Текст книги "Ненависть"

Автор книги: Джулия Баксбаум

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)

Я перечитываю его письмо снова и снова, и кончается это тем, что я невольно заучиваю его наизусть. Я чувствую импульсивное желание ответить ему немедленно, только чтобы продлить наш контакт. Я бы скорее предпочла агонию в ожидании ответа, чем отчетливое понимание того, что надеяться мне больше не на что. Я чувствую, что еще не готова выбросить его из головы. Эндрю прав: я никогда не умела выражать свои мысли и чувства и, более того, даже не знала, чего я хочу в первую очередь.

Я догадываюсь, что в его словах содержится скрытое решение. «Я думаю, нам пора просто попрощаться». Несколько минут я цепляюсь за слово «думаю», как будто оно намекает на какую-то нерешительность с его стороны. Но, прочтя это предложение вслух, я понимаю, что ошибалась. Я хотела, чтобы мы расстались, – это и получила. Тишина моего кабинета кажется удушливой, и я начинаю стучать карандашом по столу, пытаясь заполнить эту пустоту. «Прощай, Эндрю, – говорю я, произнося слова нараспев в ритме сердца. – Про. Щай. Эн. Дрю».

Хотя мне хочется послать ему новое сообщение, я сдерживаю себя. Потому что я по-прежнему не знаю, что собираюсь сказать. Я знаю только, что есть слова, которые мне бы хотелось забрать назад, которых не стоило произносить. Такие слова, как «да» и «прощай».

* * *

– Нам будет вас не хватать, – говорит Карл чуть позже, на вечеринке, которую для меня в одном из конференц-залов организовала Кейт. Здесь присутствует примерно около сорока человек, все жуют гигантских креветок, запивая их вином в мою честь. Я знакома едва ли с половиной из них. Юристы не в состоянии устоять перед дармовой кормежкой.

– Спасибо. У меня такое чувство, что эта фирма вполне обойдется без меня. – Хотя, если быть честной, я ощущаю дискомфорт, представляя себе ближайший понедельник. Мне не по душе, что все они снова уткнутся в работу и займутся своими делами, ни на секунду не вспомнив о том, что мой кабинет теперь пуст. Меня забудут, как только сегодня вечером за мной закроются двери лифта.

– Ваш уход, он ведь, ну, он ведь никак не связан с недоразумениями там, в Арканзасе? – спрашивает он.

– Какие недоразумения, Карл? Мне кажется, что ситуация была предельно ясной. И знаете что? Я уверена, что Карисса проделала большую работу, написав то ходатайство. Она продемонстрировала свою преданность фирме. – Я приподнимаю свой бокал, уступая эту победу Карлу и Кариссе. Наконец-то я говорю именно то, что хочу сказать.

– Я не понимаю, что вы имеете в виду, – отвечает он. Я только пожимаю плечами и оставляю эти слова висеть в воздухе. Я с удовольствием сознаю, что отныне не обязана беседовать с Карлом; мне больше не выгодно целовать его в задницу.

– Пока, Карл, – прощаюсь я и ухожу.

Я обнаруживаю, что вечеринка проходит более непринужденно, чем ожидалось. Я рисовала в своем воображении светские разговоры и неловкие прощания. Вроде тех, когда ты сомневаешься, следует ли обнять человека или просто пожать ему руку и имеет ли смысл делать вид, что ты собираешься поддерживать с ним общение и дальше. Большую часть времени я разговаривала с людьми, которые мне нравятся и по которым я действительно буду скучать.

Попрощаться подходит мой любимый партнер по судебным тяжбам, Миранда Вашингтон. Эта чернокожая лесбиянка – из тех сотрудников, которые доводят начальника отдела кадров до оргазма количеством нужных ему галочек в разнообразных анкетах. Благодаря ей рекламные буклеты АПТ могут хвастаться политкорректностью компании. У нас есть адвокаты-негры! У нас есть адвокаты-гомосексуалисты! У нас есть адвокаты-женщины!

