Текст книги "1984. Дни в Бирме"

Автор книги: Джордж Оруэлл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 55 страниц)

Сзади послышался слабый шорох, и все вздрогнули. Из-за кустов возник невесть откуда взявшийся полуголый юнец с луком. Он взглянул на загонщика, покачал головой и указал вдоль дорожки. Последовал обмен знаками между туземцами, и загонщик, похоже, признал правоту лучника. Ничего не говоря, все четверо проделали сорок ярдов по дорожке и, обогнув поворот, снова присели. В тот же миг с расстояния в пару сотен ярдов раздались душераздирающие вопли, перемежаемые лаем Фло.

Элизабет почувствовала на плече руку загонщика и пригнулась. Все четверо притаились за колючим кустом – европейцы спереди, а бирманцы сзади. Издалека доносился такой жуткий гвалт и треск дахов по деревьям, что казалось, там намного больше шести человек. Загонщики вовсю старались лишить леопарда желания броситься на них. Элизабет заметила больших, бледно-желтых муравьев, слаженно, как солдаты, ползавших по шипам куста. Один муравей упал ей на руку и пополз по предплечью. Она не смела шевельнуться, чтобы смахнуть его, и молча молилась: «Боже, пожалуйста, пусть придет леопард! О боже, пожалуйста, пусть придет леопард!»

Вдруг раздался шумный шорох. Элизабет вскинула ружье, но Флори резко покачал головой и опустил ствол. Через дорожку перебежала, взмахивая крыльями, дикая курица.

Вопли загонщиков как будто не приближались, и окружающая тишина действовала на нервы. Муравей больно укусил Элизабет за руку и упал на землю. Ее стало одолевать ужасное отчаяние: леопард не придет, он куда-то ускользнул, они его упустили. Она уже почти жалела, что они вообще услышали о леопарде – так жгла ее досада. Затем загонщик ущипнул ее за локоть. Он подался вперед, так что его гладкая, тускло-желтая щека оказалась в нескольких дюймах от лица Элизабет; она почувствовала запах кокосового масла от его волос. Его обветренные губы сложились словно для свиста – он услышал чье-то приближение. Вскоре и Флори с Элизабет услышали легчайший шорох, словно некое воздушное создание скользило по джунглям, едва касаясь земли. В следующий миг из-за кустов, ярдах в пятнадцати впереди, показался леопард.

Встав на дорожку передними лапами, он застыл. Все увидели его низко свешенную голову с пригнутыми ушами, пару клыков и мощную холку. В тени он казался не желтым, а серым. Он внимательно вслушивался. Элизабет увидела, как Флори вскочил на ноги, вскинул ружье и выстрелил. Зверя отбросило в кусты.

– Смотрите! – воскликнул Флори. – Он еще живой!

Он выстрелил снова, и пуля чавкнула, войдя в плоть. Леопард шумно втянул воздух. Флори открыл ружье и стал искать в кармане патрон, затем высыпал все патроны на землю и опустился на колени, шурудя их.

– Разрази меня гром! – воскликнул он. – Ни одной дроби. Куда, к чертям, я их девал?

Леопард между тем не лежал на месте. Он метался в кустах, как большой раненый ящер, издавая хриплые, влажные стоны, внушавшие жалость. Было похоже, что он приближается. Все патроны, что нашел Флори, имели маркировку 6 или 8. Крупнокалиберные остались в сумке Ко Слы. Хруст веток и хрипы раздавались уже в пяти ярдах, но непроглядные джунгли скрывали леопарда. Оба бирманца закричали:

– Стреляй! Стреляй! Стреляй!

Их крики стремительно удалялись – они припустили к ближайшим деревьям. Снова захрустели ветки, и задрожал куст перед Элизабет.

– Боже правый, он совсем рядом! – сказал Флори. – Мы должны отпугнуть его. Давайте стрелять по звуку.

Элизабет подняла ружье. Колени у нее тряслись как кастаньеты, но рука была тверда, как камень. Она быстро выстрелила раз, другой. Хруст веток стих. Леопард стал уползать, раненый, но все еще проворный и по-прежнему невидимый.

– Отлично! – сказал Флори. – Вы его напугали.

