зубы – с помощью пакета сладких «Мишек Гамми», причем последнее – это уже чистая правда.

– Ладно, тогда жду тебя в «Блумингдейлс» в 13:30. У нас сегодня групповой выезд в город, и я считаю, что видела выступления «Рокеттс»^[48] уже предостаточно. Как бы там ни было, мне нужна твоя помощь, чтобы выбрать кое-какие рождественские подарки. – Мои возражения отвергнуты еще до того, как у меня появился шанс вставить слово.

– Хорошо, – говорю я. Возможно, мне удастся справиться с праздничным безумием, когда рядом со мной будет Рут. Она станет моим щитом, как персональная Мардж, только намного меньше по габаритам, восьмидесяти четырех лет и еврейка.

– И еще, Эмили, нам необходимо кое-что обсудить, – добавляет она, прежде чем повесить трубку; голос ее сейчас звучит деликатно, словно она хочет помочь мне подняться с дивана. Вероятно, у нее есть какой-то совет относительно моих поисков работы, соображения по поводу адресатов для пачки резюме, которые я распечатала, но пока не решила, куда посылать.

Или, возможно, Рут послужит мне новым «Волшебным шаром № 8»^[49], с которым я приму ряд жизненно важных решений, ведь тот, которым я пользовалась больше десяти лет, похоже, испортился. Он выдал мне ответ «Выглядишь хорошо», когда я спрашивала у него, следует ли мне принять приглашение на работу в АПТ, а также когда я спрашивала, расставаться ли мне с Эндрю. И привел меня туда, где я нахожусь сейчас.

Сегодня, когда я поинтересовалась у него, займет ли Рут его место, он дал мне другой ответ из двух слов: «Весьма сомнительно». Весьма сомнительно? Я встряхиваю его опять и читаю: «Ответ неясен. Попробуй еще раз». Я пробую еще, как он мне и советовал, но, получив три раза подряд один и тот же ответ, понимаю, что должно произойти нечто из ряда вон выходящее. Рут умрет. Именно об этом говорит мне «Волшебный шар № 8» сквозь свое небьющееся пластиковое окошко. Однажды, вероятно, в ближайшие пять лет, – или десять, если нам повезет, – Рут обязательно умрет, и тогда я пойду на ее похороны и, может быть, даже брошу горсть земли на ее гроб. Интересно, это принято на еврейских похоронах? Швырять землю в могилу горстями? А потом я проснусь на следующее утро – не важно, бросала я землю или не бросала, – в мире, где нет Рут, в безРутном мире, и отправлюсь по своим делам. И сделаю вид, что все в порядке, дела мои обстоят прекрасно, а старики умирают каждый день.

* * *

– Ненавижу праздники, – говорит Рут вместо приветствия, когда мы встречаемся с ней перед «Блумингдейлс» ровно в 13:30. Я взяла себя в руки, приняла душ и накрасилась, чтобы скрыть тот факт, что я плакала. Я очень надеюсь, что Рут не спросит, почему у меня красные глаза, ведь я не смогу ей объяснить, что последние два часа провела, мысленно составляя ее некролог. Мне отчего-то кажется, что она меня не поймет.

– Посмотри на всех этих людей, переполняющих город. Мне хочется сказать им, чтобы они возвращались домой и дали мне возможность спокойно купить, что нужно, – ворчит она и берет меня под руку, чтобы орды покупателей не могли нас разъединить.

Я набираю побольше воздуха и стараюсь запомнить в ней каждую мелочь. Тепло ее шерстяного жакета у меня под рукой; запах ее духов «Шалимар», которые, как оказалось, пахнут несколько иначе, чем у моей бабушки; звук ее голоса. Как только мы попадаем в магазин, мое внимание мгновенно отвлекается на множество всевозможных раздражителей и я досадую, что они мешают мне полностью впитать Рут. Сегодня я буду держаться несгибаемо и обязательно внесу Рут в свою память, чтобы, когда она уйдет, я не осталась пустой.

