Текст книги "1984. Дни в Бирме"

Автор книги: Джордж Оруэлл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 35 (всего у книги 55 страниц)

– Ваша ванна, такин, – сказал Ко Сла.

Флори не ответил, и Ко Сла тронул его за руку, думая, что тот спит. Но Флори был мертвецки пьян. По полу покатилась пустая бутылка, оставляя за собой капли виски. Ко Сла позвал Ба Пе и взял с пола бутылку, цокая языком.

– Только глянь на это! Выпил почти полную!

– Как, опять? Я думал, он завязал.

– Наверно, дело в той проклятой бабе. Теперь нам надо аккуратно отнести его. Ты бери за ноги, а я – за голову. Вот так. Поднимай!

Они перенесли Флори в другую комнату и осторожно положили на кровать.

– Он действительно женится на этой ингалейкме? – сказал Ба Пе.

– Кто его знает. Сейчас она гуляет с молодым офицером полиции, так мне сказали. Нам их нравов не понять. Но кажется, я знаю, чего ему захочется ночью, – добавил он, снимая с Флори подтяжки.

Ко Сла владел искусством, необходимым для слуги холостяка, раздеть хозяина, не разбудив. Остальные слуги скорее обрадовались, чем огорчились, увидев, что хозяин вернулся к холостяцким привычкам.

Флори проснулся около полуночи, голый и весь в поту. В голове у него словно пульсировал металлический многогранник с острыми углами. Сквозь москитную сетку Флори увидел, что у кровати сидит молодая негритянка и обмахивает его плетеным веером. У нее было приятное лицо, золотисто-бронзовое в свете свечей. Она объяснила, что работает проституткой, и Ко Сла привел ее под свою ответственность, дав десять рупий. Голова у Флори раскалывалась.

– Бога ради, принеси что-нибудь выпить, – промямлил он.

Она принесла ему содовую, которую Ко Сла заранее охладил, смочила полотенце и обернула ему голову. Негритянка была толстой и доброй. Звали ее Ма Сейн Галэй, и помимо проституции она зарабатывала продажей корзин на базаре, рядом с лавкой Ли Йейка. Головная боль чуть утихла, и Флори попросил сигарету. Подав ему сигарету, Ма Сейн Галэй простодушно сказала:

– Мне раздеться, такин?

«Почему бы нет?» – подумал Флори вяло и подвинулся на кровати.

Но знакомый запах чеснока и кокосового масла отозвался в нем такой болью, что он заплакал, уткнувшись головой в толстое плечо Ма Сейн Галэй. Он не плакал с пятнадцати лет.

20

Следующим утром в Чаутаде поднялся переполох, так как давно ожидаемый мятеж наконец разразился. Флори услышал об этом лишь общие сведения. Едва встав на ноги после похмелья, он вернулся в лагерь, и только по прошествии нескольких дней, когда он прочитал длинное негодующее письмо от доктора Верасвами, ему стала известна подлинная история мятежа.

Эпистолярная манера доктора отличалась своеобразием. Синтаксис его был прихотлив, к заглавным буквам он прибегал не реже богослова семнадцатого века, а в использовании курсива мог соперничать с королевой Викторией. Он исписал восемь страниц своим убористым, но размашистым почерком.

ДОРОГОЙ МОЙ ДРУГ, – С великим сожалением вы услышите, что уловки крокодила дозрели. Мятеж – так называемый мятеж – весь вышел и кончен. И это было, увы! более Кровавое дело, чем я надеялся в отношении данного случая.

