Текст книги "Кружок любителей чтения"
Автор книги: Джули Хаймор
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)
2
Донна сидела в гостиной своей соседки и зевала. Не от усталости, а потому что все эти девицы надоели ей. Они курили, кричали на своих детей, жаловались на своих парней или разбирали по косточкам какую-нибудь несчастную девчонку, которая смогла закончить школу и пыталась сделать в своей жизни что-то стоящее. Шелли не переставая бубнила про Ли:
– Ну, я и говорю ему, если хочешь видеть Лару два раза в месяц, то взамен я хочу видеть бабки. Детская одежда на деревьях не растет, говорю. Он соглашается, а сам ведь не работает. Ужасный тип. – Она останавливается, чтобы сделать затяжку. – Короче…
Донна откинулась назад и закрыла глаза. Она могла понять тех парней, которые ни с того ни с сего вдруг начинали стрелять в комнате, полной людей. Ну, хорошо, бывший парень Шелли не был Лучшим отцом года, но и отцы двух ее собственных сыновей тоже не ангелы. Конечно, сидя за решеткой, Карлу трудно быть хорошим отцом. А бедный Марк, знает ли он, что у него есть сынок? Райан забрался к ней на колени и, плача, пожаловался:
– Лала укусила меня.
Она поцеловала укушенное место, и некоторое время они сидели и смотрели, как воюют друг с другом остальные дети. Все они получили свои имена в честь какой-нибудь знаменитости – здесь были Лара Крофт, Кайли, Робби, Бритни и два Бруклина.
Нужно убираться отсюда, думала Донна. На самом деле ей хотелось изучать английский язык – она полюбила его еще в школе – и, может быть, получить степень. Но здесь об этом никому не скажешь. Перелистав каталог «Аргос», они уже считали, что прочитали книгу.
– Что случилось с Райаном? – спросила Шелли. – Эй, Райан, в чем дело?
– Лала укусила меня.
Шелли погасила сигарету, выпустила из ноздрей дым и схватила дочь за плечо.
– Я что, – закричала она, сильно шлепнув Лару по попе, – не говорила тебе, что нельзя кусать детей?
Лара поплакала немного, потирая попку, а потом убежала в другой конец комнаты и укусила одного из Бруклинов, на что ее мать рассмеялась от всей души, достала из пачки «Мальборо» еще одну сигарету и воскликнула:
– Вот ведь какая упрямица!
Забрав Джейка из школы и вернувшись домой, Донна нашла телефон колледжа, и приятная женщина рассказала ей, что требуется для зачисления на подготовительные курсы. То есть все кроме того, кто будет обеспечивать ее и детей во время обучения. Где бы раздобыть денег? Она позвонила в социальную службу, но там рабочий день уже закончился.
– Ну что ж, – вздохнула она и подумала о том, что завтра день рождения Лары – ей исполняется два года, а денег на подарок нет, да к тому же придется просить кого-нибудь посидеть с Джейком, ведь ему уже пять, и на праздник для малышей его не затащишь. Более того, в качестве подарка Шелли собиралась проколоть Ларе ее двухлетние ушки, и Донна испытывала сильное желание сообщить об этом социальным работникам.
Боб сидел за обеденным столом с ручкой и большим блокнотом «Базилдон Бонд». Бронуин предложила, чтобы каждый из них написал краткую автобиографию и потом прочитал ее перед всей группой. «Когда вы почувствуете, что готовы рассказать о себе», – сказала она.
«Боб Проктор, – написал Боб своим витиеватым, с сильным наклоном почерком и подчеркнул. – Я родился в тысяча девятьсот… ну, это неважно, в местечке, которое теперь называется Хамберсайд, а ранее называлось Северный Линкольншир. Мы впятером жили в маленьком домике на улочке, где всегда кто-нибудь вытряхивал в дверях половики».
«Да кому ж это будет интересно?» – думал Боб, но продолжал писать.
«В пятнадцать лет я бросил школу и работал помощником электрика до тех пор, пока однажды босс мистер Триндер, разомкнув не ту цепь, не умер от удара электрическим током в ванной миссис Спенсер. Тогда я занялся настилом ковров. В то время ковролин как раз входил в моду, поэтому работы хватало. Я встретил Кристин летом 1964 года, во время отпуска в Скегнесс Батлинс. Кристин была родом из Престона, и все в их семье называли друг друга «наш» или «наша». К Рождеству мы поженились, и спустя десять месяцев появилась Хитер. После нее был Кит, и теперь я – гордый дед двух внуков. Наша Хитер не замужем, она увлечена музыкой, играет в духовом оркестре и даже получает призы.