– Но он уходит! Уходит! – воскликнула Элизабет, приплясывая в нетерпении.

Она потянулась за ним, но Флори вскочил на ноги и остановил ее.

– Не бойтесь! Оставайтесь здесь. Ждите!

Он засунул в ружье два мелкокалиберных патрона и побежал на звук уползавшего леопарда. Какое-то время Элизабет не видела ни леопарда, ни Флори, затем они оба возникли на прогалине в тридцати ярдах. Леопард извивался на брюхе, хрипло дыша. Флори навел ружье с четырех ярдов и выстрелил. Леопард подскочил, как диванная подушка, перекатился, подтянул лапы и замер. Флори тронул его стволом. Зверь не шевелился.

– Порядок, ему конец, – сказал он. – Идите, посмотрите.

Два бирманца спрыгнули с дерева и пошли с Элизабет туда, где стоял Флори. Леопард – это был самец – лежал, свернувшись в комок, закрывая голову лапами. Он выглядел гораздо меньше, чем живьем; вид у него был довольно жалкий, как у дохлого котенка. У Элизабет все еще дрожали колени. Они с Флори смотрели на леопарда, стоя бок о бок, но на этот раз не взялись за руки.

Почти сразу показались Ко Сла с остальными, радостно гомоня. Фло бегло обнюхала леопарда, затем поджала хвост и отбежала, завывая, на полсотни ярдов. Больше она к нему не приближалась. Все стали глазеть на леопарда, усевшись на корточки. Они поглаживали его прекрасный белый живот, мягкий, как у кролика, и сжимали широкие лапы, выдвигая когти, и оттягивали черные губы, чтобы изучить клыки. Вскоре двое загонщиков срезали высокий бамбук и подвесили леопарда за лапы, так что длинный хвост свободно болтался, и направились гордым шагом назад в деревню. О продолжении охоты никто и думать не хотел, хотя было еще светло. Все они, включая европейцев, были слишком взбудоражены и хотели поскорей вернуться домой и начать хвалиться.

Флори с Элизабет шли через жнивье рука об руку. Остальные шли в тридцати ярдах впереди, с ружьями и леопардом, а Фло плелась за ними на значительном расстоянии. Солнце садилось за Иравади. Свет ровно ложился на поле, золотя колоски и гладя лица мягкими желтыми лучами. Элизабет почти касалась Флори плечом. Пот, пропитавший их рубашки, успел высохнуть. Лишь изредка они перекидывались словом-другим. Они были счастливы тем безудержным счастьем, что наступает после изнурительного и успешного дела, и ничто в жизни – никакая отрада тела или разума – не может с этим сравниться.

– Шкура леопарда ваша, – сказал Флори на подходе к деревне.

– О, но ведь это вы его застрелили!

– Не важно, вы ее больше заслуживаете. Ну и ну, хотел бы я знать, сколько женщин в этой стране смогли бы держаться, как вы! Я так и вижу, как они визжат и падают в обморок. Шкуру я отнесу на выделку в тюрьму в Чаутаде. Там один заключенный умеет делать шкуры мягкими, как бархат. Он отбывает семилетний срок, так что успел поднатореть.

– Что ж, буду ужасно признательна.

Больше они ни о чем не говорили. Позже, когда они смоют пот и грязь, поедят и отдохнут, они снова встретятся в клубе. Они не договаривались об этом, но оба понимали, что они там увидятся. И так же они понимали, что Флори сделает Элизабет предложение, хотя и об этом не было сказано ни слова.

В деревне Флори заплатил каждому загонщику по восемь аннов, проследил за свежеванием леопарда и дал старосте бутылку пива и двух плодоядных голубей. Шкуру и череп упаковали и убрали в одно из двух каноэ. Все усы украли местные, как бы Ко Сла ни следил за ними. А тушу взяла молодежь, намереваясь съесть сердце и прочие органы, чтобы стать сильными и быстрыми, как леопард.

15

Придя в клуб, Флори нашел Лэкерстинов в необычайно мрачном настроении. Миссис Лэкерстин сидела, как обычно, на самом почетном месте, под опахалом, и читала «Цивильный лист»^[93], этакий бирманский «Дебретт»^[94]. Она дулась на мужа, который испытывал ее терпение, заказав с порога «большой тычок» и усевшись читать «Мир спорта». Элизабет сидела одна в душной библиотеке, листая старый номер «Блэквуда».