Все вышло, как я вам и предсказывал. В день, когда вы вернулись в Чаутаду, шпионы Ю По Кьина известили его, что бедные несчастные люди, которых он Обольстил, собираются в джунглях под Тонгуа. Той же ночью он тайно выехал с У Лугале, Инспектором Полиции, таким же большим Жуликом, как и он, если такое возможно, и двенадцатью констеблями. Они делают стремительный налет на Тонгуа и удивляют мятежников, которых всего Семеро!! в жалкой хижине в джунглях. Также мистер Максвелл, услышав слухи о мятеже, подтянулся из своего лагеря, взяв с собой Винтовку, и успел присоединиться к Ю По Кьину и полиции в их нападении на хижину. Следующим утром клерк Ба Сейн, шестерка и грязный наемник Ю По Кьина, получил приказы раздуть шум о мятеже до полной Сенсации, что было сделано, и мистер Макгрегор, мистер Вестфилд и лейтенант Верралл все бросились в Тонгву с полусотней сипаев, вооруженных винтовками, не считая Гражданской Полиции. Но они прибывают и видят, что все кончено, а Ю По Кьин сидел под большим тиковым деревом посреди деревни и держал нос кверху и поучал деревенских, тогда как они все кланялись очень напуганные и касались земли лбами и клялись в вечной верности Правительству, и мятеж уже на исходе. Так называемый вейкса, который всего лишь цирковой фокусник и холоп Ю По Кьина, исчез в неизвестном направлении, но шестерых мятежников Поймали. Вот такой исход.

Также я должен вам сообщить, что была одна весьма прискорбная Смерть. Мистер Максвелл был, я думаю, слишком встревожен, чтобы применить свою Винтовку, и когда один из мятежников хочет убежать, он выстрелил и застрелил его в брюшную полость, отчего тот умер. Думаю, деревенские питают несколько плохое отношение к мистеру Максвеллу из-за этого. Но с точки зрения правовой все в порядке для мистера Максвелла, потому что эти люди несомненно плели заговор против Правительства.

Ах, но, Друг мой, я полагаю, вы понимаете, как катастрофично все это может быть для меня! Вы, я думаю, осознаете, каково воздействие этого на Соперничество между Ю По Кьином и мной, и какую огромную фору это должно дать ему. Это триумф крокодила. Ю По Кьин теперь Герой округа. Он ЛЮБИМЕЦ европейцев. Мне сказали, что даже мистер Эллис похвалил его поведение. Если бы вы могли видеть гнусное Самодовольство и ложь, какую он рассказывает о том, что мятежников было не семеро, а Две Сотни!! и как он сокрушил их с револьвером в руке – он, направлявший операции с безопасного расстояния, пока полиция и мистер Максвелл ползали к хижине – вы бы нашли это подлинно Тошнотворным, я вас уверяю. У него хватило наглости направить официальный отчет об этом деле, который начинался, «Своей благонамеренной стремительностью и отчаянной отвагой», и я слышал, что он положительно написал все это Нагромождение лжи заранее, за несколько дней до самого события. Это Отвратительно. И подумать только, что теперь, когда он на Вершине своего триумфа, он снова начнет клеветать на меня со всем ядом в его распоряжении. И т. д. и т. п.

Был захвачен целый склад оружия мятежников. Вооружение, с которым они намеревались пойти маршем на Чаутаду, когда наберут достаточно сторонников, было следующим.

• Предмет описи: один дробовик с поврежденным левым стволом, украденный у лесника тремя годами ранее.

• Предмет описи: шесть самодельных ружей со стволами из цинковых трубок, украденных с железной дороги. Чтобы стрелять из них, при должной сноровке, нужно засунуть гвоздь через запальное отверстие и ударить камнем.

• Предмет описи: тридцать девять патронов двенадцатого калибра.

• Предмет описи: одиннадцать макетов ружей, выпиленных из тикового дерева.

• Предмет описи: несколько больших китайских хлопушек, которые предполагалось взорвать для устрашения.

В итоге двоих мятежников приговорили к высылке из страны на пятнадцать лет, троих – к трехлетнему заключению и двадцати пяти ударам плетью, и еще одного – к двухлетнему заключению.

Весь этот жалкий мятеж был так однозначно подавлен, что европейцы чувствовали себя в полной безопасности, и Максвелл вернулся к себе в лагерь без охраны. Флори намеревался оставаться в лагере, пока не начнутся дожди, или по крайней мере до общего собрания в клубе. Он пообещал присутствовать, чтобы предложить кандидатуру доктора; хотя теперь, когда он терзался от безответной любви, вся эта интрига между Ю По Кьином и доктором казалась ему полной чушью.