Тем не менее, хоть она и была прекрасным работником, руководители компании поначалу были отнюдь не в восторге от того, что ей предстоит сделать здесь карьеру; они толком не знали, как ее использовать. Но в итоге, как всегда, проголосовали своими карманами. Миранда, в прошлом инвестиционный банкир, принесла АПТ огромный список клиентов, используя свои деловые связи времен работы на Уолл-стрит.

– Дуг сказал мне, что ты свалила Карла. Я просто хочу, чтобы ты знала: я горжусь тобой. Пора уже было кому-то это сделать, – говорит Миранда.

– Спасибо, – отвечаю я, опускаю глаза и вижу, что она надела розовые кеды «конверс» к консервативному костюму в узкую полоску. – Не уверена, что я действительно свалила его. Я не вступала в настоящую драку, если ты понимаешь, что я имею в виду.

– Это неправда. Только между нами: ты добилась для этого козла того, о чем просила в той беседе с глазу на глаз. Будем надеяться, что на следующем собрании партнеров мы услышим уже и официальное сообщение. Я пыталась много лет, но меня никто не слушал. Так что – спасибо.

Мы вдвоем смотрим на Карла. Он разговаривает с Кариссой приглушенным голосом, его рука лежит на ее плече. Они выглядят так, будто в любой момент могут закружиться в вальсе. На какой-то миг мне становится по-настоящему жаль Кариссу. Жаль их обоих.

– А можно задать один вопрос?

– Любой, – говорю я.

– Почему ты вообще пришла работать сюда?

– Точно не знаю. Во многом из-за того, что мне нужно было выплачивать ссуду на обучение. Но это не вся правда.

– Что еще?

– Думаю, недостаток воображения. Все ищут работу в большой фирме. Но самое печальное, – я знаю, что это прозвучит потрясающе наивно, – поначалу я ведь хотела чего-то большего. Я хотела изменить мир. И в какой-то момент даже действительно считала, что это возможно.

– У меня такое впечатление, что это стремление у тебя в крови.

– Спасибо, конечно. Но от него осталось уже немного.

– Что ж, возможно, сейчас ты как раз и начала.

– Что начала? Изменять мир? Да брось.

– Да. Серьезно, если бы я услышала, что ты всего лишь переходишь точно на такую же работу, только в другой офис на противоположной стороне улицы, я сама бы лично дала тебе под зад. Отправляйся делать что-то настоящее. Отправляйся изменять мир. Почему бы именно тебе не заняться этим?

– Я не знаю, – говорю я.

– Ладно, может быть, не весь мир. Это и правда непосильный труд. Но как насчет его небольшого уголочка? Обещаешь мне? – говорит она, поднимая вверх мизинец. – Обещай, что ты хотя бы попробуешь.

– О’кей, – отвечаю я. – Я попробую. – И я клянусь, честно-честно.

Еще через пару часов я прощаюсь с Кейт и Мейсоном. Это уже похоже на расставание в аэропорту, со слезами, объятиями и драматическим хлюпаньем носом. Я чувствую себя глупо, так как знаю, что увижу их обоих на следующей неделе. Но не могу с собой ничего поделать. Для нас троих это своего рода финал, и хотя мне уже пора идти, я не могу избавиться от грусти. Это как разлука с боевыми друзьями. Ведь с ними я лежала в одном окопе, они прикуривали для меня сигарету и прикрывали от вражеского огня.

Я покидаю офис АПТ, держа под каждой рукой по коробке. В лифте мне приходит в голову, что я выгляжу с ними так, будто меня выгнали с работы. Есть что-то унизительное в этих картонных ящиках с торчащими из них пожитками, в моих влажных от слез глазах. Люди шарахаются от меня в стороны, словно увольнение – дело заразное. Мне хочется объяснить им, что я ушла сама, объявить им об этом с удовольствием, но я понимаю, что смотрелась бы странновато. Поэтому я задираю подбородок как можно выше, распрямляю спину и выхожу из лифта со всем достоинством, какое мне удалось в себе найти.

У турникета охраны я вижу Мардж, стоящую на своем посту в синей униформе. Мне хочется, чтобы она поздравила меня, чтобы пожелала мне удачи, придержала для меня турникет, но я понимаю, что требую слишком многого. Когда я прохожу через вертушку, позади меня раздастся щелчок, и цифра на счетчике увеличивается на единицу. Еще один безымянный человек покинул это здание.