Расставшись с Флори, она пережила пренеприятное приключение. Она едва вышла из ванной и не успела толком одеться к ужину, как к ней в комнату нагрянул дядя – ему якобы не терпелось послушать об охоте – и принялся пощипывать ей ногу в самой недвусмысленной манере. Элизабет была в ужасе. Впервые в жизни ей пришлось признать, что есть мужчины, вожделеющие своих племянниц. Век живи, век учись. Мистер Лэкерстин попытался перевести все в шутку, но он был слишком пьян и слишком неуклюж, чтобы преуспеть в своем начинании. К счастью, его супруга не могла их слышать, иначе было бы не избежать первостатейного скандала.

После этого ужин не доставил Элизабет удовольствия. Мистер Лэкерстин был не в духе. Что за женские штучки – напускать на себя такой вид и портить другим настроение! Элизабет была достаточно хорошенькой, чтобы напомнить дяде иллюстрации из La Vie Parisienne, и – черт возьми! – разве она не находилась на его содержании? Ужасная досада. Но Элизабет оказалась в непростой ситуации. У нее не было ни гроша за душой, и дом дяди стал ее единственным домом. Она проделала восемь тысяч миль, чтобы осесть здесь. Ужасно подумать, что всего по прошествии двух недель этот дом перестал быть ей домом.

Это помогло ей определиться с одним вопросом: если Флори попросит ее руки (а он попросит, в этом она почти не сомневалась), она скажет «да». В другое время она могла бы решить иначе. Но в тот день, под воздействием чудесного, волнительного, так или иначе, «прелестного» приключения, она почти полюбила Флори; настолько, насколько вообще была в состоянии испытывать к нему такое чувство. Но даже после этого ее сомнения на его счет могли бы вернуться. Ведь Флори имел немало недостатков: его возраст, его пятно, его вычурная, сумбурная манера изъясняться – ох уж эти «высоколобые» разговоры, заумные и в то же время муторные. Бывали дни, когда он откровенно ей не нравился. Но теперь поведение дяди заставило ее взглянуть на Флори новыми глазами. Ей во что бы то ни стало нужно было выбраться из дядиного дома, и как можно скорее. Да, она, вне всякого сомнения, выйдет за Флори, если он попросит ее руки!

Как только он вошел в библиотеку, он прочитал ответ на лице Элизабет. Она держалась мягче, душевней, чем обычно. На ней было то самое сиреневое платье, что и в первый день их знакомства, и это вселило в него мужество. Знакомое платье словно наделило ее особенной близостью, лишив той отстраненной элегантности, что иногда его смущала.

Он взял журнал, который она перед этим читала, и сделал какое-то замечание; они заговорили обо всякой ерунде, невольно следуя сложившемуся обычаю. Странное дело, но дурацкие привычки остаются с человеком даже в самые неподходящие моменты. Однако не прекращая болтовню, они незаметно для себя оказались у двери и, выйдя из клуба, направились к большой плюмерии у теннисного корта. Было полнолуние. Луна, сиявшая, точно раскаленная монета, так что больно было смотреть, стремительно восходила в дымчато-синем небе, перемежаемая редкими кремовыми облачками. Звезды попрятались. Кусты кротона, днем походившие на желтушную гардению, в лунном свете превратились в фантастические черно-белые украшения, словно вырезанные из дерева. Вдоль забора по дороге шли двое дравидских кули в белых робах, таинственно поблескивавших. Аромат плюмерии реял в теплом воздухе, напоминая приторные духи из торгового автомата.

– Взгляните на луну, только взгляните! – сказал Флори. – Она же как белое солнце. Ярче английского зимнего дня.

Элизабет подняла взгляд на ветви плюмерии, обращенные луной в серебряные стрелы. Все вокруг было покрыто плотным слоем света – казалось, его можно почувствовать на ощупь, – и земля, и грубая кора деревьев поблескивали, словно посыпанные сахаром, и каждый лист был припорошен светом, точно снегом. Даже Элизабет, равнодушная к таким вещам, была поражена.