Дни тянулись за днями, складываясь в недели. Жара была чудовищной. Никак не выпадавший дождь порождал дурное напряжение в воздухе. Флори нездоровилось, но он работал на износ и придирался к любым мелочам, словно надсмотрщик, вызывая ненависть у кули и даже слуг. Он все время пил джин, но и это не помогало ему. Образ Элизабет в объятиях Верралла преследовал его, словно невралгия или ушная боль. В любой момент его могло настигнуть это видение, с отвратительными подробностями, и нарушить течение мысли, прогнать сон, превратить еду в помои у него во рту. Бывало, он буйствовал и один раз даже ударил Ко Слу. А хуже всего были подробности, неизбежно грязные подробности, сопровождавшие воображаемую сцену. И эти самые подробности как будто подтверждали его подозрение.

Есть ли на свете что-то более гнусное, более постыдное, чем вожделеть женщину, которой у тебя никогда не будет? На протяжении всех этих недель едва ли не каждая мысль Флори была пропитана гневом или вожделением. Обычное следствие ревности. Раньше его любовь к Элизабет была возвышенной, донельзя сентиментальной, и он жаждал ее одобрения больше, чем близости; теперь же, когда он ее потерял, его изводила самая грубая похоть. Он уже не идеализировал Элизабет. Он теперь видел почти все ее недостатки – глупость, заносчивость, бессердечие – и точно так же вожделел. Да и чему тут удивляться? По ночам, лежа на раскладушке без сна, под открытым небом, и глядя в бархатистую темноту, откуда иногда доносились звериные крики, он ненавидел себя за видения, которые не мог прогнать. Как это гадко – завидовать мужчине, который оставил тебя в дураках. Ведь это не что иное, как зависть – даже ревность была бы не так страшна. Но какое право он имел на ревность? Он предложил себя девушке, слишком хорошенькой и молодой для него, и она отказала ему – и поделом. Он получил то, чего заслуживал. Эта мысль вызывала у него чувство безысходности: ничто уже не вернет ему молодость, ничто не уберет десятилетия одиночества и распутства и не избавит его от родимого пятна. Ему оставалось только стоять в стороне и смотреть, как Элизабет отдавалась другому, получше его, и завидовать ему, словно… Как же это унизительно. Зависть – ужасное чувство. Она не похожа ни на какое мучение, поскольку ее невозможно ни скрыть, ни возвысить до трагедии. Зависть не просто мучительна, она отвратительна.

Но все же, был ли он прав в своем подозрении? Элизабет действительно стала любовницей Верралла? Наверняка сказать было нельзя, но в целом это казалось маловероятным, ведь в ином случае этого было бы не скрыть в таком месте, как Чаутада. Даже если бы остальные могли оставаться в неведении, миссис Лэкерстин должна была бы догадаться. Так или иначе, одно было несомненно, а именно что Верралл еще не сделал предложения руки и сердца. Прошла неделя, другая, третья; три недели – очень долгий срок на маленькой индийской станции. Каждый день Верралл ездил кататься с Элизабет и каждый вечер танцевал с ней; и тем не менее он до сих пор не зашел в дом Лэкерстинов. Про Элизабет, конечно же, судачили все кому не лень. Все азиаты считали само собой разумеющимся, что она спит с Верраллом. А Ю По Кьин считал (он часто бывал прав по существу, даже если ошибался в деталях), что Элизабет была сперва наложницей Флори, но потом ушла к Верраллу, поскольку тот заплатил ей больше. Эллис и тот сочинял об Элизабет россказни, от которых кривился мистер Макгрегор. Миссис Лэкерстин этих россказней, разумеется, не слышала, но она все больше теряла терпение. Каждый раз, как Элизабет возвращалась под вечер после прогулки с Верраллом, миссис Лэкерстин надеялась услышать от нее заветную новость, предваряемую словами наподобие: «О, тетя! Как ты думаешь, что случилось!» Но новость все задерживалась, и как бы миссис Лэкерстин не вглядывалась в лицо племянницы, она ничего не могла понять.

По прошествии трех недель миссис Лэкерстин стала раздражительной и порой несдержанной. Ее подтачивала мысль о том, что ее муж сейчас один (точнее, не один) в своем лагере. Как-никак она его отослала в лагерь, чтобы Элизабет не упустила Верралла (разумеется, миссис Лэкерстин никогда не думала об этом в столь вульгарной форме). Однажды вечером она принялась наставлять племянницу, исподволь нагоняя страху на нее. Это был монолог со вздохами и долгими паузами – Элизабет слушала тетю молча.

