Текст книги "1984. Дни в Бирме"

Автор книги: Джордж Оруэлл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 55 страниц)

– Да, и дядя хочет одолжить мне ружье. Вот будет здорово! Вам придется всему меня учить. Мне так не терпится начать.

– Как и мне. Для охоты сейчас паршивый сезон, но мы сделаем все, что в наших силах. Значит, до свидания.

– До свидания, мистер Флори.

Она по-прежнему звала его мистер Флори, тогда как он ее звал Элизабет. Они пошли каждый в свою сторону, и каждый думал об охоте, чувствуя, что она должна каким-то образом наладить их отношения.

12

Ю По Кьин медленно мерил шагами гостиную в душном, дремотном полумраке, создаваемом бисерной шторой, и бахвалился. Периодически он запускал руку под майку и чесал потную жирную грудь, не меньше женской. На циновке сидела Ма Кин и курила тонкие белые сигары. Через открытую дверь спальни виднелся угол огромной квадратной кровати Ю По Кьина, напоминавшей катафалк, с резными тиковыми столбиками; не счесть, скольких он изнасиловал на этой кровати.

Ма Кин теперь впервые слушала о «другом деле», связанном с атакой Ю По Кьина на доктора Верасвами. Как бы Ю По Кьин ни насмехался над умом жены, он обычно рано или поздно доверял ей свои секреты. Она одна из его ближайшего окружения не боялась его, и потому он испытывал удовольствие, хвалясь перед ней своей изобретательностью.

– Ну, Кин Кин, – сказал он, – видишь, как все пошло по плану! Уже восемнадцать анонимок, одна другой лучше. Я бы прочитал кое-что тебе, если бы думал, что ты в состоянии их оценить.

– А если европейцы не поведутся на твои анонимки? Что тогда?

– Не поведутся? Аха, как же! Думаю, я знаю кое-что о европейском складе ума. Позволь сказать тебе, Кин Кин, если я в чем и знаю толк, так это в анонимках.

Это была правда. Письма Ю По Кьина уже возымели эффект и главным образом повлияли на свою главную цель, мистера Макгрегора.

Всего двумя днями ранее мистер Макгрегор весь вечер ломал голову над тем, повинен или не повинен доктор Верасвами в антиправительственных замыслах. Речь, конечно, не шла о каком-либо противоправном действии – дело было в другом. Требовалось решить, может ли доктор в принципе придерживаться подстрекательских взглядов? В Индии человека судят не по поступкам, а по положению. Малейшее подозрение благонадежности могло погубить чиновника-азиата. Но мистер Макгрегор был на редкость справедливым человеком, чтобы осудить, походя, даже азиата. Он до полуночи просидел над ворохом конфиденциальных бумаг, включавшим и пять недавно полученных анонимных писем, помимо двух других, которые передал ему Вестфилд, сколотых вместе колючкой кактуса.

И письмами дело не ограничивалось. На доктора клеветали со всех сторон. Ю По Кьин прекрасно понимал, что просто назвать доктора мятежником мало – требовалось всячески подорвать его репутацию. Доктору вменялось не только подстрекательство, но и вымогательства, изнасилования, пытки, проведение незаконных операций, операций в совершенно пьяном виде, убийства посредством ядов и колдовства, а кроме того, поедание говядины, продажа убийцам свидетельств о смерти, ношение обуви в пределах пагоды и сексуальные домогательства юного барабанщика из военной полиции. Любому человеку, прочитавшему подобное, рисовался этакий гибрид Макиавелли, Суини Тодда и маркиза Де Сада. Поначалу мистер Макгрегор старался не обращать на это внимания. Он достаточно повидал подобных махинаций. Но в последней анонимке Ю По Кьин придумал нечто такое, что превзошел сам себя.

Это касалось побега из тюрьмы Нга Шуэ О, бандита. Нга Шуэ О, отбывший половину семилетнего срока, уже не первый месяц готовил побег, и для начала его друзья на воле подкупили одного из индийских тюремщиков. Тюремщик, получив авансом сотню рупий, написал заявление на отпуск с целью навестить умирающего родственника, и несколько дней надрывался в борделях Мандалая. Время шло, а день побега все откладывался; тюремщик тем временем до того прикипел к борделям, что решил подзаработать еще немного, раскрыв заговор Ю По Кьину. А Ю По Кьин, разумеется, решил повернуть это в свою пользу. Он сказал тюремщику держать язык за зубами, пригрозив разоблачением, а затем, в самую ночь побега, когда уже было поздно принимать какие-то меры, послал очередную анонимку мистеру Макгрегору, предупреждая его о попытке побега. Излишне говорить, что в анонимке указывалось, что побег готовится с попущения управляющего тюрьмой, доктора Верасвами, получившего взятку.