– Какое чудо! Дома такой луны никогда не увидишь. Она такая… такая…

Не в силах подобрать никакого эпитета, кроме как «яркая», Элизабет смолкла. Она нередко оставляла предложения недосказанными, словно Роза Дартл^[95], хотя и по иной причине.

– Да, старая луна в этой стране лучше всего. Но как воняет это дерево, не правда ли? Экая пакость тропическая! Ненавижу, когда дерево цветет круглый год, а вы?

Он говорил довольно отвлеченно, выжидая, пока кули скроются из виду. После этого он обхватил Элизабет одной рукой за плечи и, убедившись, что она не возражает, повернул и привлек к себе. Ее голова легла ему на грудь, и он почувствовал губами ее короткие волосы. Взяв ее за подбородок, он поднял ее лицо к себе. Она была без очков.

– Не против?

– Нет.

– В смысле, вы не против моего… этой моей штуки? – он чуть повел головой для ясности.

Он не мог поцеловать ее, не спросив сперва об этом.

– Нет-нет. Конечно, нет.

Как только губы их слились, он почувствовал, как ее голые руки легко обвили его шею. Они простояли, прижавшись друг к другу, под гладким стволом плюмерии – тело к телу, губы к губам – не меньше минуты. Дурманящий запах дерева смешивался с запахом волос Элизабет. И этот запах вызывал у Флори ощущение подвоха, оторванности от Элизабет, хотя она была в его объятиях. Все, что это чужеродное дерево символизировало для него – его изгнанничество, все эти скрытные, попусту растраченные годы, – разделяло их непреодолимой пропастью. Как он мог надеяться ей объяснить, чего он от нее хотел? Отстранившись от нее, он взял ее за плечи и мягко прижал к дереву, глядя на ее лицо, он видел его предельно ясно, хотя луна была у нее за спиной.

– Нет смысла пытаться сказать, что вы значите для меня, – сказал он. – «Что вы значите для меня!» Какая затертая фраза! Вы не знаете, не можете знать, как сильно я люблю вас. Но я должен попытаться вам сказать. Я столько всего должен вам сказать. Не лучше нам вернуться в клуб? Они могут выйти нас искать. Мы можем поговорить на веранде.

– У меня волосы очень растрепались? – сказала она.

– Они прекрасны.

– Но они растрепались? Пригладь их мне, пожалуйста, ладно?

Она склонила к нему голову, и он пригладил ее короткие, прохладные пряди. Сам этот наклон вызвал в нем чувство такой интимности, гораздо большей, чем поцелуй, словно бы он уже стал ее мужем. Он должен жениться на ней, это решено! Только женитьба могла спасти его. Сейчас он попросит ее руки. Они медленно прошли через хлопковые кусты – его рука у нее на плечах – и вернулись к клубу.

– Мы можем поговорить на веранде, – повторил он. – Почему-то мы никогда по-настоящему не разговариваем, мы с тобой. Боже мой, как же мне хотелось все эти годы найти кого-то, с кем можно разговаривать! Как бы я мог разговаривать с тобой – нескончаемо, нескончаемо! Занудство какое-то. Боюсь, тебе это кажется занудством. Я должен попросить тебя потерпеть еще немного.

При слове «занудство» она издала возглас возражения.

– Нет, я знаю, занудство. Нас, англоиндийцев, все считают занудами. И это правда. Никуда от этого не деться. Понимаешь, в нас сидит – как это сказать? – такой демон, побуждающий все время говорить. Мы живем под вечным гнетом воспоминаний, и нам очень хочется разделить его с кем-то, но почему-то не получается. Такую цену мы платим за жизнь в этой стране.

Они могли не опасаться, что им кто-нибудь помешает на боковой веранде, поскольку ни одна дверь туда не выходила. Элизабет уселась на плетеный столик, но Флори ходил туда-сюда, убрав руки в карманы куртки, то выходя на лунный свет, проникавший под восточный карниз веранды, то уходя в тень.

– Я сейчас сказал, что люблю тебя. Люблю! Это слово потеряло всякое значение. Но дай мне объяснить. Сегодня, когда ты была на охоте со мной, я подумал, боже мой! Наконец-то кто-то может разделить со мной жизнь, но именно что разделить, именно что прожить ее со мной… Понимаешь?