Миссис Лэкерстин начала с общих замечаний, навеянных одной журнальной фотографией, с этими скороспелыми современными девушками, которые везде разгуливают в купальных костюмах и позволяют себе всякое такое, тем самым становясь слишком доступными для мужчин. А девушка, сказала миссис Лэкерстин, никогда не должна быть слишком доступной; она должна быть… Но противоположностью «доступной» была «недоступная», что казалось миссис Лэкерстин неправильным, так что она сменила тактику. Она стала рассказывать Элизабет о письме, которое получила из Англии, сообщавшем о дальнейшей судьбе той бедной несчастной девушки, которая одно время жила в Бирме и так глупо упустила случай выйти замуж. Бедствия ее были поистине чудовищны и лишний раз подтверждали, как должна быть рада девушка выйти замуж за любого, буквально за любого. Оказалось, что та бедная, несчастная девушка потеряла работу и долгое время фактически голодала, а теперь ей пришлось пойти работать обычной кухаркой, в подчинение к ужасной, вульгарной поварихе, измывавшейся над ней самым жутким образом. А кроме того, та кухня просто кишмя кишела черными тараканами! Ну разве это не чудовищно, Элизабет? Черные тараканы!

Миссис Лэкерстин выдержала паузу, дав Элизабет возможность как следует представить черных тараканов, и добавила:

– Такая жалость, что мистер Верралл оставит нас, когда начнутся дожди. Чаутада без него просто опустеет!

– А когда обычно начинаются дожди? – сказала Элизабет так равнодушно, как только могла.

– Около середины июня, в этих краях. Теперь уже неделя-две… Дорогая моя, наверно, нелепо вспоминать об этом, но у меня из головы не идет эта бедная, несчастная девушка на кухне среди полчищ черных тараканов!

Миссис Лэкерстин еще не раз упомянула черных тараканов за тот вечер. А на следующий день заметила в такой манере, словно вспомнила некий пустяк:

– Кстати, полагаю, Флори возвращается в Чаутаду в начале июня. Он говорил, что собирается быть на общем собрании клуба. Возможно, мы могли бы как-нибудь пригласить его на ужин.

Это был первый случай, когда кто-то из них заговорил о Флори после того дня, как он принес Элизабет шкуру леопарда. Преданный забвению на несколько недель, он вдруг всплыл в уме обеих женщин гнетущим pis aller^[115].

Три дня спустя миссис Лэкерстин отправила мужу записку, прося вернуться в Чаутаду. Он пробыл в лагере достаточно долго, чтобы стать притчей во языцех в штаб-квартире. Мистер Лэкерстин вернулся с таким багровым лицом, какого женщины еще не видели (это загар, объяснил он), и до того дрожащими руками, что не мог зажечь сигарету. Тем не менее свое возвращение он отметил тем, что спровадил миссис Лэкерстин из дома и, заявившись в спальню к Элизабет, предпринял энергичную попытку изнасиловать ее.

Все это время, неведомо для официальных лиц, продолжались дальнейшие подстрекательства к мятежу. «Вейкса» (он успел перебраться в залив Моутама, где сбывал по дешевке наивным жителям деревни философский камень), пожалуй, справился со своей задачей лучше, чем рассчитывал. Так или иначе, в воздухе витала новая беда – готовилось очередное местечковое и, надо полагать, бесплодное бесчинство. И даже Ю По Кьин еще ничего об этом не знал. Но боги, как обычно, были на его стороне, ведь любое последующее восстание могло только придать вес первому, а стало быть, упрочить славу Ю По Кьина.

21

О, ветер западный, когда подуешь ты, чтоб легкий дождик мог пролиться?^[116] Настало первое июня, день общего собрания, а дождем и не пахло. Когда Флори направился к клубу, послеполуденное солнце, косо падая за поля его шляпы, немилосердно жгло ему шею. По дорожке ковылял мали, неся коромысло с двумя ведрами воды; его грудные мышцы блестели от пота. Он поставил ведра на землю, пролив немного воды себе на тощие ноги, и поклонился Флори.

– Ну, мали, будет дождь?

Тот повел рукой в сторону запада:

– Холмы его поймали, сахиб.