Утром, когда сбежал Нга Шуэ О (к тому времени он был уже далеко, плыл по реке в сампане, который подогнал ему Ю По Кьин), в тюрьме поднялся переполох, тюремщики и полицейские сбились с ног. На этот раз мистера Макгрегора проняло. Кто бы ни написал письмо, он должен был иметь отношение к побегу, и, вероятно, говорил правду о причастности доктора. Это было очень серьезное обвинение. Тюремный суперинтендант, дающий за взятку сбежать преступнику, способен на все. И потому (пожалуй, логическая связь тут хромала, но Макгрегор не заострял на этом внимания) обвинение в подстрекательстве, что в первую очередь и вменялось доктору, показалось ему гораздо более убедительным.

В то же время Ю По Кьин вел атаку и на других европейцев. Флори, который дружил с доктором и был главным гарантом его престижа, удалось отпугнуть довольно легко. С Вестфилдом пришлось повозиться. Вестфилд, как полицейский, немало знал о Ю По Кьине и вполне мог расстроить его планы. Полицейские и судебные – это естественные враги. Но Ю По Кьин знал, как даже это обстоятельство повернуть в свою пользу. Он обвинил доктора (разумеется, анонимно) в сговоре с печально известным негодяем и взяточником, Ю По Кьином. Этого Вестфилду хватило. Что же касалось Эллиса, ему не требовалось никаких анонимок – едва ли кто мог относиться к доктору хуже, чем он.

Одну из своих анонимок Ю По Кьин послал даже миссис Лэкерстин, поскольку знал силу влияния европейских женщин. В письме говорилось, что доктор Верасвами побуждал туземцев похищать и насиловать европейских женщин – подробностей не сообщалось, да их и не требовалось. Ю По Кьин нашел больную мозоль миссис Лэкерстин. Для нее такие слова, как «подстрекательство», «национализм», «мятеж» и «Гомруль»^[86] рисовали в уме только одно, а именно как ее насилуют нескончаемые ряды черных, как сажа, кули с вращающимися белыми глазами. Эта мысль порой не давала заснуть ей ночь напролет. Так что, если кто из европейцев и питал добрые чувства к доктору, они стремительно таяли.

– Так что, видишь, – сказал Ю По Кьин с довольным видом, – видишь, как я его подловил. Он словно подпиленное дерево. Только тронь – и упадет. Пройдет недели три, и я это сделаю.

– Как?

– К этому я и веду. Думаю, пора тебе узнать. Ты в таких делах ни бельмеса не смыслишь, но язык за зубами держать умеешь. Слыхала, под Тонгуа мятеж зреет?

– Слыхала. Дурачье они, деревенские. Что они смогут с дахами да кольями против индийских солдат? Их как зверей перестреляют.

– Само собой. Если поднимут бучу, им пустят кровь. Но это лишь горстка суеверных крестьян. Они верят в эти чертовы бронежилеты, которые им раздают. Презираю такое невежество.

– Бедняги! Почему ты их не остановишь, Ко По Кьин? Нет нужды никого арестовывать. Тебе стоит только показаться там и сказать, что ты знаешь их планы, и они ничего не посмеют.

– Ну, что ж, я мог бы их остановить, конечно, если б захотел. Но не хочу. У меня свои резоны. Видишь ли, Кин Кин, – только, пожалуйста, помалкивай об этом, – это, как бы сказать, мой личный мятеж. Моих рук дело.

– Как?!

Ма Кин уронила сигару. Ее глаза едва не вылезли из орбит. Она была в ужасе.

– Ко По Кьин, – воскликнула она, – что ты такое говоришь? Шутишь, наверно! Ты поднимаешь мятеж – не может такого быть!