Но я не могу сосредоточиться среди мерцающих огней, запахов парфюмерии, всех этих локтей, зонтиков, этого долбаного «северного оленя Рудольфа с красным носом», всяческих мам и их дочерей. Особенно мам и дочерей – праздничная реклама того, что я не могу иметь и купить. Ходячий рекламный щит всех мелочей, которые я уже забыла. Или никогда не пыталась вспомнить.

Я смотрю на Рут и сжимаю ее руку немного крепче. Она кажется мне неким изолятором. Она ведет меня через универмаг, сквозь толпы людей, а затем делает круг, возвращаясь на то место, с которого мы начали.

– Что скажешь, если мы забудем про шопинг и вместо этого пойдем куда-нибудь перекусим? – спрашивает Рут и тащит меня вниз, в кафе, еще до того как я успеваю ответить.

– Да, конечно. – Сегодня я не могу здесь находиться. Теперь я это понимаю. Я задыхаюсь среди тысяч покупателей, каждый из которых с голодным видом хватает товары и яростно ставит галочки в бесконечном списке тех, кого нужно одарить. Я замечаю мужчин, приобретающих вещи для своих возлюбленных и жен. Дочерей, выбирающих подарки родителям, отчимам и мачехам, братьям и сестрам. Сводным братьям и сестрам. Кузенам и кузинам. Любовникам и любовницам.

Мой перечень настолько короткий, что его даже не нужно записывать.

– Выглядишь ужасно, – говорит мне Рут, когда мы усаживаемся друг напротив друга в переполненном кафе. Обстановка тут хоть и шумная, но сдержанная. Здесь уже нет ощущения того коллективного безумия, готового вот-вот взорваться.

– Спасибо. – Мне нравится, что Рут так близка мне, что свободно говорит подобные вещи. – Я и чувствую себя так же.

– Правда? – спрашивает она без напора.

– Правда. Я скучаю по Эндрю. Он говорит, что не хочет больше со мной общаться.

– Тебе, должно быть, больно.

– Да. Но я ведь сама этого хотела, верно?

– Думаю, да. Только от этого легче не становится.

– Не становится. А еще, знаете, я тяжело переношу праздники.

– Я тоже, – говорит она. – В это время года я сильнее всего скучаю по Ирвину.

– Какой он был, ваш Ирвин?

– Это странно, но я терпеть не моту описывать его другим людям, потому что не могу показать его должным образом. Если просто перечислить черты его характера, это не даст полного представления о нем. В действительности он был mensch^[50]. Ты знаешь это слово?

Я киваю.

– Да, таким он и был. Хорошим, умным, добрым. Но застенчивым, очень застенчивым. Я всегда разговаривала за нас обоих. Его родители выехали из Германии перед самой войной и поселились в Бруклине. В это трудно поверить, но они переехали на квартиру прямо по соседству с моими родителями, и мы вместе росли. Ему были знакомы все мои воплощения – когда я была тощей школьницей, когда я была злющим обвинителем, когда я села на судейскую скамью. Сейчас мне тяжело, потому что он так и не познакомился с моей нынешней версией – с Пожилой Дамой Рут.

– Вы имеете в виду Рут, которая «надирает задницы» и «не берет пленных» в покере?

– И эту тоже. Она бы произвела на него впечатление. Знаешь что? Я думаю, праздники тяжелы для всех. Мы все разыгрываем одно большое шоу. Праздники – это замысловатый способ сказать всему миру, что у тебя все хорошо. Если у тебя есть кому делать подарки и есть вечеринки, на которые можно пойти, значит, в жизни у тебя все в порядке, верно?

– Думаю, да.

– Ты когда-нибудь видела, чтобы кто-то смеялся на похоронах? – непонятно почему спрашивает меня Рут, и я начинаю подозревать, что она каким-то образом узнала, как я себя вела со своими друзьями после поминок по моей маме. Когда мы хохотали в углу, истерически и пронзительно, потому что больше ничего не умели делать.

– Да. – Поскольку это Рут, я рассказываю ей подробнее. – После похорон мамы я смеялась. И что удивительно, это действительно казалось забавным. Даже веселым. Происходящее было настолько нелепо, что могло быть только комичным.