В 1987 году меня перевели в Оксфорд на должность управляющего новым отделением «Плас Флорс», но с прошлого месяца я работаю на полставки. Не по своему желанию. Это называется рационализацией. Мой начальник – это ничтожество по имени Брэдли – отчитывает меня каждый раз, когда при обслуживании клиентов я отмеряю ковровые покрытия в футах и дюймах, хотя клиентам это нравится. Мое основное хобби – речная рыбалка, но также меня очень интересуют поезда.
Моя жена одобрила мою идею записаться в литературную группу Бронуин, потому что хоть я и люблю почитать, но часто не дочитываю книги до конца. Однако я подозреваю, что Кристин просто хотела спровадить меня с глаз долой – потому что я теперь слишком много времени провожу дома».
«Да, так сойдет», – подумал он и двумя пальцами перепечатал весь текст на компьютере.
* * *
У Кейт в магазине проходил трудовую практику мальчик по имени Дагги. Шестнадцать лет, капюшон поверх бейсболки, брюки, в которые поместилось бы три человека. Его не интересовала ни реставрация мебели, ни дизайн помещений, просто он жил через дорогу и не хотел далеко ездить. «Надо было выбирать между вами и дамским бельем Лорны, – объяснил он. – У Лорны я уже был, она не хочет меня брать».
Учиться работать в кассе, подметать или заваривать кофе Дагги не собирался и уже дважды покупал для Кейт кока-колу и батончики «Марс», хотя она заказывала сандвичи. Поэтому на четвертый из десяти положенных дней она дала ему безнадежно потрескавшийся, съеденный жучком сундук и велела вычистить и украсить его, как ему захочется. Это задание помогало удерживать Дагги в дальней комнате (Кейт называла ее своей студией), что было очень хорошо, так как он отпугивал покупателей.
День был довольно спокойный. Майлз, работавший на полставки, присматривал за торговым залом, а Кейт была в «студии» и рисовала. Она выполняла заказ надменного, хорошо одетого мужчины, которому требовалось нечто похожее на гардероб, который Эдвард Берн-Джонс [9]9
Эдвард Берн-Джонс (1833–1898) – британский художник.
[Закрыть]подарил чете Моррисов в качестве свадебного подарка – весь расписанный изумительно красивыми сценами из «Кентерберийских рассказов». Он привез свой старый гардероб и сказал: «Не дольше трех недель, если можно, поскольку это тоже свадебный подарок». Сначала она нервничала и даже не могла спать из-за этого гардероба, но, проведя целый день в музее Ашмолин [10]10
Музей изобразительного искусства и археологии в Оксфорде.
[Закрыть], наглядевшись на оригинал и сделав множество эскизов, она наконец набралась смелости. И вот уже две недели она работала только над этим заказом, и получалось даже лучше, чем гардероб Берн-Джонса, по крайней мере, на ее взгляд.
Рядом Дагги рисовал обнаженную женщину на своем сундуке. За образец он взял иллюстрацию из какого-то журнала, увеличив до невероятных размеров грудь модели. Кейт включила музыку, чтобы можно было не разговаривать, поскольку и в обычных ситуациях с Дагги это было нелегко, и уж совсем непонятно, о чем говорить, когда между ними лежит эта меланхоличная красавица с пальцем во рту и обнаженными интимными частями своего тела.
Примерно через полчаса в студию заглянул Майлз.
– Кейт, там пришел мистер Фелпс из школы Томаса Крэнмера. Хочет проверить, как тут Дагги.
Дагги замер и произнес:
– Черт!
– Он здесь, не так ли? – раздался громкий учительский голос.
– Быстро, – прошипела Кейт и сунула свою кисть в руку Дагги. – Меняемся местами.
Он отдал ей свою кисть, покрытую краской цвета человеческого тела, и они поспешили поменяться местами. Поворачиваясь, чтобы поприветствовать мистера Фелпса, Кейт успела частично прикрыть девицу покрывалом.