Он собирался попросить ее руки – в самом деле, он намеревался сделать это, не откладывая. Но он еще не высказал все, что хотел, и вот, поддавшись этому эгоистичному порыву, он говорил и говорил. И ничего не мог с собой поделать. Было так важно, чтобы она поняла кое-что о том, что представляла собой его жизнь в этой стране; чтобы она постигла природу одиночества, от которого он хотел избавиться с ее помощью. И объяснить это было чертовски трудно. Что за чертовщина – мучиться от боли, которой нет названия. Блаженны те, кто поражен известными недугами! Блаженны бедные, больные, несчастные в любви, ибо с ними хотя бы все ясно, и люди будут выслушивать их жалобы с сочувствием. Но кто поймет боль изгнанника, не испытав ее сам? Элизабет смотрела, как Флори ходил туда-сюда, то выходя на лунный свет, окрашивавший его шелковую куртку серебром, то уходя в тень. У нее все еще колотилось сердце после поцелуя, однако она никак не могла взять в толк, о чем он говорил. Он собирался попросить ее руки? Чего же он так тянет! Смутная догадка подсказала ей, что он говорил что-то об одиночестве. Ну, разумеется! Он говорил об одиночестве, с которым ей придется мириться в джунглях, когда они поженятся. Ему не стоило переживать об этом. Пожалуй, в джунглях иной раз не избежать чувства одиночества? За многие мили от всякого общества, ни кино тебе, ни танцев, и не с кем поговорить, кроме друг друга, и по вечерам нечем заняться, кроме как читать – тоже приличная скука. Но можно ведь достать граммофон. А уж если эти новые радиоприемники поступят в Бирму, будет совсем другое дело! Она собиралась сказать об этом, когда он добавил:

– Я совершенно ясно выражаюсь? У тебя сложилась картина жизни, какой мы живем здесь? Вся эта чуждость, уединенность, меланхоличность! Чужие деревья, чужие цветы, чужие пейзажи, чужие лица. Здесь словно другая планета. Но, видишь ли – и я хочу, чтобы ты как раз это поняла, – видишь ли, жить на другой планете может быть не так уж плохо, это даже может стать интереснейшим делом, если рядом есть хоть один человек, с кем можно разделить все это. Такой человек, который сможет увидеть это глазами, чем-то похожими на твои собственные. Эта страна была для меня таким уединенным адом – как и для большинства из нас, – и все же, говорю тебе, она может быть раем, если ты не один. Это все похоже на полную бессмыслицу?

Остановившись перед столиком, на котором сидела Элизабет, он взял ее за руку. В полутьме ее лицо виделось ему бледным овалом, вроде цветка, но по руке ее он понял, что она не поняла ни слова из всего, что он сказал. Да и как он мог рассчитывать на это? Его речь была такой сумбурной и бессвязной! Сейчас он прямо скажет: «Ты выйдешь за меня?» Разве им не хватит жизни наговориться? Он взял ее за вторую руку и бережно поставил на ноги.

– Прости, что я наговорил всю эту ахинею.

– Все в порядке, – пробормотала она, ожидая, что он сейчас поцелует ее.

– Нет, это же ахинея. Что-то можно выразить в словах, а что-то – нет. К тому же это свинство – то и дело жаловаться на жизнь. Но я пытался подготовить тебя кое к чему. Слушай, я вот что хотел сказать. Ты…

– Эли-за-бет! – прокричала из клуба миссис Лэкерстин своим высоким, жалобным голосом. – Элизабет? Где ты, Элизабет?

Миссис Лэкерстин уже была у двери и должна была вот-вот выйти на веранду. Флори привлек к себе Элизабет. Они поспешно поцеловались. Отстранившись от нее, он продолжал держать ее за руки.

– Скорей, – сказал он, – есть еще время. Ответь мне. Ты согласна…

Но ему не суждено было закончить предложение. Какая-то немыслимая сила лишила его устойчивости – пол под ним заходил ходуном, словно палуба корабля, – Флори зашатался, потерял равновесие и упал, ударившись рукой. Затем его стало подбрасывать с боку на бок, словно дом с верандой оказался на спине огромного буйного зверя. Внезапно пол прекратил свою пляску, и Флори сел, отделавшись легким испугом. Он заметил, что Элизабет растянулась рядом с ним, а из клуба раздаются крики. За воротами, в свете луны, неслись двое бирманцев с растрепанными волосами и кричали, что было мочи:

– Нга Йин буянит! Нга Йин буянит!