Чаутада была почти сплошь окружена холмами, которые задерживали первые облака, так что, бывало, дождь не выпадал до конца июня. Земля на клумбах, вкривь и вкось взрыхленная, выглядела серой и твердой, как бетон. Флори вошел в салон и увидел Вестфилда, слонявшегося вдоль веранды, глядя на реку; шторы были подняты. С краю веранды лежал на спине чокра, заслоняя от солнца лицо большим банановым листом, и качал ногой веревку опахала.

– Здоров, Флори! Совсем ты отощал.

– Как и ты.

– Хм, да. Чертова погода. Еда не лезет, только бухло. Господи, возрадуюсь же я, когда услышу, как лягушки заквакают. Пропустим по одной, пока другие не пришли? Буфетчик!

– Ты в курсе, кто будет на собрании? – сказал Флори, когда буфетчик принес виски и теплую содовую.

– Вся толпа, полагаю. Лэкерстин три дня как вернулся из лагеря. Боже правый, человек пожил на полную подальше от супруги! Мой инспектор мне докладывал, что творилось в его лагере. Девок пруд пруди. Наверно, специально доставлял из Чаутады. Ох же влетит ему, когда его старушка увидит счет из клуба. Одиннадцать бутылок виски в лагерь ушло за пару недель.

– Молодой Верралл придет?

– Нет, он только временный член. Да он и так-то не рвался, пострел. И Максвелла не будет. Говорит, не может пока лагерь оставить. Прислал записку, чтобы Эллис говорил за него, если будет какое голосование. Только я не думаю, что будет о чем голосовать, – добавил он, покосившись на Флори.

Оба они вспомнили свою недавнюю ссору из-за этого.

– Полагаю, это решит Макгрегор.

– Я что хочу сказать: Макгрегор бросил же эту ахинею с принятием туземца, а? Не тот сейчас момент. После мятежа и всего такого.

– Кстати, что там с мятежом? – сказал Флори. – Есть какие новости? Предпримут они другую попытку, как думаешь?

Он предвидел неизбежные препирательства по поводу принятия в клуб доктора и хотел, по возможности, оттянуть их.

– Нет. Все кончено, боюсь. Сдулись – как есть, бздуны. Во всей округе тишь да гладь, как в женской, млять, гимназии. Вот невезуха.

У Флори екнуло сердце. Он услышал голос Элизабет за стеной. И тут же вошли мистер Макгрегор, Эллис и мистер Лэкерстин. Весь клуб был в сборе – женщины к голосованию не допускались. Мистер Макгрегор уже облачился в шелковый костюм и держал под мышкой приходно-расходные книги клуба. Он умудрялся придать официальный тон даже такому пустяковому событию, как собрание клуба.

– Раз мы все, похоже, уже собрались, – сказал он после обычных приветствий, – не перейдем ли мы… э… к нашим обязанностям?

– Веди, Макдуф, – сказал Вестфилд, садясь.

– Кто-нибудь, позовите буфетчика Христа ради, – сказал мистер Лэкерстин. – Не смею, чтобы супруга услышала, как я зову его.

– Перед тем как перейти к повестке дня, – сказал мистер Макгрегор, отказавшись от выпивки и подождав, пока выпьют остальные, – я полагаю, вы захотите, чтобы я прошелся по отчетам за истекшее полугодие?

Они не особенно этого хотели, но мистер Макгрегор, обожавший подобные процедуры, пробежался по отчетам с большой основательностью. Мысли Флори были далеко. Он понимал, что с минуты на минуту разразится скандал, просто дьявольский скандал! Они будут в бешенстве, когда услышат, что он, несмотря ни на что, предлагает доктора. А в соседней комнате была Элизабет. Только бы она не услышала шума, когда начнется свара. Иначе она станет еще больше презирать его, увидев, что он настроил всех против себя. Увидится ли он с ней вечером? Станет ли она говорить с ним? Он взглянул на реку, сверкавшую на солнце за четверть мили от клуба. На дальнем берегу несколько человек – на одном из них был зеленый гаун-баун – ждали у сампана. В воде, у ближнего берега, громоздкая индийская баржа отчаянно боролась против встречного течения. Десять гребцов, изможденных дравидов, дружно налегали на длинные примитивные весла, с лопастями в форме сердца. Напрягая свои жилистые тела, похожие на черную резину, они мучительно выгибались назад, словно корчась в агонии, и тяжелая посудина продвигалась на ярд-другой. Затем гребцы, тяжело дыша, бросались вперед, снова погружая весла в воду, пока течение не отнесло баржу назад.