– Еще как может. И все пройдет, как по маслу. Этот колдун, которого я привез из Рангуна, башковитый малый. Он по всей Индии выступал фокусником в цирках. Бронежилеты закуплены в магазинах «Уайтэвэй и Лэйдлоу»^[87], по рупии и восемь аннов. Прилично потратился, чтоб ты знала.

– Но, Ко По Кьин! Мятеж! Это же будут бить и стрелять, поубивают всех бедняг! Да в своем ли ты уме? Сам-то не боишься, что застрелят?

Ю По Кьин застыл на месте в изумлении.

– Боже правый, женщина, что ты вбила себе в голову? Ты ведь не думаешь, что я поднимаю мятеж против правительства? Я – государственный чиновник с тридцатилетним стажем! Упаси господи, нет! Я сказал, что устрою мятеж, а не что буду участвовать в нем. Это деревенские дурачки будут своей шкурой рисковать, не я. Никому и мысли не придет, что я в этом как-то замешан, не считая Ба Сейна и еще одного-другого.

– Но ты сказал, что подстрекаешь их к мятежу?

– Конечно. Я обвинил Верасвами в подготовке мятежа против правительства. Что ж, я должен предъявить им мятеж, как иначе?

– Ах, вон оно что. А когда разразится мятеж, ты скажешь, что зачинщик доктор Верасвами. Так, значит?

– Дошло, наконец-то! Я-то думал, последнему дураку будет понятно, что я поднимаю мятеж только затем, чтобы его подавить. Я – как там мистер Макгрегор выражается? – агент провокатёр. Латынь, не по твоим мозгам. Я – агент провокатёр. Сперва я убежу этих дураков в Тонгве поднять мятеж, а затем арестую. Как только они изготовятся к мятежу, я схвачу главарей и всех побросаю в тюрьму. Вот тогда, смею сказать, могут возникнуть беспорядки. Кого-нибудь наверняка убьют, а еще нескольких отправят на Андаманские острова. А я между тем стану главным героем. Не кто иной, как Ю По Кьин, подавит опаснейший мятеж в мгновение ока! Я стану местной знаменитостью.

Ю По Кьин, по праву гордый собой, продолжил мерить шагами комнату, держа руки за спиной и улыбаясь. Ма Кин какое-то время обдумывала услышанное. Наконец она сказала:

– Все равно в толк не возьму, зачем тебе это, Ко По Кьин. К чему все это? И при чем тут доктор Верасвами?

– Ты никогда не поумнеешь, Кин Кин! Разве я сразу тебе не сказал, что Верасвами мне поперек дороги? Этот мятеж – самое то, чтобы избавиться от него. Конечно, мы никогда не докажем, что это он зачинщик, ну и подумаешь? Все европейцы примут как должное, что он как-то в этом замешан. Так они привыкли. С ним будет покончено. А его падение – это мое возвышение. Чем больше я его очерню, тем краше сам предстану. Теперь поняла?

– Поняла-то поняла. Только думаю, низко это, гадко. Удивляюсь, как тебе не стыдно мне рассказывать?

– Вот что, Кин Кин! Давай ты не будешь нести эту чушь?

– Ко По Кьин, почему одни злодейства тешат тебе душу? Почему все, что ты ни сделаешь, должно быть кому-то во вред? Подумай о бедном докторе, которого лишат должности, и о деревенских, которых застрелят или будут бить бамбуком, а то и посадят на всю жизнь. Разве без этого нельзя? Зачем тебе еще деньги, когда ты и так богач?

– Деньги! Кто говорит о деньгах? Когда-нибудь, женщина, ты поймешь, что есть в мире кое-что, кроме денег. Слава, к примеру. Величие. Ты сознаешь, что губернатор Бирмы весьма вероятно приколет мне орден на грудь за мое служение отечеству? Разве такая честь не внушит тебе гордости?

Ма Кин сокрушенно покачала головой:

– Когда ты поймешь, Ко По Кьин, что не вечен? Подумай, что станет с теми, кто жил во зле. Можно ведь, к примеру, и крысой стать, и жабой. А еще есть ад. Помню, лама мне как-то про ад говорил, сам перевел из Палийского канона^[88], сущий кошмар. Он говорил: «Раз в тысячу веков два раскаленных копья сойдутся в сердце твоем, и скажешь ты себе: «Еще тысяча веков мучений моих миновала, а впереди не меньше, чем позади». Не бросает в страх, как подумаешь о таком, Ко По Кьин?