– До свидания, Мардж, – говорю я, проходя мимо. И, может быть, из-за этих коробок, понимая, что я докучаю ей в последний раз, она отвечает мне:

– До свидания.

Ее акцент, как оказалось, действительно британский, но не аристократический, как я воображала, а скорее кокни, то есть более простонародный. Я смотрю на нее с выражением шока и ликования на лице. Мардж только что заговорила со мной. Она все-таки заговорила со мной. Мы встречаемся с ней глазами, но на ее губах нет улыбки. Она просто внимательно смотрит на меня, словно берет на учет эту женщину с картонными коробками.

А потом быстро подмигивает мне, как будто молния вспыхнула.

ГЛАВА 19

Я сижу в своих полосатых пижамных штанах, жую тост с джемом, липкой рукой смахиваю с груди крошки, прилипшие к моей спортивной куртке, и балдею. То, что лишь на прошлой неделе показалось бы мне забавным и необычным, о чем я могла только мечтать, сегодня стало уютной реальностью. «Господи, что происходит? – удивляюсь я. – Неужели я просто сижу целый день в ожидании какого-нибудь реалити-шоу по телевизору?»

Я пообещала себе, что отдохну две недели, прежде чем начну искать новую работу. Идея заключалась в том, чтобы дать себе шанс немного прочистить мозги. Но теперь, когда наступило утро понедельника, а я, проснувшись, не отправилась в офис, когда по телевизору крутят только мыльные оперы и местные новости, а все мои друзья сидят на своих рабочих местах, я уже понятия не имею, что, блин, в действительности означает это «прочистить мозги».

Я подумываю, не заняться ли физическими упражнениями, чтобы проверить, подвижны ли мои ноги и выдерживают ли они еще вес моего тела, но затем отказываюсь от этой мысли. Я слишком устала, чтобы переодеваться, потом потеть, потом идти под душ, потом снова переодеваться. Честно говоря, я чувствую себя слишком усталой, чтобы делать вообще хоть что-нибудь. Даже спать. Я лежу на диване, подложив под ноги подушки. Я включаю телевизор и направляю невидящий взгляд на экран. «Именно так люди расслабляются», – говорю я себе, после чего быстро соскальзываю в состояние, близкое к оцепенению.

Я не могу следить за сюжетными линиями мыльных опер, но все равно смотрю их. Есть что-то успокаивающее в том, как эти красивые люди с блестящими волосами разговаривают, двигаются, целуются и орут друг на друга. Мне нравится, что значительную часть повествования приходится домысливать по многозначительным взглядам, часто уже после того, как дверь закрылась. Причем закрылась в буквальном смысле этого слова, разумеется. Актеры здесь постоянно захлопывают громадные двери из красного дерева, а потом выразительно смотрят в камеру, словно говоря: «Я люблю его» или: «Я собираюсь его в скором времени убить».

Паузы для драматизма заполняются музыкой – мрачной, если над героями нависла опасность, и жизнеутверждающей, если они созрели для поцелуя.

Я догадываюсь о происходящем, тщательно восстанавливая содержание предыдущих серий и пропущенные в жизни персонажей события. Близнецы-злодеи и воскресшие покойники. Братья и сестры, внезапно потерянные и найденные. Удар в спину, в прямом и переносном смысле. Любовь утраченная, возвращенная, вновь утраченная. Мне кажется, что сюжет бесконечно повторяется.

В следующее воскресенье я уже начинаю понимать, что со мной не все в порядке. Сама того не замечая, я плавно миновала этап релаксации. При этом не было зловещих аккордов или другого музыкального сопровождения. Я шесть дней не вставала с дивана. Я даже спала на нем. Я убеждаю себя, что мне просто нравится чувствовать спиной неровную фактуру обивки, а для того, чтобы перебраться на кровать, находящуюся в другом конце комнаты, потребуется слишком много усилий. Да и не так уж это важно.

Иногда я даже не встаю, чтобы сходить в туалет, а терпеливо жду, когда желание пописать утихнет. Так оно обычно и происходит.