– А теперь, – сказал мистер Макгрегор торжественным тоном, – мы подходим к главному пункту нашей повестки. То есть, понятное дело, к этому… э… неприятному вопросу, который, боюсь, нам надо решить, принятия в этот клуб туземного члена. Когда мы обсуждали этот вопрос в прошлый раз…

– Какого черта! – воскликнул Эллис, вскочив на ноги. – Какого черта! Не станем же мы затевать это снова? Вести речи о принятии в этот клуб чертова ниггера после всего, что случилось! Боже правый, я думал, даже Флори уже бросил эту затею!

– Наш друг Эллис, похоже, удивлен. Этот вопрос, я полагаю, уже обсуждался ранее.

– Надо думать, еще как, черт возьми, обсуждался! И мы все сказали, что мы думаем об этом. Боже правый…

– Не мог бы наш друг Эллис присесть ненадолго, – сказал мистер Макгрегор терпеливо.

Эллис опустился на стул, воскликнув:

– Бред собачий!

Флори увидел, как на том берегу реки группа бирманцев столпилась у сампана. Они грузили в него длинный несуразный сверток. Мистер Макгрегор достал письмо из папки с бумагами.

– Пожалуй, я лучше объясню, как вообще возник этот вопрос. Комиссар говорит мне, что правительство разослало циркуляр, подразумевающий, что в тех клубах, где нет туземных членов, следует избрать, по крайней мере, одного; то есть принять автоматически. Циркуляр гласит… да, вот! Вот оно: «Это ошибочная политика, принижать в социальном отношении высокопоставленных туземных чиновников». Я могу сказать, что категорически не согласен с этим. Как и все мы, несомненно. Мы, кто действительно выполняет работу правительства, видим вещи совсем иначе, нежели все эти… э… благодушные члены парламента, встревающие в нашу работу. Комиссар вполне со мной согласен. Однако же…

– Но это все полная ахинея! – перебил его Эллис. – При чем здесь комиссар или кто бы то ни было? Уж конечно, мы можем поступать, как захотим, в нашем собственном чертовом клубе? Нам не имеют права указывать, когда мы не при исполнении.

– Согласен, – сказал Вестфилд.

– Вы меня опережаете, – сказал Макгрегор. – Я сказал комиссару, что мне придется вынести этот вопрос на обсуждение. И вот что он предлагает. Если эта идея найдет хоть какую-то поддержку в клубе, он считает, будет лучше, если мы изберем нашего туземного члена. С другой стороны, если весь клуб будет против, можно замять вопрос. То есть если это мнение будет единогласным.

– Что ж, оно, черт возьми, единогласно, – сказал Эллис.

– Хотите сказать, – сказал Вестфилд, – что это зависит от нас, пустить туземца или нет?

– Полагаю, можно сказать и так.

– Ну, тогда скажем, что мы против все до одного.

– И скажем это твердо, черт возьми. Ей-богу, мы хотим задавить эту идею раз и навсегда.

– Слушайте, слушайте! – сказал мистер Лэкерстин мрачно. – Не пускайте черных веников. Esprit de corps и все такое.

В подобных случаях можно было смело положиться на здравомыслие мистера Лэкерстина. В душе ему было глубоко начхать на Британскую империю, и он так же охотно выпивал с азиатами, как и с белыми; но всякий раз, как кто-нибудь распекал индюка за неуважение к белым или приверженность национализму, он восклицал: «Слушайте, слушайте!» Он гордился тем, что пусть иногда и мог гульнуть и всякое такое, он, черт возьми, был предан своим. Так он понимал добропорядочность. Макгрегор втайне испытал облегчение от общего единодушия. Если бы им пришлось избрать азиата, это был бы доктор Верасвами, но мистер Макгрегор проникся большим недоверием к доктору после подозрительного побега Нга Шуэ О.

– Значит, вы все, как я понимаю, единодушны? – сказал он. – Если так, я уведомлю комиссара. В противном случае мы должны начать обсуждение кандидата в члены клуба.