Ю По Кьин рассмеялся и беспечно махнул рукой, подразумевая, что откупится пагодами.

– Ох, смотри, как бы смех твой слезами не обернулся. А сама бы я такой жизни не пожелала.

Она снова раскурила сигару, повернувшись боком к Ю По Кьину в знак неодобрения, пока он продолжал расхаживать туда-сюда по комнате. Когда же он заговорил, тон его стал серьезней, чем прежде, и даже как-то сдержанней.

– Знаешь, Кин Кин, есть еще кое-что за всем этим. Кое-что, чего я никому еще не говорил. Даже Ба Сейн не знает. Но, думаю, тебе я скажу.

– Не хочу больше слушать о твоих злодействах.

– Нет-нет. Ты сейчас спрашивала, зачем я затеял все это. Ты, наверно, думаешь, я решил сжить со света Верасвами просто из неприязни и еще потому, что его отношение к взяткам всем мешает. Дело не только в этом. Есть еще кое-что, куда как важнее, и это касается не только меня, но и тебя.

– Что же это?

– У тебя никогда не возникало желания чего-то высшего, Кин Кин? Никогда досада не брала, что, несмотря на все наши успехи – точнее сказать, мои успехи, – мы почти в том же положении, как и в самом начале? Сейчас я сто́ю, смею сказать, два лакха^[89] рупий, однако взгляни, на что похоже наше жилье! Взгляни на эту комнату! Она же ничем не лучше крестьянской. Я устал есть пальцами, вращаться среди бирманцев – бедного, второсортного народа – и жить, скажем прямо, как жалкий муниципальный служащий. Одних денег мало; мне бы еще хотелось чувствовать, что я достиг какого-то положения. Разве тебе иной раз не хочется жить жизнью чуть более – как это сказать – возвышенной?

– Не знаю, куда нам хотеть больше, чем у нас уже есть. Когда я девочкой была в деревне, я и думать не думала, что буду жить в этаком домище. Глянь на эти английские стулья – я в жизни ни на один не присела, но гляжу на них и уже горжусь, что они мои.

– Тьфу! Зачем ты вообще из своей деревни вылезла, Кин Кин? Тебе бы только языком чесать у колодца, с каменным кувшином на башке. Но у меня честолюбия, слава богу, побольше. И сейчас я тебе открою настоящую причину, зачем я плету козни против Верасвами. Я задумал нечто поистине величавое. Нечто благородное, блистательное! Нечто такое, что есть высочайшая честь для азиата. Теперь понимаешь, о чем я?

– Нет. О чем?

– Ну же! Величайшее достижение моей жизни! Неужели не догадываешься?

– А, поняла! Ты решил купить автомобиль. Только, Ко По Кьин, не рассчитывай, пожалуйста, что я на нем поеду!

Ю По Кьин взметнул руками в возмущении:

– Автомобиль! Базарный твой умишко! Да я бы, коли захотел, мог купить двадцать автомобилей. Только какой от него прок в этаком месте? Нет, это нечто намного грандиознее.

– Что же тогда?

– А вот что. Мне стало известно, что через месяц европейцы собираются принять в свой клуб одного туземца. Они этого не хотят, но подчинятся, когда получат приказ от комиссара. Так-то они бы приняли Верасвами, он же первое официальное лицо среди туземцев. Но теперь я Верасвами очернил. Так что…

– Что?

Ю По Кьин ответил не сразу. Он посмотрел на Ма Кин, и его широкое желтое лицо с широкой челюстью и бессчетными зубами так смягчилось, что обрело почти детские черты. Даже рыжевато-карие глаза чуть увлажнились. И он сказал тихим, почти благоговейным голосом, как бы поражаясь грандиозности этих слов:

– Разве не видишь, женщина? Не видишь, что если Верасвами лишится уважения, в клуб примут не кого иного, как меня?

Эффект был поистине колоссален. Больше у Ма Кин аргументов не осталось. Величие замысла Ю По Кьина лишило ее дара речи.