– Как дела, Дагги? – спросил мистер Фелпс и, не дожидаясь ответа, обратился к Кейт: – Хороший у вас помощник?
– О да!
– Надо же, Дагги! – воскликнул мистер Фелпс, увидев гардероб. – Прекрасная работа! Что же ты в школе прятал от нас свои таланты, а? Удивительно!
Дагги на шаг отошел от гардероба и задумчиво оглядел его, покусывая кончик кисти.
– Мм… да, этой работой я весьма доволен.
Мистер Фелпс обратил свое внимание на Кейт, подкрашивающую на сундуке женскую руку. (Приглядевшись, Кейт поняла, что это не столько рука, сколько пять сарделек, растущих прямо из запястья женщины.)
– Ну что же, – сказал мистер Фелпс, сощурив за очками глаза. – Я никогда не притворялся, что понимаю современное искусство.
Он шлепнул Дагги по спине:
– Молодец, парень! Теперь мы знаем, кто будет рисовать декорации для школьной постановки.
Потом он отметил что-то в своих бумагах, попрощался с Кейт и отправился с визитом на другое предприятие малого бизнеса.
* * *
Я стоял перед витриной магазина Кейт, очарованный кофейным столиком в бело-розовый горошек, когда из магазина стремительно вышел мужчина в ужасном костюме.
– Я считаю, тебе следует серьезно заняться изобразительным искусством, Дагги, – сказал он на прощание и, сунув портфель под мышку, едва не столкнулся с велосипедистом.
– Хорошо, я так и сделаю, мистер Фелпс, – ответил появившийся в дверях паренек с лицом, испачканным краской. – Придурок, – пробормотал он себе под нос.
– Кейт здесь? – спросил я его.
– Да, она в соседней комнате. – Он повернулся и придержал дверь, пока я вносил коляску с Джорджией. – Я провожу вас. – Мы прошли мимо парня лет тридцати, который стоял у прилавка и с отсутствующим видом листал журнал.
– Вот сюда, – сказал мальчик.
На Кейт была измазанная краской рубашка, доходившая ей до колен. При моем появлении она сняла ее.
– Эд! Привет! – сказала она с нервным смешком. – Сегодня у нас день сюрпризов. – Она посмотрела на мальчика: – Дагги, не сделаешь нам по чашке кофе, а?
– Ладно. Тем более что я у вас в долгу.
– Кажется, я все время пугаю тебя до смерти, – сказал я, когда он вышел.
– Нет-нет, это не ты. – Она рассказала мне, как только что учитель мальчика чуть не застал его за рисованием порнографических картинок во время трудовой практики, и кивком головы указала на безобразную обнаженную фигуру, изображенную на крышке большого сундука.
Я пригляделся.
– Хм… А зачем она держит на груди две ватрушки с вареньем?
– Не думаю, что это ватрушки.
– А-а. А это, значит… – спросил я, указывая на интересующее меня место.
– Рука.
– Ну конечно.
То, чем занималась сама Кейт, было абсолютно иного свойства: это был прекрасно расписанный гардероб. Естественно, я выразил свое беспредельное восхищение.
Неожиданно вернулся Дагги.
– Вот это да, какой ты быстрый, – сказал я и уставился на содержимое кружки, которую он мне вручил. Надо было постараться, чтобы из растворимых гранул приготовить нечто столь отвратительное.
– Извиняюсь, – прошептала Кейт.
Дагги снова принялся за работу, а мы с Кейт перевезли Джорджию в маленький задний дворик, заставленный цветочными горшками и кованой мебелью. Слабое сентябрьское солнце совсем не грело, но для маленьких легких Джорджии прохлада была все же предпочтительнее лакокрасочных испарений.
Кейт вылила свой кофе в горшок с лавровым деревом, я сделал то же самое, а потом, желая сказать что-нибудь оригинальное, спросил:
– Как продвигается «Мидлмарч»?
– Нормально. Я и раньше читала его, разумеется.
– Я тоже. То есть видел по телевизору. Это одно и то же.
– Так значит, ты придешь к Бобу в четверг?
– Приду.
– А Джорджия?
– Бернис обещала посидеть с ней.
– Посидеть! Странное выражение.
– Гм… Просто Бернис совсем не создана для этого, – объяснил я. – Для материнства.