Я никому не звоню и не подхожу к телефону. Лампочка на автоответчике мигает, но у меня нет энергии считать вспышки или нажимать на кнопки. Я тревожусь, уж не депрессия ли это, и пытаюсь вспомнить ее симптомы, о которых узнала из телевизионных передач. Но у меня ничего не болит, так что все хорошо. Я не ощущаю себя печальной или раздраженной. Ставим галочку, потом еще одну. Я также не чувствую себя счастливой. Может быть, это грипп? Но голова не болит, и температуры у меня тоже нет. Я подумываю, не принять ли мне тайленол^[34], но не знаю от чего.

Я просто сижу дома, смотрю телефильмы, иногда выдумывая, что было в предыдущих сериях, иногда нет. Временами я сплю. Проходит бессчетное количество часов, и, поскольку я их не помню, то делаю вид, что проспала их мертвым сном. Сном, который не портят кошмары или необходимость переворачиваться с боку на бок. Всего лишь пустой, неподвижный сон. Я ничего не собираюсь делать дальше, поэтому просто остаюсь в нем. По крайней мере, здесь тепло и не страшно. Теперь я понимаю, что работа была всего лишь фоновым шумом, способом заполнить мои пустые дни. Когда работы нет, такое впечатление, что все звуки выключены.

Я много думаю об Эндрю. Представляю, как он сидит рядом со мной, говорит мало, но тоже смотрит телевизор. Он мог бы держать меня за руку или подать мне стакан воды. Он мог бы придумать сюжет получше, чем я. В котором было бы больше страсти. Больше секса. А может быть, и месть.

Я даже разрешаю себе представить, что мама тоже здесь, на моем диване. Я не позволяю своей фантазии слишком увлекаться этим, только изредка. Я воображаю, что она трогает мой лоб холодными пальцами, проверяя, нет ли у меня температуры. Она, вероятно, смогла бы заставить меня проглотить что-нибудь существенное, потому что я последние два дня не ем практически ничего, кроме хлеба. Сейчас я уже почти прикончила буханку, но холодильник пуст, и я не могу заставить себя заказать что-нибудь на дом. Придется ведь искать какие-нибудь наличные деньги, а это так утомительно.

В моих фантазиях мама молчит, но лишь потому, что я не могу вспомнить ее голос. Однако я грешу против истины, ведь когда мама была жива, она только и делала, что разговаривала, разговаривала, разговаривала, даже когда вся семья смотрела «Шоу Косби». Она считала, что реальная жизнь намного интереснее любого телешоу; она не понимала, что иногда необходимо от нее отключаться.

Я даю и маме тоже место в сюжете. Что-то из области научной фантастики. Чудеса медицины и тому подобное.

Вот противоположность любви, понимаю я: когда смотришь и видишь только пустую комнату, а твои собеседники существуют лишь в твоем воображении. Противоположность любви – это не ненависть и даже не безразличие. Это, блин, извлечение всех внутренностей наружу. Харакири. Когда берешь большую лопату и выкапываешь свое собственное сердце, свои кишки, не оставляя внутри ничего. Когда нечего становится отдавать, и даже отнять у тебя ничего нельзя. Кроме тихого биения пульса и нескольких в меру занимательных мыльных опер.

Если любовь – это полная отдача себя, и сердца в том числе, то такое вот самопотрошение, мой друг, и есть ее противоположность.

Я жалею, что не умею вышивать, а то бы обязательно запечатлела эту мысль стежками на своей чертовой подушке.

ГЛАВА 20

Я просыпаюсь от громкого стука. Открываю глаза и сначала не понимаю, где я нахожусь. Окружающая обстановка мне незнакома. Я вижу светлые деревянные поверхности, острые утлы и ковер серо-желтого цвета. Постепенно до меня доходит: я по-прежнему лежу на своем диване. Ночью, видимо, подскочила температура, потому что одежда моя пропитана потом, а влажные волосы прилипли к затылку.

Я слышу, как в замке поворачивается ключ, но я слишком слаба, чтобы оглянуться и посмотреть, кто это. Да я и не уверена, что у меня это получилось бы. Если ко мне ломится грабитель, он может рассчитывать только на мое имущество, которое вряд ли представляет какую-то ценность. За исключением телевизора. Но прежде чем забрать его, ему придется меня убить.