И немудрено, ведь достижения всей жизни Ю По Кьина были ничто по сравнению с этим. Это подлинный триумф (а в Чаутаде и подавно), чтобы служащий низшего ранга пробился в европейский клуб. Европейский клуб, этот далекий, таинственный храм, святая святых, попасть куда труднее, чем достичь нирваны! По Кьин, голодранец из мандалайских трущоб, вороватый клерк и мелкий чиновник, войдет в это святилище, станет звать европейцев «старина», пить виски с содовой и гонять белые шары по зеленому столу! Ма Кин, деревенская баба, увидевшая свет в щелястой бамбуковой хижине, крытой пальмовыми ветвями, будет восседать на высоком стуле, затянув ноги в шелковые чулки и туфли на высоком каблуке (да, она ведь будет ходить в туфлях по клубу!) и разговаривать с английскими леди на индийском языке о пеленках-распашонках! От таких перспектив кто угодно потерял бы голову.

Ма Кин долго сидела молча, приоткрыв рот, и думала о европейском клубе и обо всем его великолепии. Впервые за всю свою жизнь она погрузилась в интриги мужа без осуждения. Пожалуй, Ю По Кьин мог гордиться свершением посерьезней, чем штурм клуба, – он сумел заронить зерно честолюбия в мягкое сердце Ма Кин.

13

Когда Флори вошел в ворота больницы, четверо оборванных метельщиков выносили труп какого-то кули, завернутый в дерюгу, чтобы закопать в джунглях на глубине фута. Флори прошел по твердой, как камень, земле между больничными корпусами. На широких верандах, заставленных рядами коек без простыней, молча и неподвижно лежали люди с серыми лицами. Там и сям дремали или грызли блох лохматые дворняги, про которых говорили, что им скармливают ампутированные конечности. Над больницей витал дух небрежения и разложения. Доктор Верасвами всеми силами старался поддерживать чистоту, но против него была пыль, перебои в водоснабжении и халатность метельщиков и полуграмотных младших хирургов.

Флори сказали, что доктор в амбулаторном отделении. Это была комната с оштукатуренными стенами, в которой имелись только стол, два стула и пыльный портрет королевы Виктории, довольно скверный. От стола тянулась очередь бирманских крестьян с узловатыми мышцами под грубой одеждой. Доктор сидел без пиджака и очень потел.

При виде Флори он вскочил на ноги с радостным возгласом и, поспешив к нему в своей обычной суетливой манере, усадил на свободный стул и достал из ящика стола жестянку с сигаретами.

– Какой чудесный висит, мистер Флори! Пожалуйста, чувствуйте себя с комфортом… конечно, если в таком месте можно быть комфорту, ха-ха! После, у меня дома, мы будем говорить с пивом и прочими благами цивилисации. Будьте добры исфинить меня, пока я обслуживаю простолюдинов.

Флори присел и немедленно взмок горячим потом, пропитавшим рубашку. В комнате было удушающе жарко. Крестьяне из всех пор потели чесноком. Они подходили по очереди к столу, и доктор поднимался со стула, тыкал пациента в спину, прикладывал к груди свое черное ухо, бегло спрашивал что-то на грубом бирманском, затем садился за стол и царапал рецепт. Пациенты с рецептами шли через двор к аптекарю, а тот давал им пузырьки с подкрашенной водой. Основной доход аптекарь получал, приторговывая лекарственными препаратами, поскольку зарплата его составляла всего двадцать пять рупий в месяц. Впрочем, доктор этого не знал.

Редко в какое утро у доктора находилось время лично осмотреть больных, поэтому он, как правило, препоручал их одному из младших хирургов, чьи методы диагностики были просты. Они спрашивали у пациентов: «Где болит? Голова, спина, живот»? И, услышав ответ, давали им один из трех рецептов, заранее разложенных по стопкам. Пациентам такой метод нравился несравненно больше докторского. Доктор желал знать, страдал ли кто венерическими болезнями (беспардонный и бессмысленный вопрос), а то и наводил страху, предлагая операцию. «Пузорезку», как говорили крестьяне. Большинство из них предпочли бы десять раз умереть, нежели чем согласиться на «пузорезку».

Отпустив последнего пациента, доктор опустился на стул, обмахивая лицо бланками рецептов.

– Ах, эта жара! Бывают утра, когда я думаю, что никогда не выведу из носа сапах чеснока! Поражаюсь, как он пропитывает всю их кровь. Вы не садыхаетесь, мистер Флори? У вас, англичан, чувство обоняния едва ли не слишком расфито. Каким мучениям все вы должны подвергаться на нашем грясном востоке!