Кейт покачала головой, и было видно, что про себя она подумала: «Сука». И мне это было приятно.
– Помню, я ужасно не любила расставаться с Чарли.
– Чарли?
– Это моя дочь.
Так, о дочери она раньше не упоминала. Я слегка растерялся, но потом вдруг представил Кейт в новом образе: за руку со своей мини-копией, обе в одинаковых хлопчатобумажных платьицах и панамках.
– Ей четырнадцать лет, – сказала она почти печально. – Теперь мы почти не видимся.
– Не видитесь? – Наверное, девочка находится в интернате или живет со своим отцом. Я посчитал, что лучше не расспрашивать.
– Она не разрешает мне заходить в свою комнату, а сама почти не выходит.
– А, понятно. Но, может, это и к лучшему. Лично я в четырнадцать был невыносим.
– Что ты говоришь! – сказала она, неожиданно улыбнувшись. – Уверена, ты был очень славным.
Она пытается меня поддеть? Я решил ответить тем же.
– Должно быть, ты была совсем юной, когда родила Чарли.
– Нет, мне было двадцать восемь.
– Боже, никогда бы не дал тебе столько лет! – вскричал я, сознавая, что на комплимент моя реплика не тянет. Скорее, это было похоже на «неужели ты такая старая?».
– Спасибо, – сказала она. – А сколько тебе лет?
– Тридцать пять, – ответил я, прибавив себе три года.
А почему бы и нет.
Гидеон хотел есть. Он открыл холодильник Зоуи и нашел там два стебля сельдерея, таких вялых, что они свисали с полки.
– Молока нет, – со вздохом отметил Гидеон. В дверце нашлось полбанки какого-то морковного напитка да еще этот ее отвратительный «практически обезжиренный» растительный маргарин. «Чем же плохо сливочное масло?» – недоумевал он, вынимая из холодильника все содержимое.
Гидеон намазал полупрозрачный маргарин на толстый кусок хлеба с отрубями, найденного в хлебнице, а сверху, предварительно оборвав листья, положил сельдерей. Капелька соуса не помешает, решил он. После недолгих поисков он уселся за стол с бутылкой «Табаско», прикидывая, как такой бутерброд может сказаться на его психическом здоровье.
За едой Гидеон прослушал очередную серию «Арчеров» [11]11
Радиосериал о жителях английской деревни, транслируемый Би-би-си.
[Закрыть]– неохотно и с тяжелым сердцем: они с Пенелопой никогда не пропускали этот радиосериал. «Слушает ли она его теперь с Грэмом? – думал он. – За тарелкой ароматной мясной запеканки, приготовленной по одному из ее рецептов?»
Нет, не стоит предаваться воспоминаниям, решил Гидеон, когда сериал закончился и затараторили ведущие следующей передачи. Британский поп, инсталляция в какой-то галерее в Манчестере – все это не очень интересовало Гидеона, который ждал программы «Любые вопросы», «Письмо из Америки» и «Пятничную пьесу». Может, пока поработать над своим трудом «Грозовая равнина: истинная история Хауорта» [12]12
Хауорт (Haworth) – деревня в Йоркшире, где жила семья Бронте.
[Закрыть]? Он принес сверху свои папки и принялся перечитывать уже готовые восемьдесят две страницы. «Прелестно», – повторял он про себя, но где-то к середине текста веки его отяжелели, подбородок упал на грудь, и Гидеон сдался. Надо бы совершить небольшую исследовательскую поездку в Йоркшир, чтобы повысить стимул, решил он. Может, следующим летом?
Он рассовал бумаги по папкам и, барабаня пальцами по кухонному столу Зоуи, подумал, что сейчас ему не помешала бы хорошая книга, ведь впереди два выходных дня. Та довольно приятная женщина из литературного кружка (Барбара? Бриджет?) говорила, что ее библиотека – одна из лучших. Ага, вот и придумал дело на завтра.
