Текст книги "1984. Дни в Бирме"

Автор книги: Джордж Оруэлл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 55 страниц)

«Священной памяти Джона Генри Спеналла, почившего служащего Имперской полиции Индии, которого сразила холера при неусыпном исполнении…» И т. д. и т. п.

Флори смутно помнил Спеналла. Он умер у себя в лагере совершенно внезапно, после второго приступа delirium tremens^[119]. В углу кладбища было несколько могил метисов, с деревянными крестами. Все оплетал ползучий жасмин, с крохотными оранжевыми цветочками. В зарослях жасмина у самых могил виднелись большие крысиные норы.

Мистер Макгрегор завершил службу сочным, торжественным голосом и повел всех с кладбища, прижимая к животу свой серый топи – восточный эквивалент цилиндра. Флори задержался у ворот, надеясь, что с ним заговорит Элизабет, но она прошла мимо, не взглянув на него. В то утро все избегали его. Он попал в немилость; в свете убийства его вчерашний разлад с остальными членами клуба приобрел зловещий оттенок. Эллис схватил Вестфилда за руку, и они, оставшись у открытой могилы, вынули портсигары. До Флори доносились их грубые голоса.

– Боже мой, Вестфилд, боже мой, как подумаю, что этот несчастный ублюдок лежит там… О боже, прямо кровь закипает! Я всю ночь не спал – до того был зол.

– Признаю, паршивое дело. Ничего. Обещаю, что пару гавриков мы за это повесим. Два трупа против их одного – лучшее, что мы можем.

– Два! Надо бы полсотни! Мы должны землю и небо перевернуть, чтобы повесить этих типов. Не узнал еще имен?

– Как же! Все в этом треклятом округе знают, кто это сделал. В таких случаях мы всегда знаем, кто это сделал. Вся проблема в том, чтобы заставить деревенских говорить.

– Что ж, заставь их, бога ради, заговорить на этот раз. Не бойся силу применить. Выбей из них признание. Пытай, что угодно делай. Если захочешь подкупить свидетеля, я готов отстегнуть пару сотен.

Вестфилд вздохнул:

– Боюсь, на такое я не пойду. Хотел бы, да нельзя. Уж мои ребята знают, как вытянуть признание, если дашь им слово. Свяжут их на муравейнике. Красный перец. Но теперь такое не пройдет. Нужно придерживаться наших дебильных законов. Но ты не думай, мы этих типов повесим, как пить дать. У нас все улики, какие надо.

– Хорошо! А когда арестуешь их, если почуешь, что они не расколятся, пристрели, только так пристрели! Подделай побег или типа того. Что угодно, только не отпускай этих ублюдков.

– Не отпустим, не боись. Мы их достанем. Кого-нибудь уж точно. Лучше повесить не того, чем вообще никого, – добавил он, непроизвольно цитируя «Холодный дом» Диккенса.

– Вот это дело! Я больше никогда спокойно не засну, пока не увижу их в петле, – сказал Эллис, отходя с Вестфилдом от могилы.

– Господи! – сказал Вестфилд. – Давай уберемся с этого солнца! Я сейчас загнусь от жажды.

Все так или иначе были готовы загнуться, но идти в клуб прохлаждаться сразу после похорон казалось неприличным. Европейцы разбрелись по своим домам, а четверо метельщиков с совками принялись забрасывать могилу серой, как цемент, землей и утрамбовывать.

После завтрака Эллис взял трость и направился к себе в контору. Жара сводила с ума. Он успел принять ванну и снова надел рубашку и шорты, но плотный костюм, который он носил на похоронах, ужасно обострил его красную потницу. Вестфилд тем временем отбыл на моторном катере с инспектором и полудюжиной людей, чтобы арестовать убийц. Верралла он тоже обязал к участию – не потому, что от него могла быть какая-то польза, а лишь затем, как выразился Вестфилд, чтобы молодой повеса хоть немного поработал.