– Оставь свой нос всяк, сюда входящий, а? Могли бы написать это над Суэцким каналом. У вас, похоже, занятое утро?

– Как обычно. Ох же, друг мой, как бесотрадна работа врача в этой стране! Эти крестьяне – грясные, невежественные дикари! Даже убедить их прийти в больницу – все, что мы можем, а они лучше умрут от гангрены или будут десять лет таскать опухоль расмером с дыню, чем лягут под нож. А что са лечение дают им их, с посфоления скасать, снахари! Травы, собранные в новолуние, усы тигра, рог носорога, моча, менструальная кровь! Как могут люди пить такое? Отфратительно.

– Зато весьма живописно. Вам следует составить бирманскую фармакопею, доктор. Получится не хуже травника Калпепера^[90].

– Сущие варвары, сущие варвары, – сказал доктор, облачаясь в белый халат. – Вернемся ко мне домой? Там есть пиво и, полагаю, остался кусочек-другой льда. У меня операция в десять – ущемленная грыжа – очень срочная. До тех пор я свободен.

– Да. Между прочим, я хотел с вами кое о чем поговорить.

Они прошли через двор к дому доктора и поднялись к нему на веранду. Доктор проверил ледник и, увидев вместо льда тепловатую водицу, открыл бутылку пива и раздраженно велел слугам поставить еще несколько бутылок в подвесную люльку из мокрой соломы. Флори стоял, глядя через перила веранды, не снимая шляпы. Дело в том, что он пришел извиниться. Он избегал доктора почти две недели – с того самого дня, когда подписал в клубе оскорбительную записку. И потому чувствовал себя обязанным извиниться. Ю По Кьин отлично разбирался в людях, однако допустил промашку, решив, что двух анонимных писем будет достаточно, чтобы всерьез отвадить Флори от его друга.

– Слушайте, доктор, вы знаете, что я хотел вам сказать?

– Я? Нет.

– Да, знаете. Насчет пакостного выпада против вас, что я позволил себе на той неделе. Когда Эллис повесил записку на доску в клубе и я подписал ее. Вы, должно быть, слышали об этом. Я хочу попытаться объяснить…

– Нет-нет, друг мой, нет-нет! – доктор впал в такое смятение, что подбежал через веранду к Флори и схватил за руку. – Вам не надо объяснять! Пожалуйста, не вспоминайте! Я прекрасно понимаю… ну, совершенно прекрасно.

– Нет, не понимаете. Не можете понять. Вы просто не сознаете, что за давление испытывает человек, идущий на такое. Ничто не вынуждало меня подписать это. Ничего бы не случилось, откажись я. Нет закона, требующего от нас пакостить азиатам – совсем наоборот. Но… никто просто не смеет проявить к азиату лояльность, если она означает разлад с остальными. Так не делают. Если бы я уперся и не подписал записку, я бы впал в немилость в клубе на неделю-другую. Так что я поддался, как обычно.

– Пожалуйста, мистер Флори, пожалуйста! В самом деле, вы доставите мне неудобство, если вы не прекратите. Как будто я не в силах всячески войти в ваше положение!

– Наш девиз, как знаете: «В Индии поступай, как англичане».

– Конечно, конечно. И дефис благороднейший. «Держаться вместе», как вы говорите. Это секрет вашего превосходства над нас, асиатами.

– Что ж, пользы немного, если я скажу, что сожалею. Но для чего я пришел к вам, это чтобы сказать, что такого не повторится. Вообще-то…

– Ну, ну, мистер Флори, я буду вам приснателен, если вы оставите этот предмет. Что было, то было, забудем. Пожалуйста, сапивайте пиво, пока не погрелось, как чай. К тому же я хочу вам кое-что сказать. Вы еще не спросили, что у меня нового.

– Ах, да, что нового. Так что же у вас нового? Как идут дела последнее время? Как там мамаша Британника? По-прежнему в упадке?

– Аха, очень слаба, очень слаба! Но не так слаба, как я. Я, друг мой, в патовом положении.

– Как? Снова Ю По Кьин? Все еще клевещет на вас?

– Если бы клевещет! На этот раз он… ну, прямо скасать, осатанел. Друг мой, вы слышали об этом мятеже, который, вроде как, вот-вот расрасится в наших краях?