Посреди выпуска новостей – Средний Восток, нудные рассуждения о процентных ставках – Гидеон почувствовал, что с него хватит, и отправился в спальню, захватив с собой тарелку мюсли. Сначала он пытался есть сухую смесь ложкой, но потом перешел на более легкий способ «рукой в рот». В одиннадцать двадцать он наконец улегся с «Хамфри Клинкером» Тобиаса Смоллетта: любимым, потрепанным томиком, подаренным ему Пенелопой на первую годовщину их свадьбы. «Моему дорогому Гидди, – прочитал он в тысячный раз, – с любовью, Пенелопа». Она любила, чтобы ее называли полным именем, поэтому они были Гидди и Пенелопа. А ему нравилась краткая форма его имени, так как оно соответствовало тому, что он чувствовал: от любви и счастья у него кружилась голова [13]13
Гидди (Giddy) – испытывающий головокружение (англ.).
[Закрыть]. Пока не появился Грэм.
Лежа на латунной викторианской кровати и слушая радиопередачу «Книга на ночь», Бронуин боролась со сном. Транслировали довольно увлекательную повесть молодого индийского автора, но ее мысли постоянно обращались то к тому, что с утра надо идти на работу, то к завтрашнему концерту. Она купила два билета, рассчитывая, что отец сможет составить ей компанию, но, заглянув к нему сегодня по дороге домой, обнаружила, что он все еще в пижаме. В доме было ужасно холодно, у отца текло из носа. «Папа, ты же замерзнешь», – сказала она, укутывая его в халат. Бедный папа, справляться с ним становилось все труднее. К счастью, почти каждый день к нему заходила миссис Корниш: убавляла звук проигрывателя (папа очень любил Стравинского) и возвращала чайник из сада на место.
Придется пойти на концерт одной. Можно было только надеяться, что ей удастся вернуть билет на концерт тибетского тантрического хора из Банбери.
Проведя целый час в мучениях из-за точки с запятой, я решил, что жизнь слишком коротка, к тому же это был выходной, и поэтому я одел Джорджию по-походному и отправился по магазинам. Время приближалось к одиннадцати, и Бернис спала беспробудным сном. Если повезет, она пробудет в этом состоянии до утра понедельника.
Как обычно, на улице на меня оборачивались. Конечно, дело было не во мне, просто женщины определенного возраста любовались Джорджией. Раньше я очень нервничал, когда они вдруг подходили со словами: «Здравствуй, моя красавица!», поскольку не знал еще, что все женщины после пятидесяти вели себя по отношению к младенцам крайне фамильярно. Они казались мне потенциальными похитителями детей, и я старался отделаться от них, говоря, что Джорджия не выспалась ночью. Но со временем я привык к вниманию посторонних людей и даже стал считать, что, демонстрируя свою дочь окружающим, я оказываю им услугу.
– Она отлично спит по ночам, – сообщил я своей соседке по очереди в аптеке.
– Ах ты моя умница, – умилилась соседка. – Да-а, умница.
Джорджия сделала попытку улыбнуться и взмахнула кулачком, что привело женщину в неописуемый восторг:
– Вот так бы и забрала тебя домой и съела, до чего же ты славная малышка!
Вот уж нет. Я вспомнил свою теорию о том, что все они слегка ненормальные, эти женщины, и перешел к другой кассе.
– Тэд? – услышал я, и кто-то похлопал меня по плечу. Это был Гидеон с флаконом лечебного шампуня в руке.
– О, добрый день, – ответил я. – Вообще-то я Эд.
– Ах да.
Очередь не двигалась, и я осознал, что нам придется завязать беседу. Постукивая ногой по полу, я придумывал тему для разговора. Погода? Лечебный шампунь?
– Ну и каково же ваше мнение? – спросил он.
– Простите?
– «Мидлмарч».
– А, конечно. Э-э, очень нравится. – Мы оба продвинулись на один шаг вперед. – Замечательные характеры.
– Именно так. Это потому, что читатели викторианской эпохи любили, – он сунул свой шампунь в карман и в воздухе нарисовал кавычки, – «видеть» то, что читали. Предвестие кинематографа, разумеется. Элиот замечательно умела это делать, не перегибая при этом палку. Как вам известно, по всеобщему признанию она подняла литературный стиль Генри Филдинга на новый, куда более высокий уровень.
– Неужели?
– Смотри Даудена [14]14
Эдвард Дауден (1843–1913) – ирландский писатель, историк литературы.
[Закрыть], – сказал он, а я стал прикидывать, не смогу ли я вернуться обратно в очередь с потенциальной похитительницей.
Мы пододвинулись к кассе еще немного.