Эллис повел плечами – потница мучила его неимоверно. В нем вскипала ярость, точно горький сок. Произошедшее всю ночь не давало ему покоя. Они убили белого, убили белого, педики паршивые, жалкие, трусливые шавки! Ах, они свиньи, грязные свиньи, какой же кары они заслуживают! И зачем мы только приняли эти треклятые слюнтяйские законы? Зачем сами себе руки связали? Представить, что такое случилось в немецкой колонии, перед войной! Немцы им спуску не дали бы! Немцы знали, как обращаться с ниггерами. Карательные меры! Кнуты из носорожьей шкуры! Устроить рейды на деревни, перебить их скот, сжечь посевы, разгромить их, перестрелять.

Эллис пялился на слепящие всполохи света в кронах деревьев. В его расширенных зеленоватых глазах застыла тоска. Мимо прошел спокойный бирманец средних лет, с большой бамбуковой палкой на плече; при виде Эллиса он заворчал и переложил палку на другое плечо. Эллис крепче сжал трость. Если бы эта свинья только посмела напасть! Или хотя бы оскорбить – что угодно, был бы повод врезать! Если бы только эти бесхребетные шавки осмелились показать зубы! Вместо того чтобы обходить тебя стороной, придерживаясь закона, не давая тебе повода сцепиться с ними. Эх, вот бы настоящий мятеж. Тогда бы ввели военное положение, и никакой пощады! В уме Эллиса пронеслись отрадные, кровавые сцены. Вопящие толпы туземцев, линчующие их солдаты. Стреляй их, топчи копытами, чтобы кишки наружу, полосуй кнутами морды под британский флаг!

К Эллису приближались пятеро школьников, бок о бок. Он всмотрелся в этот ряд желтых, злобных лиц – бесполых, чудовищно гладких и юных, ухмылявшихся ему с нескрываемой дерзостью. Им хотелось позлить его, потому что он был белым. Вероятно, они слышали об убийстве и – ведь они, как все школьники, националисты, – считали это своей победой. Проходя мимо, они ухмылялись Эллису в лицо. Они открыто провоцировали его, зная, что закон на их стороне. Эллис почувствовал, как у него закипело в груди. Эти их ощеренные желтые мордочки доводили его до бешенства. Он остановился.

– Эй! Над чем смеетесь, шантрапа? – Мальчики обернулись. – Я сказал, над чем вы, черт возьми, смеетесь?

Один из них ему ответил, дерзко, а его плохой английский только усилил это впечатление:

– Не ваше дело.

В следующий миг Эллис, сам себя не помня, со всей силы врезал тростью мальчишке по глазам. Тот с воплем отскочил, и тут же на Эллиса бросились четверо других. Но он оказался для них слишком силен и, отпихнув их, отчаянно замахал тростью.

– Не подходите, ублюдки! Пошли вон, или, богом клянусь, я еще кого прибью!

Несмотря на численное превосходство, мальчишки бросились наутек – так страшен был Эллис. Побитый мальчишка сидел на коленях, обхватив лицо, и кричал: «Я ослеп! Я ослеп!» Неожиданно четверо его товарищей остановились и повернули к куче красной глины, наваленной неподалеку для ремонта дороги. В это же время на веранде конторы появился один из клерков Эллиса и растерянно забегал туда-сюда.

– Идите сюда, сэр, идите скорей. Они вас убьют!

Гордость мешала Эллису бежать, но он направился к веранде. Рядом с ним просвистел ком глины и разбился о колонну, заставив клерка юркнуть внутрь. Но Эллис, поднявшись на веранду, повернулся лицом к мальчишкам, которые держали полные горсти глины. Эллис радостно захихикал.

– Вы, грязные, жалкие ниггеры! – прокричал он им. – Не ожидали получить, а? Подходите на веранду и деритесь со мной, все вчетвером! Слабо? Четверо против одного – и у вас духу не хватает! И вы себя мужчинами считаете? Вы трусливые, шелудивые крысеныши!

Эллис перешел на бирманский и назвал мальчишек ублюдочным свиным отродьем. А те бросали в него глину, но руки у них были слабые, и снаряды не долетали до цели. Эллис ловко уворачивался, фыркая с довольным видом. Вскоре с дороги послышались крики – это показались констебли, привлеченные шумом из полицейского участка. Мальчишки испугались и дали деру, оставив победу за Эллисом.