– Слышал много разговоров. Вестфилд ожидает бойни, но, насколько я в курсе, он не нашел никаких мятежников. Только обычных деревенских уклонистов, не желающих платить налоги.

– Ах, да. Дурачье несчастное! Вы снаете расмер налога, который почти никто не хочет платить? Пять рупий! Они устанут и саплатят не сегодня-сафтра. Эта беда у нас каждый год. Что же до мятежа – так насыфаемого мятежа, мистер Флори, – хочу, чтобы вы снали, что там есть нечто большее, чем кажется на первый фскляд.

– Да? И что же?

К удивлению Флори, доктор так отчаянно всплеснул руками, что выплеснул большую часть пива. Поставив бокал на перила веранды, он выпалил:

– Это снова Ю По Кьин! Этот невырасимый мерсавец! Этот крокодил, лишенный природного чувства! Этот… этот…

– Продолжайте. «Этот мерзкий желоб нечистот, этот распухший мешок водянок, этот кованый сундук пакостей…» Продолжайте. Что он задумал на этот раз?

– Слодейство беспримерное…

И доктор обрисовал ему план раздувания мятежа, почти как Ю По Кьин обрисовал его Ма Кин. Единственное, чего он не знал, это намерения Ю По Кьина самому добиться принятия в европейский клуб. Неверно было бы сказать, что доктор покраснел, но лицо его заметно потемнело от злобы. Флори стоял, как громом пораженный.

– Хитрющий старый черт! Кто бы мог подумать про него такое? Но как вы умудрились разузнать все это?

– А, у меня еще осталось несколько друсей. Но теперь, видите ли, друг мой, какую пагубу он мне готовит? Он уже опорочил меня слева направо. Когда этот абсурдный мятеж расрасится, он сделает все, что в его силах, чтобы свясать с ним мое имя. А я вам говорю, что малейшее подосрение моей лояльности может погубить меня, погубить! Если только слух пройдет, что я хотя бы симпатисировал этому мятежу, я конченый человек.

– Но, черт возьми, это же смешно! Ведь можете же вы как-то защитить себя?

– Как я могу защитить себя, когда я ничего не могу доказать? Я снаю, что все это неправда, но какая в том польса? Если я потребую публичное расследование, на каждого моего свидетеля Ю По Кьин найдет пятьдесят. Вы не соснаете влияния этого человека на местных. Никто не смеет говорить против него.

– Но зачем вам что-то доказывать? Почему не пойти к старику Макгрегору и не рассказать ему об этом? Он, по-своему, очень объективный малый. Он бы вас выслушал.

– Тщетно, тщетно. У вас не расум интригана, мистер Флори. Qui s’excuse s’accuse^[91], не так ли? Мало проку кричать про саговор против одного.

– Так что же вы собираетесь делать?

– Я ничего не могу делать. Я просто должен ждать и надеяться, что мой престиж сохранит меня. В таких делах, где на кону репутация тусемного служащего, ни к чему докасательства, свидетельства. Все сависит от того, каков твой статус у европейцев. Если мой статус хорош, против меня не поверят; если плох, поверят. Престиж – это все.

Ненадолго между ними повисла тишина. Флори достаточно хорошо понимал, что «престиж – это все». Он не раз наблюдал такие туманные конфликты, в которых подозрение важнее доказательства, а репутация важнее тысячи свидетелей. На ум ему пришла мысль, неудобная, неуютная мысль, которая не могла прийти три недели назад. Это был один из тех моментов, когда человек ясно видит, в чем его долг, и, пусть бы даже весь мир пытался отвратить его от этого, чувствует уверенность, что исполнит его.

– Предположим, к примеру, – сказал он, – вас бы приняли в клуб. Помогло бы это вашему престижу?

– Если бы меня приняли в клуб! О, воистину, да! Клуб! Это крепость неприступная. Окажись там, и никто не станет слушать эти басни обо мне, как не станет слушать о вас или мистере Макгрегоре или любом другом европейском джентльмене. Но какая у меня надежда, что они меня примут после того, как их умы были отравлены против меня?