– Почему бы вам не встать впереди меня? – предложил я. – У вас ведь только одна покупка.
– Вы очень любезны, – сказал он, протискиваясь мимо нас с Джорджией. Потом он озадаченно посмотрел на свои пустые руки.
– В кармане, – подсказал я.
– А!
* * *
Вторник клонился к вечеру, и Кристин уже дважды меняла свое решение о том, какой набор подставок для стаканов лучше подойдет для собрания литературного кружка Боба. В конце концов она остановилась на «Композиторах Европы». Расставив перед посадочными местами складные столики, она положила на один из них подставки с изображениями Верди и Бетховена, Баха и Моцарта – на другой и Эдгара с Генделем – на самый маленький. «Может, не стоит класть «Генделя» на такой маленький стол? – задумалась она. – Ведь у него такая крупная голова. Она поменяла его местами с «Верди», потом присела и мысленно прошлась по списку дел: чашки и блюдца перемыты; бутерброды с ветчиной, луком, сыром и креветочным соусом приготовлены, корочки срезаны; булочки с сосисками почти готовы; бисквит «Виктория» выложен на салфетку и поставлен на блюдо; туалет вымыт и начищен; кассета со звуками поездов, записанная Бобом, спрятана.
Часом позже она сидела в уголке и рассматривала своих гостей. Она где-то читала, что хорошая хозяйка всегда придумает способ запомнить, как зовут незнакомого гостя. Например, если кого-то зовут Питер, можно представить, что он сидит в кастрюле – по аналогии с Питером Пеном [15]15
Pan – кастрюля (англ.).
[Закрыть]. И так далее в том же роде. Но ей показалось, что с таким количеством незнакомцев – она заметила, что не все они пользуются подставками для стаканов – сделать это будет непросто. Поэтому Боб заранее описал ей каждого из них на листке бумажки. И, прикрываясь вязаньем, она тайком взглянула на этот листок.
«Донна – мочалка, смешные туфли. Эд – слащавый, новомодного типа, симпатичный. Кейт – всегда молчит, на вид – копия нашей Хитер. Зоуи – блондиночка, тощая как спичка, всегда опаздывает. Гидеон (если придет) – неряха, зазнайка-всезнайка. Бронуин – такой грудью можно таранить стены».
Кристин сопоставила всех с описаниями и заучила имена, потом взглянула на часы. Скоро пора будет подавать закуски. Должно быть, она слишком много всего приготовила, особенно если учесть, что Зоуи не пришла. Она опять взглянула на часы. Надо же, как долго они могут говорить об одной-единственной книжке. Хотя говорит-то только этот малый по имени Гидеон. Он сидел на стуле спиной к ней. У него разные носки, заметила она, и дырка на джемпере, а у нее как раз есть пряжа точно такого цвета.
– …и моя хозяюшка сейчас принесет нам что-нибудь подкрепиться, – внезапно донеслись до Кристин слова Боба, и она вскочила, отбросив в сторону вязанье.
Если бы не колено Кейт, периодически касавшееся моей ноги, я бы встал и задушил Гидеона его же потрепанным шарфом в клеточку.
– Ирония, таким образом, вездесуща, – заявил он перед самым перерывом, складывая руки на груди и самодовольно улыбаясь.
– А в чем разница, – спросила Донна, наклоняясь вперед и покусывая ручку, – между словом «вездесущий» и… погодите-ка, – она перевернула несколько страниц в своем блокноте, – и «все-ве-дущий»?
Гидеон оглядел группу:
– Возможно, кто-нибудь еще сможет просветить Диану?
– Я Донна.
– Да, разумеется. Может, вы, Билл?
– Боб! – рявкнули мы хором.
– Боб, правильно.
Некоторое время взгляд Боба панически метался по комнате, но потом Боб взглянул на часы, сказал: «Ага!» – и объявил, что пора подкрепиться. Кристин выпрыгнула из своего кресла в углу, умчалась на кухню, погромыхала там немного и вернулась, запыхавшись, с тележкой, на которой стояли миниатюрные бутерброды и бисквитный пирог на специальной стеклянной подставке.
– Держите, Эд, – сказала она, вручая мне тарелку и узорчатую салфетку. – Пожалуйста, Кейт, угощайтесь. На нижней полке – горячие булочки с сосисками, Гидеон. Донна, они еще горячие, будьте внимательны. Налить вам еще, Бронуин?