Эллиса весьма порадовала эта стычка, но едва она закончилась, его обуяла дикая злоба. Он написал гневную записку мистеру Макгрегору, заявив, что его беспричинно оскорбили и он требует возмездия. Для подкрепления в контору к Макгрегору направили двух клерков, оказавшихся свидетелями сцены, и одного чапраси^[120]. Они соврали, как по писаному: «Мальчишки напали на мистера Эллиса без всякого повода, он только защищался». И т. д. и т. п. Эллис, надо отдать ему должное, искренне считал, что так оно и было. Мистер Макгрегор возмутился и поручил полиции найти четверых школьников и допросить. Но школьники почуяли недоброе и затаились; полиция весь день безуспешно прочесывала базар. Вечером побитого мальчика отвели к местному врачу, который приложил к его левому глазу компресс из ядовитых листьев и окончательно ослепил его.

В тот вечер европейцы, как обычно, собрались в клубе, не считая Вестфилда и Верралла, которые еще не успели вернуться. У всех было плохое настроение. Одно убийство чего стоило, а теперь еще это беспричинное нападение на Эллиса (именно так все его воспринимали) – все были напуганы и злы. Миссис Лэкерстин напевала «Нас всех перебьют во сне». Мистер Макгрегор, решив приободрить ее, сказал, что в случае мятежа европейских леди всегда запирают в тюрьме, пока все не кончится; но миссис Лэкерстин это не особенно утешило. Эллис грубил Флори, а Элизабет отказывалась замечать его. Флори, пришедший в клуб в безумной надежде на примирение, был совершенно раздавлен и почти весь вечер просидел в библиотеке. Лишь после восьми, когда они изрядно выпили, атмосфера несколько смягчилась, и Эллис сказал:

– Как насчет послать пару чокров в наши дома, чтобы они принесли нам ужин сюда? А мы могли бы перекинуться в бридж. Лучше, чем дома куковать.

Миссис Лэкерстин, ужасно боявшаяся идти домой, встретила такое предложение с восторгом. Случалось, что европейцы и раньше ужинали в клубе, когда засиживались допоздна. Позвали двух чокров, но те, услышав, чего от них хотят, ударились в слезы. Они были уверены, что, если поднимутся на холм, их там ждет призрак Максвелла. Вместо них послали мали. Когда тот выходил, Флори заметил, что сегодня снова полнолуние – день в день четыре недели с того вечера, невыразимо далекого, когда он целовал Элизабет под плюмерией.

Только они уселись за карточный стол и миссис Лэкерстин немного успокоилась, как что-то тяжело ударилось о крышу. Все вздрогнули и переглянулись.

– Кокос упал! – сказал мистер Макгрегор.

– Здесь не растут никакие кокосы, – сказал Эллис.

В следующий миг случилось сразу несколько событий. Раздался новый, еще более громкий удар, одна из керосинок сорвалась с крюка и разбилась, чуть не задев мистера Лэкерстина, отскочившего с воплем, миссис Лэкерстин закричала, и в комнату ворвался буфетчик с непокрытой головой, сам не свой.

– Сэр, сэр! Плохие люди идут! Хотят убить нас всех, сэр!

– Что? Плохие люди? О чем ты?

– Сэр, там все деревенские! Большая палка и дах в их руках, и все скакают! Хотят перерезать горло хозяину, сэр!

Миссис Лэкерстин рухнула в кресло и так завопила, что буфетчика стало почти не слышно.

– Ой, тихо! – сказал Эллис резко, повернувшись к ней. – Слушайте, все вы! Слушайте!

За стенами клуба раздавался приглушенный, недовольный гомон, словно ворчал сердитый великан. Мистер Макгрегор, который уже стоял, словно окаменел и с воинственным видом поправил очки на носу.

– Это какой-то беспорядок! Буфетчик, поднимите лампу. Мисс Лэкерстин, присмотрите за тетей. Проверьте, не поранилась ли она. Остальные, идемте со мной!

Все направились к входной двери, закрытой кем-то – вероятно, буфетчиком. В дверь градом ударились камешки. Мистер Лэкерстин вздрогнул и спрятался за всех.

– Однако, черт возьми, – сказал он, – заприте дверь на засов, кто-нибудь!

– Нет-нет! – сказал мистер Макгрегор. – Мы должны выйти. Спасовать сейчас хуже всего!