– Что ж, смотрите, доктор, что я вам скажу. Я выдвину вашу кандидатуру на следующем общем собрании. Я знаю, этот вопрос будет подниматься, и если кто-нибудь предложит кандидата, смею сказать, никто, кроме Эллиса, возражать не станет. А тем временем…

– Ах, друг мой, дорогой мой друг! – доктор чуть не задохнулся от избытка чувств и схватил Флори за руку. – Ах, друг мой, это так благородно! Поистине благородно! Но это слишком. Я боюсь, вы снова получите неприятности с вашими европейскими друсьями. Мистер Эллис, к примеру… вытерпит ли он, если вы предложите меня?

– Ой, ну его. Но вы должны понимать, что я не могу обещать, что вас примут. Это зависит от того, что скажет Макгрегор и в каком настроении будут остальные. Может, ничего и не получится.

Доктор все еще держал обеими руками, пухлыми и влажными, руку Флори. Глаза его увлажнились и сверкнули из-под очков на Флори, точно прозрачные глаза собаки.

– Ах, друг мой! Если бы только меня приняли! Какой конец всем моим бедам! Но, друг мой, как я уже скасал, не будьте слишком рьяны в этом деле. Берегитесь Ю По Кьина! Он теперь сачислил вас в свои враги. И даже для вас его вражда может быть опасна.

– О господи, меня он не тронет. Он пока ничего такого не сделал – лишь несколько глупых анонимок.

– Я бы не был так уверен. Он снает тонкие способы ударить. И он несомненно перевернет небо и семлю, лишь бы меня не приняли в клуб. Если у вас есть слабое место, берегите его, друг мой. Он его выяснит. Он всегда бьет в самое слабое место.

– Как крокодил, – подсказал Флори.

– Как крокодил, – согласился доктор мрачно. – Ах, но, друг мой, как мне отрадно, если я стану членом вашего европейского клуба! Какая честь быть рядом с европейскими джентльменами! Но есть еще одно дело, мистер Флори, которого я пока не касался. Просто – я надеюсь, это совершенно ясно – я не намерен никак испольсофать клуб. Членство – это все, чего я жажду. Даже если бы меня приняли, я, конечно, никогда бы не подумал приходить в клуб.

– Не приходить в клуб?

– Нет-нет! Боже упаси, чтобы я навясывал свое общество европейским джентльменам! Я только буду платить фсносы. Это для меня достаточно высокая привилегия. Я верю, вы это понимаете?

– Прекрасно, доктор, прекрасно.

Флори не мог сдержать смех, поднимаясь на холм. Теперь уж он точно предложит кандидатуру доктора. И какая буча поднимется, когда другие это услышат – ох, черт возьми, какая буча! Но, как ни поразительно, при мысли об этом он только смеялся. То, что месяц назад приводило его в смятение, теперь вызывало почти восторг.

Почему? И почему вообще он дал такое обещание? Это была мелочь, никакого серьезного риска – ничего героического, – и все же это было непохоже на него. Почему после стольких лет – осмотрительных, пакка-сахибских лет – он так внезапно нарушал все правила?

Он знал почему. Потому что Элизабет вошла в его жизнь – она так изменила ее и обновила, словно бы и не было всех этих лет, полных грязи и убожества. Ее присутствие изменило весь строй его мыслей. С ней он снова стал дышать воздухом Англии – родной Англии, где мысль свободна, и человек не обречен навечно танцевать под дудку пакка-сахибства в назидание низшим расам.

«Где жизнь, что прежде я живал?»^[92] – подумал он.

Само существование Элизабет делало возможным для него, даже естественным поступать порядочно.

«Где жизнь, что прежде я живал?» – снова подумал он, входя в свои ворота.

Он был счастлив, счастлив. Ибо постиг, что правы верующие, говоря, что есть спасение и жизнь может начаться заново. Он шел по дорожке, и ему казалось, что его дом, цветы и слуги, и вся его жизнь, так недавно погруженная в уныние и тоску по родине, каким-то образом обновилась, наполнилась смыслом и красотой неиссякаемой. Какой замечательной может быть жизнь, если только тебе есть с кем разделить ее! Как, оказывается, можно любить эту страну, если ты не один! На дорожке показался Нерон, не побоявшийся выйти на солнце ради рисовых зерен, просыпанных мали, который задавал корм козам. К нему метнулась Фло, шумно дыша, и Нерон взмыл в воздух и уселся Флори на плечо. Флори вошел в дом, держа в руках красного петушка и поглаживая его шелковистую шею и спину с гладкими ромбовидными перьями.