– Как вкусно, – прошептала Кейт, отойдя к электрокамину. Она положила в рот маленький бутерброд, и я сделал то же самое. – Как ты думаешь, Боб не будет против, если мы будем собираться здесь каждую неделю?
– Не знаю. Думаю, у Кристин случится нервный срыв. С таким-то количеством еды. И ты когда-нибудь видела, чтобы в доме было так чисто и аккуратно?
– Не думаю. – Кейт оглядела полированное дерево и сияющие сувениры. – Ого. Похоже, я нашла мусор.
Она нагнулась и подняла какую-то бумажку, потом стала рассматривать ее, и я не мог не заметить, как она изменилась в лице.
– Что это?
Она сложила листок пополам, сказала: «Ничего», засунула его под фигурку пастушки на каминной полке и отравилась обратно к тележке с едой.
Разумеется, я должен был посмотреть. Я вытащил листок, сунул его в карман брюк и спросил у Боба, где находится туалет.
«Слащавый, новомодного типа, симпатичный» – ха!
Это верно, что Кейт почти ничего не говорила, но кто сможет хоть слово вымолвить в присутствии такого зазнайки-всезнайки, как Гидеон. Подозрение в составлении списка падало на Боба, поскольку в списке не было только его. Или Кристин? Нет, это не Кристин, решил я, справляя малую нужду. Женщина, украсившая сливной бачок кружевной салфеткой, не может быть столь неуважительна к людям. Я засунул листок под флакон одеколона и вернулся в гостиную, весьма довольный тем, что не мою грудь сравнили со стенобитным орудием.
– Итак, – говорила Кейт. Да замолчит ли она когда-нибудь? – И Джейн Остин, и Джордж Элиот часто описывали светское общество, но у последней эти описания представляют собой часть куда более широкого полотна и демонстрируют куда более глубокое знание свободного светского диалога.
На самом деле мне это начинало нравиться – поскольку Гидеону это очевидно не нравилось.
– Знаете ли вы, – продолжила Кейт как раз в тот момент, когда бедный Гидеон набрал воздуху в рот, чтобы что-то сказать, – что в романах Джейн Остин вы не найдете ни одного диалога, в котором участвовали бы двое мужчин? Мужские персонажи Элиот, напротив, часто обсуждают политику, медицину, проблемы железной дороги, фермерства…
Дверной звонок сыграл мелодию «Братец Жак».
– Господи, кто бы это мог быть? – воскликнула Кристин и во второй раз поднялась из своего кресла.
Это была Зоуи:
– Привет, привет. Извините. Я не собиралась приходить, но очень быстро доехала из аэропорта и подумала, что смогу подвезти Гидеона домой. Я много пропустила?
– Много, – сказал я, – Кейт рассказывала интереснейшие вещи про «Мидлмарч».
Бронуин вставила: «И Гидеон тоже», на что Гидеон самодовольно поклонился всей группе.
Я повернулся к Кейт и прошептал:
– Откуда ты все это знаешь?
– В старших классах писала сочинение на эту тему.
– Так нечестно!
Когда мы собирались уходить, я был почти уверен, что Кристин начнет раздавать всем подарки, как на детском празднике: цветные карандаши, воздушные шарики, куски бисквитного пирога, завернутые в пленку. Но вместо этого она раздала нам нашу верхнюю одежду – оказывается, она запомнила, кто в чем пришел.
Тем временем Боб собирал грязные тарелки и стаканы. Я подошел к нему.
– Как насчет парочки кружек в соседнем пабе, а, дружище? – спросил я, стараясь говорить басом. – Или тебе придется помогать боссу с уборкой? – Я ткнул его локтем в бок и засмеялся так запанибратски, как только мог. – Ну так как?
– Может, в другой раз, – ответил озадаченный Боб.
Слава богу.
Подошла Донна, чтобы попрощаться с Бобом и поблагодарить его за сандвичи и все остальное.
– А это ваши детки? – спросила она, указывая на композицию из семейных фотографий.
– Да, – ответил Боб, явно обрадованный ее интересом. – Это наши внуки, Натан и Кимберли. Это наш сын Кит. А это, – он взял в руки золоченую рамку с фотографией круглолицей женщины с густыми бровями, лошадиными зубами, четырьмя подбородками и кривой улыбкой, – это наша Хитер.