– Эмили! Какого черта?! – В квартиру входит Джесс и кладет свои ключи на кухонный стол, как настоящая хозяйка. Она внимательно смотрит на меня, лежащую на диване, потом обводит взглядом комнату. Я вижу, как она мысленно считает, сколько дней прошло с тех пор, как мы разговаривали последний раз, потом пытается сообразить, как долго я уже здесь лежу. Я могла бы облегчить ей эту задачу, но не знаю, что сказать.

– Ты почему не подходишь к телефону? Я оставила тебе сообщений, наверное, штук сто. – Джесс идет через комнату и останавливается передо мной, перекрывая экран. Нужно ли мне что-то отвечать? Может быть, закрыть глаза и сделать вид, что я сплю? Не хочется оскорблять ее чувства, но я слишком утомлена, чтобы слушать и думать. Я даже не смущаюсь от того, что она застала меня в таком виде.

– Ты что, заболела?

– Не знаю.

– Сколько времени ты уже так лежишь?

– Не знаю.

– Эмили, – говорит она; это не вопрос, не просьба, просто вздох. Усталый вздох, и на мгновение мне кажется, что я сама издала этот звук. Нет, это все-таки была Джесс, потому что она тут же берет себя в руки, а затем и меня тоже.

– Вставай, – говорит она и сдергивает с меня одеяло. Она безжалостна.

– Но у меня нет сил, Джесс. Ну, еще всего несколько минут. – Я хочу спать дальше, так, как я никогда раньше не спала, сном, который проникает глубоко в душу и который я бы вводила себе в вены, как наркотик, если бы это было возможно.

– Нет.

– Но…

– Вставай и иди под душ. – Она берет меня за запястья и усаживает. У меня кружится голова; я уже не помню, когда в последний раз находилась в вертикальном положении.

– Вперед, – говорит она и показывает мне дорогу в ванную, как будто я сама не знаю, как туда попасть.

– Ладно, – соглашаюсь я, потому что не в состоянии бороться с ней, хорошо помня также о ее ногтях, которыми она пользуется как оружием. Джесс следует в ванную за мной и включает воду.

– Боже мой, когда ты последний раз мылась под душем?

– Не знаю.

Я начинаю раздеваться, медленно, как в стриптизе. От моей спортивной куртки с капюшоном пахнет, как из спальни мальчика-подростка.

– А когда ты в последний раз ела?

– Не знаю. У меня есть хлеб. Много, – заявляю я. А затем, чтобы набрать несколько дополнительных баллов, добавляю: – Он чисто пшеничный. – Джесс выходит из ванной, оставив дверь открытой.

– Я сейчас уже иду, – кричу я, показывая, что я тоже здесь и хочу помочь ей спасти меня. Но Джесс не отвечает, потому что уже висит на телефоне.

– Две самые большие пиццы с пеперони, пожалуйста, – говорит она в трубку и диктует мой адрес. – И поторопитесь, – добавляет она. – Это срочно.

* * *

Примерно через час мы с ней уже сидим за кухонным столом. Я выясняю, что сегодня понедельник, что прошло больше недели с того дня, как я оставила работу. Также оказалось, что сейчас полпятого вечера, хотя я готова была поклясться, что за окном утро. На мне чистая одежда, которую Джесс нашла и принесла мне в ванную. Это белая футболка и мои любимые джинсы. Для начала я съедаю пять кусков пиццы, один за другим.

– Это очень близко к моему личному рекорду, – говорю я. – Помнишь, как я в колледже однажды съела семь? – Я пытаюсь привлечь Джесс на свою сторону, добиться ее поддержки с помощью наших общих счастливых воспоминаний. Заставить ее забыть, как я выглядела всего лишь шестьдесят минут назад. Я чувствую, как на меня медленно накатывает стыд за то, что кто-то стал свидетелем моей слабости.

– Да. Выпей еще воды, – говорит Джесс. Я склоняюсь над стаканом, который она ставит передо мной. Она вновь наливает, и я опять осушаю его.