Флори встал. Он должен был сказать свое слово. Сердце у него словно застряло в горле, мешая дышать. Судя по тому, что сказал Макгрегор, Флори имел власть обеспечить членство доктора, просто предложив его кандидатуру. Но, боже мой, как же ему не хотелось! Какой адский гвалт поднимется! Как он жалел, что дал обещание доктору! Но обещание было дано, и он не мог его нарушить. Еще совсем недавно он бы запросто нарушил его, en bon^[117] пакка-сахиб! Но не сейчас. Он должен был поступить по совести. Повернув голову, чтобы скрыть от остальных пятно, он почувствовал, как у него готов задрожать голос.

– Наш друг Флори хочет что-то высказать?

– Да. Я предлагаю доктора Верасвами в члены этого клуба.

Трое остальных подняли такой галдеж, что Макгрегору пришлось застучать по столу и напомнить им, что в соседней комнате дамы. Но Эллис оставил это без малейшего внимания. Он снова вскочил на ноги, и кожа вокруг его носа посерела. Они с Флори смотрели друг на друга, словно готовые подраться.

– Ты, мерзавец, заберешь свои слова?

– Нет, не заберу.

– Ты гад паршивый! Лизоблюд негритосный! Ты жалкий, ползучий, гребаный ублюдок!

– К порядку! – воскликнул мистер Макгрегор.

– Но посмотрите на него, посмотрите! – вскричал Эллис, чуть не плача. – Подводит нас всех ради пузатого ниггера! После всего, что мы говорили ему! Когда нам всего-то и надо, что держаться вместе, чтобы уберечь этот клуб от чесночной вони. Боже мой, как у вас кишки наружу не лезут, глядя на такое свинство?

– Бери назад, Флори, старина! – сказал Вестфилд. – Не будь набитым дураком!

– Махровый большевизм, черт возьми! – сказал мистер Лэкерстин.

– Думаете, мне есть дело, что вы говорите? Вам-то что до этого? Это решит Макгрегор.

– Так, значит, вы… э… остаетесь при своем решении? – сказал мистер Макгрегор мрачно.

– Да.

Мистер Макгрегор вздохнул:

– Жаль! Что ж, в таком случае, полагаю, у меня нет выбора…

– Нет, нет, нет! – закричал Эллис, приплясывая на месте. – Не поддавайтесь ему! Проведите голосование. И если этот сукин сын не положит черный шар, как и все, мы первым делом самого его вытурим из клуба, ну а дальше… Что ж! Буфетчик!

– Сахиб! – сказал возникший буфетчик.

– Неси урну для голосования и шары. И выметайся! – добавил он грубо, когда буфетчик удалился.

Воздух сделался очень душным; опахало почему-то перестало качаться. Мистер Макгрегор встал с недовольной, но официальной миной на лице и вынул два ящика – с черными и белыми шарами – из урны для голосований.

– Мы должны придерживаться порядка. Мистер Флори предлагает доктора Верасвами, гражданского хирурга, в члены этого клуба. По недомыслию, на мой взгляд, большому недомыслию; и тем не менее! Перед тем как провести голосование…

– Ох, к чему весь этот балаган? – сказал Эллис. – Вот мой вклад! И еще один, за Максвелла.

Он кинул в урну два черных шара. Тут же им овладел очередной приступ ярости, и он схватил ящик с белыми шарами и вытряхнул их на пол. Шары раскатились во все стороны.

– Вот! А теперь подбери один, если хочешь!

– Дурень чертов! Чего ты этим думаешь добиться?

– Сахиб!

Они все вздрогнули и обернулись. Из-за перил веранды на них вытаращился чокра, залазивший со двора. Одной костлявой рукой он держался за перила, а другой указывал на реку.

– Сахиб! Сахиб!

– Что такое? – сказал Вестфилд.

Все они подошли к окну. К берегу пристал тот самый сампан, который Флори видел у дальнего берега, и один из бирманцев хватался за куст для равновесия. Другой бирманец, в зеленом гаун-бауне, вылезал из сампана.

– Это один из лесничих Максвелла! – сказал Эллис изменившимся голосом. – Боже правый! Что-то случилось!