Флори смотрел на них в недоумении. Какой еще Нга Йин? Нга – это префикс, обозначающий преступников. Должно быть, Нга Йин – это какой-то бандит. Но почему он буянит? И тут до него дошло. Нга Йин – это великан в бирманских поверьях, сидящий под землей, вроде Тифона. Ну, конечно! Это же землетрясение.

– Землетрясение! – воскликнул он и потянулся к Элизабет, чтобы помочь ей встать.

Она уже сидела, потирая затылок.

– Это что, землетрясение? – сказала она оторопело.

Из-за угла веранды выползла долговязая миссис Лэкерстин, держась за стену, точно огромная ящерица. Она истерически вскрикивала:

– Господи, землетрясение! Ох, нелегкая! Я этого не вынесу – сердце разорвется! Ох, господи-боже! Землетрясение!

Следом за ней показался мистер Лэкерстин, двигаясь странной, неровной походкой, виной чему было не только землетрясение, но и джин.

– Вот же черт, – сказал он, – землетрясение!

Флори и Элизабет медленно встали на ноги. Все вошли в дом с тем особым чувством в ногах, какое бывает, когда сойдешь с шаткой лодки на берег. Из людской спешил старый буфетчик, на ходу повязывая тюрбан, а за ним стайка верещавших чокр.

– Землетрясение, сэр, землетрясение, – забубнил он возбужденно.

– Уж надо думать, черт возьми, это землетрясение, – сказал мистер Лэкерстин, осторожно опускаясь в кресло. – Ну-ка, буфетчик, неси выпить. Боже правый, мне не помешает малость приложиться после такого.

Все они малость приложились. Буфетчик, преодолевая робость, элегантно склонился к столу, держа поднос.

– Землетрясение, сэр, большое землетрясение! – повторял он с чувством.

Его разбирала общительность, впрочем, как и остальных. Всеми овладела небывалая joie de vivre^[96], едва их ноги обрели устойчивость. Землетрясение – занятная штука задним числом. Так сильно желание рассуждать о том, что ты жив, а не валяешься мертвым, как мог бы, под грудой руин. Все тараторили наперебой:

– Господи-боже, мне никогда не было так страшно…

– Я прямо растянулся на спине…

– Я думал, это чертова бродячая собака чешется в подполе…

– Я думал, что-то взорвалось…

И т. д. и т. п. Обычная болтовня отделавшихся легким испугом. Даже буфетчика включили в разговор.

– Полагаю, вы можете вспомнить множество землетрясений, не так ли, буфетчик? – сказала миссис Лэкерстин довольно любезным тоном.

– О да, мадам, много землетрясений! 1887-го, 1899-го, 1906-го, 1912-го – много, много могу вспомнить, мадам!

– В 1912-м было неслабое, – сказал Флори.

– О сэр, но в 1906-м было сильнее! Очень плохой удар, сэр! И большой язычный идол в храме упал на поверх татханабэна, это буддистский епископ, мадам, о чем бирманцы говорят, значит, плохой знак для порчи урожая риса и болезни ящура. Также в 1887-м мое первое землетрясение я помню, когда я был маленький чокра, а сахиб майор Маклаган лежал под столом и обещал, он подписал завтра утром зарок трезвости. Он не знал, что было землетрясение. Также две коровы были убили падшей крышей… И т. д. и т. п.

Европейцы оставались в клубе до полуночи, и буфетчик успел заглянуть к ним раз пять, вспоминая курьезные случаи. Однако они и не думали обрывать его – напротив, были ему рады. Ничто так не сближает людей, как землетрясение. Еще бы один-два подземных толчка, и европейцы пригласили бы буфетчика к столу.

Между тем предложение Флори осталось невысказанным. Нельзя же делать предложение сразу после землетрясения. В любом случае, ему не удалось остаться с Элизабет наедине до конца вечера. Но это было не важно, ведь он уже знал, что она – его. Утром у них будет предостаточно времени. С этой мыслью и с миром в душе он лег спать, уставший как собака.