Он открыл дверь и храбро вышел на крыльцо. На дорожке стояли около двадцати бирманцев, с дахами и палками в руках. За забором, растянувшись по дороге в обе стороны и по майдану, собралась огромная толпа. Это было человеческое море, не меньше пары тысяч человек, черно-белых в лунном свете, блестевшем там и сям на изогнутых дахах. Эллис невозмутимо встал рядом с Макгрегором, засунув руки в карманы. Мистер Лэкерстин исчез. Мистер Макгрегор поднял руку, требуя тишины.

– И как это понимать? – прокричал он грозно.

Раздались крики, и с дороги полетели куски красной глины размером с гранат, но, к счастью, никого не задели. Один из людей на дорожке развернулся и помахал руками остальным, прокричав, что бросаться еще рано. Затем он вышел вперед и обратился к европейцам. Это был здоровяк добродушного вида, лет тридцати, с длинными усами, в тельняшке и лонджи, подвязанной у колен.

– Как это понимать? – повторил Макгрегор.

Бирманец заговорил с усмешкой, но без грубостей.

– К вам, мин гьи^[121], у нас вопросов нет. Нам нужен лесоторговец, Эллис, – он произнес «Эллит». – Мальчик, которого он ударил утром, ослеп. Вы должны выдать нам Эллита, чтобы мы его наказали. Остальных мы не тронем.

– Запомни лицо этого малого, – сказал Эллис Флори через плечо. – Потом впаяем ему за это семь лет.

Мистер Макгрегор побагровел. Он едва не задохнулся от гнева. Несколько секунд он не мог выдавить из себя ни слова, а затем выпалил по-английски:

– С кем вы, по-вашему, говорите? За двадцать лет я не слышал подобной наглости! Пошли вон немедленно, или я вызову военную полицию!

– Вы бы поспешили, мин гьи. Мы знаем, ваши суды в нашу пользу не судят, так что мы сами накажем Эллита. Отдавайте его нам. А не то всем будет худо.

Мистер Макгрегор очаянно махнул кулаком, словно кувалдой.

– Пшел вон, сын собачий! – выкрикнул он, выругавшись впервые за много лет.

С дороги раздался оглушительный рев, и полетел такой град камней, что всем досталось, включая и бирманцев перед клубом. Один камень угодил мистеру Макгрегору прямо в лицо, чуть не сбив его с ног. Европейцы тут же скрылись в клубе и заперли дверь. Очки мистера Макгрегора были разбиты, а из носа текла кровь. Войдя в салон, они увидели, что миссис Лэкерстин извивается в шезлонге, точно бешеная змея, мистер Лэкерстин растерянно стоит посреди комнаты, держа пустую бутылку, буфетчик в углу крестится на коленях (он был римо-католиком), чокры плачут, и только Элизабет сохраняет спокойствие, хотя и очень побледнела.

– Что случилось? – воскликнула она.

– Мы попали в переплет, вот что случилось! – сказал Эллис сердито, потерев шею сзади, куда попал камень. – Со всех сторон бирманцы, кидают камни. Но без паники! Выломать дверь у них кишка тонка.

– Немедленно зовите полицию! – прогундосил мистер Макгрегор, зажав кровоточащий нос платком.

– Нельзя! – сказал Эллис. – Я огляделся, пока вы с ними говорили. Они нас отрезали, гори они в аду! Никто не прорвется к полиции. В саду Верасвами тоже полно народу.

– Тогда нужно переждать. Можно не сомневаться, что они образумятся. Успокойтесь, дорогая моя миссис Лэкерстин, пожалуйста, успокойтесь! Опасность очень мала.

По звукам казалось иначе. Теперь шум не стихал, и было похоже, что бирманцы ворвались в ворота и ринулись к клубу. Внезапно толпа так взревела, что стало не слышно друг друга. Все окна в салоне были закрыты, и к ним прикрутили сетчатые цинковые ставни, которыми иногда защищались от насекомых. Зазвенело битое стекло, и по стенам со всех сторон забарабанили камни, так что казалось, дом вот-вот развалится. Эллис приоткрыл ставень и злобно метнул в толпу пустую бутылку, но в ответ полетел десяток камней. Очевидно, у бирманцев не было другого плана, кроме как кидать камни, орать и барабанить по стенам, но весь этот грохот действовал на нервы. Европейцы поначалу были в шоке. Но никто из них не думал винить Эллиса, единственного виновника всего этого, напротив, общая угроза, похоже, сблизила их. Мистер Макгрегор, ничего толком не видевший без очков, стоял в прострации посреди комнаты, протянув правую руку миссис Лэкерстин, которая гладила ее, а к его левой ноге прильнул плачущий чокра. Мистер Лэкерстин снова куда-то исчез. Эллис гневно расхаживал по комнате, потрясая кулаком в направлении полицейского участка.