Ну, конечно, я засмеялся. Что, вероятно, выглядело не очень вежливо, но я смог убедить Боба, что как раз вспомнил одну шутку.
– Слишком неприличную, чтобы рассказывать при девочках, – сказал я и еще раз дружески ткнул его в бок.
Когда он отошел, я подозвал Кейт и указал на фотографию.
– Что? – спросила она.
Я еле сдерживался от смеха, на глазах выступили слезы.
– Хитер, – только и сумел я выдавить.
– Черт, – воскликнула Кейт. – Скажи мне, что я – не такая!
В комнате внезапно стало тихо. Боб выглядел несколько сконфуженно, а Кристин стала судорожно искать что-то возле своего кресла:
– Кажется, я… потеряла один листик.
– Вот этот? – спросила Донна. – Он валялся на полу в туалете.
Боб схватил его и засунул в карман рубашки, потом несколько раз похлопал по карману рукой:
– Список подарков, – выдохнул он. – Рождественских.
– Ага, понятно, – сказала Донна. – Тогда… э-э… что значит «мочалка»?
– Мочалка для уборки, – ответила сообразительная Кристин.
Донна нахмурилась. Вероятно, она недоумевала, почему Боб и его жена собирались купить ей на Рождество мочалку и смешные туфли.
– Как ты сюда добиралась? – спросил я Кейт на улице.
– На автобусе.
– Хочешь, я подвезу тебя?
– Было бы здорово.
– Я оставил машину за углом, – сказал я, указывая дорогу.
Когда мы добрались до моего древнего, видавшего виды, перекрашенного в лиловый цвет «морриса-минора», я вдруг почувствовал себя слащавым новомодным красавчиком. Кейт так смеялась, что чуть не описалась. Все-таки хорошо, что этого не случилось.
Оставив свой велосипед у забора, Бронуин сорвала с головы шлем, открыла дверь и направилась прямиком к компьютеру. Письмо от Хамида. Замечательно. Улыбаясь про себя, она прочитала сообщение и тут же написала ответ, в котором рассказала, как красива листва деревьев в это время года в Британии, и выразила надежду на то, что он «продолжает заниматься!». Потом она удалила восклицательный знак. В своем письме Хамид ставил восклицания после каждого предложения. «У меня появилась новая сестричка! Сезон дождей закончился! Мы очень скучаем по тебе!» Она мысленно увидела, как он сидит в интернет-кафе в Калькутте. Симпатичный юноша, вне всяких сомнений. Надо будет обязательно съездить в Индию еще раз. Правда, теперь ей нужно было думать о папе.
К одиннадцати свет уже выключен, Бронуин лежит в постели, засыпая, а в голове мелькают книги, книги и снова книги. Вот она складывает их в стопки, расставляет по полкам, выдает посетителям… В какой-то момент среди книг появилось довольно симпатичное лицо Гидеона, и она автоматически проставила на нем штамп с датой выдачи.
На последнем собрании литературного кружка Боб прочитал свою биографию. «Как печально, – думала, слушая его, Кейт, – но с другой стороны, как это замечательно, почти по-буддистски, уметь довольствоваться столь малым». В одиннадцать пятнадцать усталая (но спать пока не хотелось), она села к компьютеру и принялась за свою биографию.
«Кейт Андерсон (художница/владелица магазина). Я выросла в Кройдоне со старшей сестрой (она была выше, тоньше и более светловолосой, чем я), необыкновенной (для Кройдона) матерью, которая занималась керамикой и любительским театром и дружила с кучей плохих мужчин, и отцом, который каждое утро ездил на работу в Белый Дом электричкой на семь двадцать четыре. Мои родители развелись, как только я уехала в университет учиться изобразительным искусствам. Папа выкупил у мамы наш дом, и теперь она живет с неким Эриком где-то в Провансе, делает горшки и предлагает «проживание с обслуживанием». Думаю, следует как-нибудь навестить старую ведьму».
Она стерла последнее предложение.
«В университете я увлекалась наркотиками и спала почти с каждым, кто проявлял ко мне интерес. Наверное, мое поведение можно оправдать разводом родителей».