Лесничий увидел мистера Макгрегора, поспешно поклонился и повернулся к сампану. Четверо других людей, крестьян, вылезли на берег и с трудом вытащили странный сверток, который Флори видел перед этим. Сверток, шести футов длиной и обмотанный материей, походил на мумию. Что-то оборвалось внутри у каждого. Лесничий взглянул на веранду, увидел, что лестницы здесь нет, и повел крестьян вокруг здания, к фасаду клуба. Сверток они несли на плечах, точно гроб. Буфетчик снова влетел в салон, с побледневшим, точнее, посеревшим лицом.

– Буфетчик! – сказал мистер Макгрегор резко.

– Сэр!

– Иди, быстро закрой дверь карточной. И не открывай. Чтобы мемсахибы не увидели.

– Да, сэр!

Бирманцы со своей ношей тяжело прошли по коридору. Входя в салон, первый бирманец споткнулся и чуть не упал; ему под ногу попался один из белых шаров, раскатившихся по полу. Бирманцы опустили ношу на пол и встали рядом с почтением, чуть склонив головы и сложив ладони. Вестфилд опустился на колени и отвел в сторону край ткани.

– Господи! Только посмотрите на него! – сказал он без особого удивления. – Посмотрите только на несчастного ублюдка!

Мистер Лэкерстин отступил в другой конец комнаты, позорно заблеяв. С того самого момента, как сверток вынули из сампана, все они знали, что там. Там было тело Максвелла, изрезанное вдоль и поперек двумя родичами того бирманца, которого он застрелил.

22

Смерть Максвелла вызвала серьезное потрясение в Чаутаде. Да и вся Бирма была потрясена, так что этот случай – «Чаутадский случай, помните?» – остававался темой разговоров годы спустя после того, как имя злосчастного инспектора лесных угодий было забыто. Но в личном плане никто особо не скорбел. Максвелл был, можно сказать, пустым местом, просто «славным малым», как и любой другой из десятка тысяч ex colore^[118] славных малых Бирмы, и не имел близких друзей. Ни для кого из европейцев его смерть не стала настоящим горем. Но это не значило, что европейцы не испытывали гнева. Напротив, поначалу они были просто вне себя от бешенства. Ибо случилось непростительное – убили белого. Когда случается такое, содрогаются все англичане Востока. Ежегодно в Бирме убивают порядка восьмисот человек; и никому до них нет дела; но убийство белого чудовищно, это святотатство. Бедняга Максвелл был бы отмщен, это точно. Но о нем всплакнули только пара слуг да лесничий, который принес его тело.

С другой стороны, никто особо не обрадовался его смерти, не считая Ю По Кьина.

– Это благой дар небес! – сказал он Ма Кин. – Я бы сам лучше не устроил. Единственное, что мне было нужно, чтобы они восприняли мой мятеж всерьез, это немного крови. И вот она! Говорю тебе, Ма Кин, с каждым днем я все больше убеждаюсь, что некая высшая сила на моей стороне.

– Ко По Кьин, у тебя, в самом деле, ни стыда, ни совести. Не понимаю, как ты смеешь говорить такое. Неужто не страшно убийство брать на душу?

– Что! Мне? Убийство на душу? О чем ты? Я за всю жизнь и курицы не убил.

– Но ты наживаешься на смерти этого несчастного.

– Наживаюсь! Конечно, наживаюсь! А почему бы нет? Я что, виноват, если кто-то решил совершить убийство? Рыбак ловит рыбу и тем отягощает душу. Но отягощаем ли душу мы, поедая рыбу? Конечно нет. Так почему бы не съесть рыбу, когда она мертва? Тебе бы надо лучше изучать писания, дорогая моя Кин Кин.

Похороны прошли следующим утром, перед завтраком. Присутствовали все европейцы, кроме Верралла, который, как обычно, скакал по майдану неподалеку от кладбища. Похоронную службу провел мистер Макгрегор. Горстка англичан стояла у могилы, держа в руках топи, потея в темных костюмах, которые они достали со дна своих сундуков. Резкий утренний свет безжалостно бил их по лицам, еще более желтушным, чем обычно, в этой несуразной, обшарпанной одежде. Лица у всех, кроме Элизабет, были морщинистыми и старыми. Присутствовали также доктор Верасвами и полдюжины других азиатов, на почтительном расстоянии. На маленьком кладбище было шестнадцать надгробий: представители лесоторговых фирм, чиновники, солдаты, убитые в забытых беспорядках.