– Где же полиция, педики гребаные? – прокричал он, не стесняясь женщин. – Чего тянут? Боже мой, у нас еще сто лет такого шанса не появится! Будь у нас хоть десять винтовок, мы бы изрешетили этих ублюдков!

– Скоро будут! – прокричал ему мистер Макгрегор. – Им понадобится несколько минут, чтобы прорваться сквозь толпу.

– Но почему они не стреляют, сучьи дети? Они могли бы их утопить в крови, если б захотели. О боже, такой шанс похерить!

Одну из цинковых сеток пробил булыжник. За ним влетел другой, врезался в «восточную» картину, отскочил, задев Элизабет по локтю, и упал на стол. Бирманцы радостно взревели, а затем крыша затряслась от ударов неведомой силы. Это дети забрались на деревья и веселились от души, прыгая на крышу. Миссис Лэкерстин превзошла сама себя, издав такой вопль, что стало не слышно бирманцев.

– Придушите эту курву, кто-нибудь! – прокричал Эллис. – Можно подумать, свинью режут. Нужно что-то сделать. Флори, Макгрегор, идите сюда! Придумайте, как выбраться из этой западни, ну же!

Неожиданно Элизабет заплакала. У нее болел локоть. К изумлению Флори, она схватила его за руку. Даже в такой миг у него внутри все перевернулось. Он смотрел на происходящее в оцепенении, ошеломленный, но не особенно напуганный. Ему всегда с трудом верилось, чтобы азиаты могли представлять опасность. Но теперь, почувствовав хватку Элизабет, он осознал серьезность ситуации.

– О мистер Флори, прошу вас, прошу, придумайте что-нибудь! Вы можете, можете! Что угодно, лишь бы эти ужасные люди не ворвались сюда!

– Если бы только кто-то из нас смог привести полицию! – простонал мистер Макгрегор. – Под командованием британского офицера! В худшем случае я сам попробую.

– Не будьте дураком! Вам сразу глотку перережут! – прокричал Эллис. – Если они в самом деле выломают дверь, я сдамся. Но, чтобы такая падаль меня линчевала! Я просто в бешенстве! И только подумать, мы могли бы перебить их всех, если бы полиция подоспела!

– А вдоль берега никак нельзя? – прокричал Флори в отчаянии.

– Никак! Там сотни их рыскают. Мы отрезаны – бирманцы с трех сторон, а с четвертой – река!

– Река! – Флори осенила гениальная идея, настолько очевидная, что никто о ней не подумал. – Река! Ну конечно! Мы можем запросто вызвать полицию. Разве не видите?

– Как?

– А что, по реке… по воде! Вплавь!

– О, молодчина! – воскликнул Эллис и хлопнул Флори по плечу.

Элизабет стиснула ему руку и восторженно запрыгала на месте.

– Я пойду, если хотите! – прокричал Эллис, но Флори покачал головой.

Он уже снимал туфли. Терять время было нельзя. До сих пор бирманцы вели себя как дураки, но нельзя было сказать, что случится, если они вломятся внутрь. Буфетчик, успевший прийти в себя, приоткрыл окно, выходившее на лужайку, и осторожно выглянул. Там было не больше десятка бирманцев. Задний двор они оставили без внимания, положившись на реку.

– Беги, что есть мочи! – прокричал Эллис в ухо Флори. – Они бросятся врассыпную при виде тебя.

– Прикажите полиции стрелять без промедления! – прокричал с другого конца комнаты мистер Макгрегор. – Сошлитесь на меня.

– И скажи целиться пониже! Не поверх голов. Стрелять на поражение. В живот лучше всего!