– Вот именно. Я думаю, что люди занимаются тем же на праздниках. Они тщательно обставляют их индейками, умными подарками, литрами яичных коктейлей и хохочут, хохочут, но в конце концов все равно встают из-за стола и исчезают. И приходится либо смотреть на пустые стулья и смеяться, либо не садиться за стол вообще. Я бы скорее выбрала последнее, – говорит она решительно, словно выносит свой вердикт. Виновен или невиновен.

– Вы имеете в виду, что мне пора занять место на празднике?

– Да, но я также хочу сказать, что этот смех в итоге обязательно превратится в настоящий, если ты позволишь этому случиться. И не нужно бояться. Ты должна бороться за это. И всегда будут пустые стулья, ничего не поделаешь. Эмили, я должна тебе кое-что сказать, – заявляет вдруг она, и я думаю: «Ну вот, она собирается сообщить мне, что умирает».

– О’кей. – Я набираю побольше воздуха, чтобы успокоиться. «Все будет в порядке. Ты справишься. Ты делала это и раньше».

– Джеку становится все хуже. Я думаю, мы его теряем. – Я сбита с толку. Я знаю, что мы теряем дедушку Джека; я видела, как он исчез. Но я все же хочу убедиться, что правильно все поняла, потому что, когда она впервые попыталась завести со мной разговор на эту тему, я ее не услышала.

– Что вы конкретно имеете в виду? Объясните, пожалуйста.

– Он умирает, Эмили. От чего-то другого. Он мало ест. Врачи считают, что это может быть рак кишечника. Но точно они не знают.

– Я звонила ему каждый день, и он мне ничего не сказал. Он говорил, что чувствует себя хорошо.

Я сижу, опустив глаза, и разрываю салфетку на длинные белые полоски.

– Вы разговаривали с его врачом? – Первым делом я уточняю конкретные вопросы. Всегда начинаю с того, что проще.

– Да. Она заходила пару дней назад, когда я была у Джека. По всей видимости, твой дедушка отказался делать колоноскопию, поэтому врачи не могут сказать определенно, с чем связано его состояние. Но все указывает именно на рак. – Моя салфетка уже давно превратилась в сотню белых кусочков.

– А они могут сказать, сколько ему еще осталось? – Я спрашиваю просто потому, что я, по идее, должна этим поинтересоваться. Хотя и не уверена, что срок имеет какое-то значение. Мы с дедушкой Джеком уже прошли формальное прощание, и отсчет времени начался. Он проживет еще достаточно долго. Достаточно.

– Они думают, что недолго. Возможно, еще не завтра, но скоро. – Она останавливает на мне свой взгляд, по-матерински теплый. Она хочет заботиться обо мне, хочет, чтобы мне было не так больно. Но ее взгляд причиняет мне боль даже более сильную, чем ее слова, потому что я сохраню именно его, именно к нему я буду возвращаться, как к старой фотографии. Я запоминаю ее лицо, сетку беспорядочно пересекающихся складок, ее красивые морщинки, которых сейчас не увидишь благодаря тому, что целое поколение познакомилось с ботоксом. Мне хочется скопировать их на кальку. Мне хочется провести пальцем по этим канавкам. Мне хочется, чтобы она смотрела на меня так всегда.

Я не буду бросать землю в ее могилу, понимаю я. И когда она умрет, я буду думать об этом ее взгляде. Он и будет панегириком ей. Не больше и не меньше.

– Спасибо, что вы сказали мне. И именно таким образом, чтобы я не могла от этого сбежать. – Я высыпаю кусочки порванной салфетки на стол и делаю из бесполезной бумаги маленькую горку.

– Конечно.

– Вы думаете, мне следует позвонить дедушке и сообщить ему?

– Он и сам знает. – Она опускает глаза, чтобы они не могли встретиться с моими.

– Он знает?

– Каждую ночь на этой неделе он был на грани смерти. Он должен понимать. – Рут рассматривает безжизненные обрывки салфетки.