– Спасибо. Прости. Я не специально тебе не перезванивала. – Я смотрю на нее, она смотрит на меня, потом отводит глаза в сторону. Похоже, она не может понять, как ей разговаривать с моим новым воплощением, обращаться ли ласково или дать под задницу хорошего пинка, которого я заслуживаю.

– Сейчас я уже в порядке. – Это чистая правда; я каким-то образом преодолела свое изнеможение. Я чувствую себя проснувшейся и живой. Интересно, не подсыпала ли мне Джесс чего-нибудь в пиццу.

– Вот. – Она протягивает мне листок бумаги с именем и адресом своего врача. – Тебе назначено на среду… Пока ты была под душем, – отвечает она, прежде чем я успеваю задать свой вопрос.

– Спасибо. – Я чувствую, что сейчас не в том положении, чтобы протестовать. Я еще не настолько дошла до ручки, чтобы не осознавать ненормальность происходящего.

– Я собиралась тебе позвонить. Я хочу сказать, я действительно очень устала и погрузилась в какую-то спячку. И я просто немного потеряла контроль над собой, понимаешь? – Джесс кивает, но не говорит ничего. Я знаю, что она меня понимает. У нее тоже однажды был роман с диваном, еще в колледже.

– У тебя все будет хорошо, Эм. Люди иногда расклеиваются. Нам нужно привести тебя в порядок, – говорит она. – Собственно, ты должна сделать это сама.

Она берет пустые коробки из-под пиццы и сует их в переполненный пакет для мусора. Я замечаю, что из него торчит капюшон моей куртки, но возражений у меня нет. Похоже, пришло ее время.

– Да, – отвечаю я, а в голове у меня эхом отдаются ее слова: «Люди иногда расклеиваются».

Мы с Джесс выходим на прогулку, чтобы глотнуть немного свежего воздуха, и оказывается, что на Манхэттене стоит один из тех живописных осенних дней, когда деревья уже стали желтыми и красными, но большинство листьев пока не опало. Они еще не готовы выстелить улицы, еще не готовы сдаться атакам зимы. Ярко сияет солнышко, и лучи его пробирают до дрожи, как и холодный осенний воздух. Взявшись за руки, мы медленно гуляем по Вест-Виллидж, а все остальные люди на городских улицах кажутся статистами в нашем шоу, подтанцовкой для двух солисток. Пока мы идем, говорит в основном Джесс; она показывает мне архитектурные детали особняков, мимо которых мы проходим, место, где продают ее любимые рогалики, ее химчистку и все углы, на которых она целовалась каким-либо примечательным образом, – все это я уже давно знаю, но рада услышать снова. Вон там, на углу Одиннадцатой улицы и Шестой авеню, прямо напротив Гринвичской школы, она целовалась со своим школьным приятелем, совсем по-взрослому, но всего один раз, перед тем как он на ком-то там женился. Заканчивается перемена в школе, и дети возбужденно носятся на игровой площадке, игнорируя попытки учителя загнать их назад в классы.

* * *

Проснувшись на следующее утро, я прямиком направляюсь в душ. Я и близко не подхожу к своему дивану и к телевизору, который сейчас отключен от розетки и стоит, развернутый экраном к стене. Я решила, что нам стоит немного отдохнуть друг от друга. Я брею ноги, подщипываю пинцетом брови, надеваю чистую одежду прямо из сушки, наношу даже чуть-чуть тонального крема на лицо, потому что, хоть я последнюю неделю ничем не занималась, а только спала, выглядит оно изможденным. Поскольку пришло время вновь принять облик деятельного человеческого существа, следовало хотя бы немного на таковое походить.

Когда я выхожу из дома, бабник Роберт свистит, долго и протяжно. Возможно, швейцару этого делать и не подобает, но я ценю его комплимент.

– Не знаю, куда вы идете, – говорит Роберт, – но вы всех там точно сразите наповал.

– Спасибо, – говорю я и решаю, что мне лучше умолчать о том, что я направляюсь в отделение «постоянного ухода» дома престарелых в Ривердейле. То есть в единственное место, где это возможно в прямом смысле слова.