Флори спрыгнул с веранды, ушибив ступни о твердую землю, и в шесть скачков достиг реки. Как и сказал Эллис, бирманцы на миг отпрянули при виде его. Они бросили ему вслед несколько камней, но преследовать не стали – в свете луны было видно, что это не Эллис. Прорвавшись сквозь кусты, Флори прыгнул в реку.

Он ушел глубоко под воду, и жуткая речная трясина засосала его по колени, так что он не сразу высвободился. Когда он выплыл на поверхность, лицо ему облепила теплая пена, наподобие пивной, и какая-то губчатая масса – это был водяной гиацинт – попала в рот, так что он закашлялся. Выплюнув ее, он заметил, что течение отнесло его на двадцать ярдов. Бирманцы оголтело носились туда-сюда по берегу и голосили. Флори не видел из воды, как толпа осаждает клуб, но слышал глубокий, дьявольский рев, даже громче, чем на берегу. Доплыв до полицейского участка, он не заметил ничего необычного. Он сумел преодолеть течение и зашлепал по илу, стащившему с него левый носок. Чуть дальше по берегу у забора сидели двое стариков и обтесывали столбы, словно не слышали несмолкавшего гомона. Выбравшись на берег, Флори в мокрых брюках перелез через забор и неуклюже побежал по плацу в лунном свете. Судя по всему, полицейский участок был пуст. В нескольких стойлах справа лошади Верралла метались в панике. Флори выбежал на дорогу и увидел, в чем дело.

Вся полиция, и военная, и гражданская – в общей сложности порядка полутора сотен, – атаковала толпу с тыла, вооруженная лишь дубинками. Силы были очевидно неравны. Толпа ревела и бурлила, точно рой пчел. Там и сям полисменов зажимали народные массы, и они боролись отчаянно, но беспомощно, не в силах даже пустить в ход дубинки. Кучи людей путались в размотавшихся тюрбанах, напоминая Лаокоона с сыновьями в клубках змей. В клубах пыли и удушающего запаха пота и календулы раздавались чудовищные проклятия на нескольких языках, но никто как будто не был серьезно ранен. Похоже, бирманцы обходились без дахов, опасаясь спровоцировать ружейный огонь. Флори вклинился в толпу и тут же оказался захвачен ее движением. Море тел сомкнулось вокруг него и понесло из стороны в сторону, тычась ему в ребра и удушая зловонным жаром. Флори протискивался вперед, чувствуя себя словно во сне – таким нелепым и нереальным все это казалось. Весь этот мятеж с самого начала был сплошным абсурдом, и самым абсурдным было то, что бирманцы, которые еще недавно вполне могли убить Флори, теперь не знали, что с ним делать. Одни кричали оскорбления ему в лицо, другие пихали его и наступали на ноги, а кто-то по привычке уступал ему дорогу как белому человеку. Флори толком не понимал, сражается он за свою жизнь или просто проталкивается сквозь толпу. Довольно долго он был так крепко стиснут, что не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, затем с ним стал бороться коренастый бирманец, гораздо сильнее его, после чего на него нахлынул десяток человек и утянул в глубь толпы. Вдруг большой палец правой ноги пронзила боль – чей-то сапог отдавил ему ногу. Это оказался субадар из военной полиции, очень толстый и усатый раджпут^[122], без тюрбана. Он схватил одного бирманца за горло и бил кулаком по лицу, а его лысина лоснилась от пота. Флори обхватил субадара за шею и, оторвав от бирманца, проблеял ему в ухо по-бирмански, поскольку напрочь позабыл урду:

– Почему не открываете огонь?

Он далеко не сразу разобрал ответ:

– Хук не айа!^[123]

– Идиот!

В этот момент на них нахлынула очередная волна людей, и минуту-другую они были зажаты в толпе, не в силах пошевелиться. Флори понял, что у субадара в кармане свисток, и попытался вынуть его. В какой-то момент у него это получилось, и он стал выдавать пронзительные трели, но невозможно было собрать людей, пока они не окажутся на открытом пространстве. Выбираться из толпы было страшно, все равно что брести по шею в бурном море. Периодически Флори охватывала такая усталость, что он стоял, как бревно, позволяя толпе держать его и даже относить назад. Наконец не столько своими усилиями, как движением толпы Флори оказался выдавлен наружу. Рядом возникли субадар, десять-пятнадцать сипаев и толстый инспектор полиции Бирмы. Большинство сипаев уселись на корточки, еле живые от усталости, к тому же им отдавили ноги.