– Но почему он не позвонил мне? Почему он мне ничего не сказал? – спрашиваю я, хотя эти вопросы нужно задавать не ей.

– Я думаю, твой дедушка просто не находит в себе сил этого сделать, так я решила за эту неделю, что мы с тобой не общались, – говорит она. – Надеюсь, я здесь не выхожу за рамки приличия. Все же я считаю, что ты должна быть в курсе.

– Спасибо. Серьезно, я даже не могу выразить словами, как я вам благодарна. – Я встаю и обхожу столик, чтобы обнять ее. В моих руках она кажется совсем крошечной, горстка косточек под толстым шерстяным жакетом. – Знаете, это все к лучшему. Дедушка Джек сам выбрал этот путь. Он говорил мне об этом. – Есть что-то неестественное в том, чтобы заранее обсуждать его уход. Как будто я уже считаю дедушку Джека мертвым.

– Согласна. Так лучше. – Рут кладет свою ладонь мне на руку, и она оказывается тяжелее, чем я могла бы ожидать. И тверже.

– Да, – говорю я. – Я знаю.

Я набираю побольше воздуха, а потом резко выдыхаю. Кусочки салфетки разлетаются, как бабочки-камикадзе, но никто из нас не наклоняется, чтобы их подобрать.

* * *

В конце концов мы с Рут возвращаемся к жизни и готовы к обходу оставшейся части магазина. Мы снова берем друг друга под руки и движемся через толпу, почти не замечая, как нас толкают огромными пакетами с покупками. На фоне общего шума звучит мелодия «Тихая ночь», и некоторые посетители неосознанно повторяют слова этой песни. К нам пристают несколько продавцов парфюмерии, но больше никто нас не трогает, позволяя спокойно бродить по магазину. Мы ходим кругами вокруг кашемировых шарфов и с удовольствием касаемся пальцами мягкой ткани. Я покупаю перчатки для Кейт и Джесс. Рут покупает шляпу для сына и шаль из тонкого габардина для себя.

Пока мы прохаживаемся вместе, я думаю, что люди вполне могут принимать нас за бабушку и внучку. Я даже надеюсь на это. Мне бы хотелось, чтобы окружающие думали, что у меня есть с кем прогуляться по «Блумингдейлс» под ручку. Сегодня я не завидую другим парам в этом универмаге. За моим столом сидит Рут, и этого более чем достаточно.

ГЛАВА 32

Кому: Эмили М. Пратт, emilympratt@yahoo.com

От кого: Дуг Ф. Бартон, АПТ

Тема: В ответ на: Работа

Здравствуйте, Эмили. Примите поздравления с праздниками от нашей семьи – АПТ. Я не знал, что Вы знакомы с Рут Вассерштайн! Как тесен этот мир. Я работал у нее клерком сразу после школы права, и она была моим наставником последние двадцать лет. Так или иначе, она упомянула, что Вы ищете новую работу и что Вас невозможно убедить вернуться в АПТ. Короче говоря, я вхожу в правление АКЛУ, и сейчас им нужен новый штатный адвокат. К сожалению, зарплата здесь существенно меньше, но Рут считает, что Вас может заинтересовать данное предложение. Если это так, пожалуйста, свяжитесь со мной как можно скорее, и я устрою Вам собеседование.

С наилучшими пожеланиями,

Дуг Бартон

Кому: Эмили М. Пратт, emilympratt@yahoo.com

От кого: Миранда А. Вашингтон, АПТ

Тема: В ответ на: Работа

Привет, Эмили! Я не знала, что ты знакома с Рут Вассерштайн! Она мой кумир. Я работала у нее клерком после школы права, миллион лет назад. Более умной женщины я не встречала. Словом, она позвонила и сказала, что ты ищешь работу, связанную с общественными интересами. Я вхожу в совет Юридической консультации. Не желаешь ли поработать здесь? Я знаю, что зарплата тут дерьмовая, но ты бы занималась очень важными вопросами. Это дело как раз по тебе. Они могли бы провести с тобой собеседование 27 декабря, так что дай мне знать, если ты готова. Они отчаянно нуждаются в помощи.