16

Стервятники, сидевшие на раскидистых пинкадо возле кладбища, взлетели с загаженных ветвей, расправили крылья и стали подниматься широкими кругами в небо. Было еще рано, но Флори уже вышел из дома. Он направлялся в клуб, собираясь дождаться Элизабет и сделать ей формальное предложение. Какой-то смутный инстинкт побуждал его решить этот вопрос до того, как остальные европейцы вернутся из джунглей.

Выйдя за ворота, он увидел, что в Чаутаду прибыл новый человек. Юнец на белом пони, с длинным копьем, похожим на шило, пересекал галопом майдан. За ним бежали какие-то сикхи, похожие на сипаев, ведя в поводу еще двух пони, гнедого и каштанового. Когда всадник с ним поравнялся, Флори остановился и прокричал ему доброе утро. Они не были знакомы, но на маленьких станциях принято приветствовать незнакомцев. Услышав его, юнец развернул пони и отвел на обочину. Это очевидно был кавалерист, лет двадцати пяти, худощавый, но с отличной выправкой. Лицо его, вполне типичное для английских солдат, с бледно-голубыми глазами и выдававшимися верхними зубами, напоминало кроличью мордочку; однако это было суровое лицо, бесстрашное и даже жестокое в своем удальстве – если это и был кролик, то весьма молодцеватый. В седле он держался как влитой и вид имел подтянутый и задиристый. Свежевыбритое лицо загорело как раз до того оттенка, что отлично сочетался с его светлыми глазами, и весь он выглядел, словно журнальная картинка, в своем белом топи из оленьей кожи и сапогах-поло, блестевших, как старая трубка из пенки. Флори рядом с ним сразу почувствовал себя неуютно.

– Как поживаете? – сказал Флори. – Только прибыли?

– Прошлым вечером, поздним поездом, – голос у него был по-мальчишески хамоватый. – Меня сюда прислали с компанией людей, быть в боеготовности на случай, если ваши местные плохиши устроят заварушку. Меня зовут Верралл – военная полиция, – добавил он, не спросив, в свою очередь, имени Флори.

– А, да. Мы слышали, кого-то хотели прислать. Где квартируетесь?

– Дак-бунгало^[97], на текущее время. Там был какой-то паршивый черномазый, когда я вселился вечером, – акцизный чиновник или вроде того. Я его вышвырнул. Это же грязная дыра, нет? – сказал он, поведя головой назад, подразумевая всю Чаутаду.

– Полагаю, не хуже прочих уездных станций. Вы сюда надолго?

– Только на месяц-другой, слава богу. Пока не начнутся дожди. Что за паршивый у вас здесь майдан, а? Хоть бы скосили эту гадость, – добавил он, махнув по сухой траве шпорой. – Никакой надежды на поло или вроде того.

– Боюсь, поло вам здесь не видать, – сказал Флори. – Теннис – это лучшее, что мы можем предложить. Здесь нас всего восемь в общей сложности, и большинство проводит три четверти времени в джунглях.

– Господи! Ну и дыра!

После этого повисло молчание. Высокие бородатые сикхи стояли группой возле лошадей и недружелюбно поглядывали на Флори. Не вызывало сомнений, что Верраллу надоел разговор и он хотел ехать. Никогда еще Флори не чувствовал себя настолько de trop^[98], а точнее, настолько старым и неуклюжим. Он заметил, что пони Верралла – прекрасная арабка, с гордой шеей и изогнутым, точно птичий хохолок, хвостом; изящная молочно-белая штучка, стоимостью несколько тысяч рупий. Верралл уже натянул поводья, очевидно решив, что уже достаточно наговорился для одного утра.

– Прекрасный у вас пони, – сказал Флори.

– Ничего кобылка, получше этих бирманских кляч. Я тут собрался сыграть кон-другой в тент-пеггинг^[99]. Гонять мячик поло по такой грязи и пытаться не стоит. Эй, Хира Сингх! – позвал он и поскакал прочь.