– Ну же, вставайте! Бегите, как черти, в участок! Чтобы каждый взял винтовок и боеприпасов.

Он был в таком шоке, что забыл бирманский и говорил по-английски, но сипаи поняли его и заковыляли к полицейскому участку. Флори последовал за ними, намереваясь уйти от толпы, пока его опять не засосало. Когда он дошел до ворот, сипаи уже выходили с винтовками, готовые стрелять.

– Сахиб отдаст приказ! – проговорил субадар, переводя дыхание.

– Эй, вы! – крикнул Флори инспектору. – Вы говорите на хиндустани?

– Да, сэр.

– Тогда скажите им стрелять поверх людей, над головами. И самое главное, чтобы стреляли одновременно. Донесите до них это.

Инспектор, знавший хиндустани еще хуже Флори, объяснил сипаям, что от них требовалось, сопровождая речь прыжками и жестикуляцией. Сипаи вскинули винтовки, грянул залп, и эхо откатилось от холма. На миг Флори подумал, что его приказ был понят неправильно, поскольку вся передняя часть толпы повалилась, точно стога сена. Однако люди бросились на землю просто от страха. Сипаи дали второй залп, хотя в нем не было нужды. Толпа уже отхлынула от клуба, словно река, меняющая течение. Толпа потекла по дороге, но, увидев перед собой вооруженных людей, повернула назад, отчего началась давка между передними и задними рядами; постепенно толпа развернулась и стала медленно подниматься по майдану. Флори с сипаями медленно пошли за ними, приближаясь к клубу. Тем временем из хвоста толпы выныривали отдельные полисмены. Они были без тюрбанов, а их портянки размотались и тянулись за ними на несколько ярдов, но сами они, не считая синяков, были целы. Гражданская полиция тащила за собой нескольких преступников. Когда они достигли клуба, бирманцы все еще выбегали оттуда – нескончаемая вереница молодых людей грациозно перемахивала через живую изгородь, словно стадо газелей. Флори показалось, что стало очень темно. Затем от толпы отделилась невысокая фигура в белом и направилась к Флори. Это был доктор Верасвами. Они обнялись. Доктор лишился галстука, но очки чудесным образом остались целы.

– Доктор!

– Ах, друг мой! Ах, как я измотан.

– Что вы здесь делаете? Вы были в самой толпе?

– Я пытался обрасумить их, друг мой. Это было безнадежно, пока вы не пришли. Но думаю, есть по крайней мере один человек, на ком я оставил отметину!

Он показал Флори свой маленький кулак со сбитыми костяшками. Но темнота действительно сгустилась. И тут же Флори услышал чей-то гундосый голос.

– Что ж, мистер Флори, вот и все кончено! – сказал Ю По Кьин. – Не более чем искры на ветру, как обычно. Мы вместе с вами оказались для них слегка чересчур – ха-ха!

Он подошел к ним бодрым шагом, с большой палкой в руках и револьвером за поясом. Его домашняя одежда – тельняшка и шаровары – вызывала впечатление, будто он прибежал из дома в спешке. Он тихо сидел, пока не миновала опасность, а теперь спешил примазаться к чужой победе.

– Отличная работа, сэр! – сказал он с энтузиазмом. – Смотрите, как припустили на холм! Мы направили их самым удовлетворительным образом.

– Мы! – возмутился доктор, переводя дыхание.

– А, дорогой мой доктор! Я не заметил, что вы тоже тут. Возможно, вы участвовали в битве? Вы… рисковали вашей драгоценной жизнью! Кто бы поверил такому?

– Сами-то вы показались! – сказал Флори сердито.

– Ну, ну, сэр, достаточно того, что мы обратили их в бегство. Хотя, – добавил он с довольным видом, заметив настрой Флори, – они направляются в сторону домов европейцев, вы увидите. Воображаю, им еще придет на ум заняться мародерством по пути.