ГЛАВА 21

– Я не позволю им совать мне в задницу свои калейдоскопы. Не собираюсь этого делать, – говорит дедушка Джек, вручая мне письмо от врача. Я точно не знаю, от какого именно врача, потому что дедушка Джек совсем недавно был на комплексном медицинском обследовании. После нашего совместного похода к невропатологу на позапрошлой неделе он еще побывал у психиатра, кардиолога, терапевта, уролога, гастроэнтеролога, а теперь вот, выходит, ему нужно еще и к проктологу. Он бросает мне эту бумагу, как капризный ребенок, хотя сегодня он полностью в здравом рассудке. Почти можно поверить в то, что все в порядке, когда он ведет себя так и выглядит в точности как наш старый дедушка Джек, если мы не сидим в очередной дурацкой комнате ожидания. Мне хочется взъерошить его седые волосы и ущипнуть за ввалившуюся щеку, но я знаю, что от этого он будет злиться еще больше.

Мы снова в закусочной, на этот раз в нашей закусочной, во рту у меня вкус кислого и сладкого одновременно – после завтрака, состоявшего исключительно из сладкого кофе и маринованных огурчиков. Сегодня здесь больше народу, чем обычно, – в глубине зала проходит детская вечеринка, – и наш разговор периодически прерывается треском каких-то погремушек. Когда там начинают распевать «С днем рождения», поздравляя мальчика по имени Стив, у которого вся салфетка на груди вымазана соусом от спагетти, мы с дедушкой Джеком подхватываем.

– Это не калейдоскоп. Это просто микроскоп или телекамера, что-то в этом роде. И здесь написано, что необходимо обследовать твой кишечник. Это важно. – Я бросаю взгляд на письмо и чувствую бремя ответственности в связи с тем, что роли наши поменялись. Теперь я принимаю за него решения, касающиеся его здоровья. Я подписываю бумаги для врачей.

– Мне восемьдесят два года. Почему им всем не насрать, что там у меня с кишечником? – Я поднимаю глаза на дедушку Джека и вижу, что он ухмыляется. – Прости за каламбур, моя девочка.

Мы смеемся над его шуткой дольше, чем она того заслуживает.

– Можно я буду с тобой откровенным? – спрашивает он и вытаскивает соломинку из своего молочного коктейля.

– Конечно.

– Я знаю, что со мной происходит, Эмили. Я это чувствую. Даже если у меня в кишечнике действительно скрывается болезнь, так ли это ужасно?

Я не отвечаю ему. Я сижу, уставившись на письмо в моих руках, и от напряжения слова начинают сливаться в одну большую кляксу, в сплошное пятно, как в тесте Роршаха^[35].

– Серьезно. Это даже было бы к лучшему.

Его мягкий голос словно поет мне колыбельную. Мне хочется положить ему голову на плечо, переложить на него ее вес. Но вместо этого я скрещиваю руки на животе и обхватываю себя за бока.

– Не знаю, но ведь что-то в этом есть – в том, чтобы оставить все в покое, верно? Дать событиям происходить так, как они должны произойти.

Если верить ему, это так просто – расслабиться и позволить раковым клеткам или другому заболеванию, которое может быть обнаружено, уничтожать себя. Я мысленно представляю себе его внутренности. Водоворот злобных муравьев совершает пиршество в его внутренних органах. Они не оставляют позади себя ничего, кроме пустых оболочек, сдутых воздушных шариков.

– Уж лучше так. Мне не хотелось этого признавать, но так оно и есть. Я, может быть, первый человек за всю историю, кто может абсолютно искренне сказать: я надеюсь, что у меня рак. Честно, я собираюсь прямо с сегодняшнего дня начать употреблять как можно больше «свит-эн-лоу»^[36]. Эмили, я молюсь, чтобы у меня был рак. Господи, пожалуйста, пошли мне рак!

Его голос становится громким, он падает на колени на пол закусочной, пародируя молитву, сжимая в руке пачку розовых пакетиков.

– Господи, пошли мне большой «Р»! Ну пошли. Ты же можешь это сделать. Я хочу большой «Р»!