Сипай, державший гнедого пони, отдал поводья товарищу, отбежал ярдов на сорок и всадил в землю самшитовый колышек. Больше Верралл не удостаивал Флори вниманием. Подняв копье, он изготовился, как бы взяв на мушку колышек, а индийцы отвели лошадей подальше от дороги и стали внимательно смотреть. Едва заметным движением Верралл всадил колени в бока пони. Та припустила, точно пуля из ружья. Стройный, поджарый юнец с легкостью кентавра наклонился в седле, опустил копье и всадил его точно в колышек. Один из индийцев хрипло пробормотал: «Шабаш!» Верралл воздел копье в классической манере, а затем, пустив пони в галоп, развернулся и протянул пронзенный колышек сипаю.

Верралл сделал еще два захода и оба раза попал в цель. Он проделывал это с неподражаемым изяществом и чрезвычайной торжественностью. Все остальные – и англичанин, и индийцы – смотрели на него, не отрываясь, словно наблюдая религиозное действо. Флори не мог не замечать пренебрежения к себе – лицо Верралла словно специально было создано, чтобы смотреть свысока на непрошеных незнакомцев, и тем не менее это ощущение своей униженности не давало ему уйти. Верралл каким-то образом пробудил в нем ужасное чувство неполноценности. Флори искал повода возобновить с ним беседу, когда вдруг заметил, что из ворот Лэкерстинов показалась Элизабет в голубом платье. Должно быть, она видела, как этот малый только что пронзил колышек. Сердце у Флори болезненно сжалось. Он поддался внезапному порыву – одному из тех порывов, которые обычно плохо заканчиваются, – и окликнул Верралла, проезжавшего рядом.

– А те две этому обучены? – спросил он, указывая стеком на других пони.

Верралл угрюмо оглянулся на него через плечо. Он рассчитывал, что Флори хватит ума понять, что он тут лишний.

– Чего?

– Обучены этому те две? – повторил Флори.

– Каштановый ничего так. Но может понести, если волю дать.

– Дайте-ка я тоже попробую кон, позволите?

– Ну, хорошо, – сказал Верралл хмуро. – Только рот ему удилами не порвите.

Сипай подвел к нему пони, и Флори стал делать вид, что рассматривает уздечку. На деле же он выгадывал время, пока Элизабет не приблизится до тридцати-сорока ярдов. Он решил, что пронзит колышек в точности, когда она окажется рядом с ним (это совсем не трудно на маленьких бирманских пони, при условии, что они скачут прямо), после чего вручит ей трофей на кончике копья. Вот как надо действовать. Ему не хотелось, чтобы у нее сложилось впечатление, что этот розовощекий молокосос единственный, кто может держаться в седле. Флори был в шортах, что не облегчало верховую езду, но он знал, что – как почти всякий – отлично смотрится верхом.

Элизабет приближалась. Флори оседлал пони, взял поданное индийцем копье и приветственно взмахнул им Элизабет. Однако она не удостоила его вниманием. Вероятно, скромничала в присутствии Верралла. Она отводила взгляд, глядя в сторону кладбища, и щеки у нее порозовели.

– Чало^[100], – сказал Флори индийцу и сжал коленями бока пони.

В следующий миг, не успев набрать скорость, Флори вылетел из седла и, треснувшись оземь, так что плечо едва не вышло из сустава, покатился кубарем. К счастью, копье отлетело в сторону. Он лежал на спине, глядя мутным взглядом на синее небо с парящими стервятниками. Затем его зрение сфокусировалось на склонившемся над ним тюрбане цвета хаки и темном лице сикха, заросшем бородой до самых глаз.

– Что случилось? – сказал он по-английски и, превозмогая боль, приподнялся на локте.

Сикх что-то грубо ответил и указал на пони. Флори увидел, что каштановый пони скачет по майдану с седлом под брюхом. Подпруга не была как следует затянута, и седло соскользнуло – вот и результат.

Флори сел, и плечо пронзила боль. Правый рукав рубашки был разорван на плече и покраснел от крови, и щека тоже сочилась кровью. Он ободрался о твердую землю. И шляпа потерялась. Тут же он с ужасом вспомнил об Элизабет и увидел, что она приближается к нему – их разделяло всего несколько шагов – и смотрит с презрением прямо на него.