Нельзя было не поразиться наглости этого человека. Сунув свою большую палку под мышку, он засеменил рядом с Флори с видом старшего товарища, в то время как доктор, неожиданно растерявшись, отстал. У ворот клуба все трое остановились. Теперь было необычайно темно, и луна исчезла. Над самой головой неслись на восток едва различимые черные тучи, словно стая гончих. С холма подул почти холодный ветер, неся перед собой облако пыли и водяной взвеси. Внезапно возник насыщенный запах влаги. Ветер усилился, деревья зашелестели и неистово закачались, большая плюмерия у теннисного корта выбросила облачко лепестков. Трое мужчин развернулись и поспешили в укрытие: азиаты – по своим домам, а Флори – в клуб. Хлынул дождь.

23

На следующий день городок притих, точно христиане утром в понедельник. Так обычно и бывает после бунта. Не считая горстки заключенных, все, кто мог иметь отношение к нападению на клуб, запаслись водонепроницаемым алиби. Сад перед клубом выглядел так, словно по нему прошлось стадо бизонов, но дома европейцев остались нетронутыми, и никто больше не пострадал, не считая того, что мистер Лэкерстин обнаружился мертвецки пьяным под бильярдным столом, куда он ретировался с бутылкой виски. Вестфилд и Верралл вернулись рано утром, арестовав убийц Максвелла; во всяком случае, привели двоих бирманцев, чтобы повесить их за убийство Максвелла. Вестфилд, узнав о мятеже, помрачнел, но ничего не сказал. Снова, как нарочно, настоящий мятеж, а его не оказалось рядом, чтобы подавить его! Видно, не судьба ему убить человека. Тоска, тоска. Верралл, со своей стороны, заметил лишь, что Флори (гражданский) позволил себе «чертовскую дерзость», отдавая приказы военной полиции.

Тем временем дождь лил почти непрерывно. Едва Флори проснулся и услышал шум дождя, он накинул одежду и вышел из дома; Фло – за ним. Убедившись, что никто его не видит, он разделся догола, дав дождю омыть себя. К своему удивлению, он увидел синяки на теле после вчерашнего, зато дождь за три минуты смыл без следа его красную потницу. О, чудодейственная сила дождевой воды.

Флори направился к дому доктора Верасвами, хлюпая по лужам и чувствуя, как капли с полей шляпы стекают по шее. Небо было свинцовым, а по всему майдану гонялись друг за дружкой бесчисленные вихри, словно лихие всадники. Мимо шли бирманцы в широкополых плетеных шляпах, но все равно по их телам текла вода, точно по бронзовым божкам в фонтанах. Сеть ручейков омывала дорожные камни. Доктор только вернулся домой, когда пришел Флори, и отряхивал мокрый зонтик через перила веранды. При виде Флори он очень обрадовался.

– Саходите, мистер Флори, скорей саходите! Вы так кстати. Я только собирался открыть бутылку джина «Старый Томми». Саходите и дайте мне выпить са ваше сторовье. Вы – спаситель Чаутады!

Последовал долгий разговор. Доктор был в приподнятом настроении. Оказалось, что вчерашнее происшествие чудесным образом развеяло его невзгоды. План Ю По Кьина провалился. Доктор больше не был у него во власти – более того, они поменялись местами. Доктор объяснил Флори:

– Понимаете, друг мой, этот мятеж – или, точнее, ваше благороднейшее поведение – никак не входило в планы Ю По Кьина. Он развязал так насыфаемый мятеж и снискал славу победителя, и рассчитывал, что любые дальнейшие беспорядки только упрочат его славу. Мне сказали, что, когда он услышал о смерти мистера Максвелла, радость его была положительно, – доктор потер указательным и большим пальцами, – как же это сказать?

– Омерзительной?

– А, да. Омерсительной. Говорят, он даже попытался танцевать – можете представить столь гадкое срелище? – и воскликнул: «Теперь они хотя бы воспримут мой мятеж всерьез!» Вот что для него человеческая жизнь. Но теперь его триумф подошел к концу. Мятеж накрылся на полпути.

– Почему?

– Потому что – разве не видите? – мятеж принес славу не ему, а вам! А я, как исфестно, ваш друг. Я, так скасать, в лучах вашей славы. Расфе вы не герой дня? Ваши европейские друсья приняли вас с распростертыми объятиями, когда вы вернулись к ним в клуб?