– Прекрати. – Я хватаю его за локоть и пытаюсь поднять, но дедушка Джек не обращает на меня внимания.

Он слишком занят своими молитвами.

– Большой «Р»! Большой «Р»! Большой «Р»!

– Прекрати этот спектакль. На нас уже люди оборачиваются. Это не смешно.

– Давай, повторяй за мной. Большой «Р»!

– Нет.

– В какой стороне находится Мекка?

Он начинает неистово отбивать поклоны.

– Что ты делаешь?

– Прикрываю свои тылы.

– О’кей, – говорю я. – Хорошо. Я поняла. Никакой колоноскопии.

– Скажи это.

– Что сказать?

– Ты знаешь что. Большой «Р»!

– О’кей. Большой «Р»! А теперь, пожалуйста, садись. – Дедушка Джек поднимается на ноги и удовлетворенно падает на сиденье в кабинке рядом со мной.

– Не унывай, детка, – говорит он и вновь кладет на колени салфетку. – Я обещаю тебе, что если доживу до девяноста, то позволю докторам пришить себе новую дырку к заднице, если они этого захотят. К тому времени я уже стану настолько помешанным, что буду бегать с памперсом на голове.

– Дедушка, ты же сам знаешь, что все это чушь, просто куча дерьма.

Он смотрит на меня, и его ухмылка медленно переползает с одного уголка рта к другому. Когда он легонько сжимает мою руку, я понимаю, что он никогда еще так не гордился собой.

– Случайный каламбур, девочка моя. Случайный каламбур.

ГЛАВА 22

Здание офиса доктора Лернер в Вест-Виллидж располагается среди очаровательных нью-йоркских особняков. Возвышаясь примерно на четыре этажа над своими соседями, оно кажется угнетающим и уродливым. Создается впечатление, что в нем ютится не меньше сотни дантистов (и как минимум один терапевт и пара косметических хирургов), и остается только гадать, что могло располагаться в нем раньше, чей же это дом взвалил на себя бремя аренды под коммерческие предприятия, и как этим планам удалось пройти через комиссию по районированию. Возможно, в результате этой сделки кто-то бесплатно выровнял себе зубы или исправил форму носа.

Судя по обновленному фасаду, снос старого и строительство нового здания имели место примерно в 70-х годах. Из-за ламп дневного света интерьер фойе, оформленный в светлых тонах, выглядит тусклым и заброшенным.

Охранник на входе уставился в маленький телевизор, стоящий на раскладном столе, и даже не отрывает от него глаз, когда я прохожу в лифт, не отметившись у него.

Я рада, что не оставила за собой никаких письменных улик.

Заходя в офис доктора Лернер, я готовлюсь к приему у врача, к тому, что меня будут осматривать и пытаться понять, что со мной не так. Я представляю себе переполненную комнату, в которой обязательно есть пара человек, напичканных лекарствами и истекающих слюной. На деле же оказывается, что я здесь одна. Я начинаю тренировать перед мысленным зеркалом безмятежное выражение лица, которое должно говорить: «Я здесь единственный посетитель, потому что у меня сложный случай».

Я сажусь на потертую клетчатую кушетку и жду. На низком столике лежат журналы; выбор невелик – «Экономист» и «Космополитен», причем оба, по меньшей мере, двухгодичной давности. Я допускаю, что это своеобразный психологический тест, и решаю взять «Экономист». Я надеюсь, это будет свидетельствовать, что меня волнует международная политика и продвижение демократии в мире. Якобы моя жизнь вмещает намного больше, чем те проблемы, которые я собираюсь выложить и оставить в офисе доктора Лернер.

Я медленно листаю страницы журнала, делая вид, что читаю, хотя в действительности не могу не то что сконцентрироваться на словах, но даже понять заголовки. Я беспокоюсь; платить кому-либо только за то, чтобы меня выслушали, представляется мне таким же аморальным и незаконным деянием, как секс за деньги. Это кажется мне абсолютно несовместимым с этическим кодексом «белой кости»^[37]. Мне нравится думать, что мы оптимисты по умолчанию, – оставьте слона в покое, и скорее всего он в конце концов исчезнет из комнаты по собственной воле, съев пару веток мимозы^[38].