Текст книги "1984. Дни в Бирме"

Автор книги: Джордж Оруэлл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 55 страниц)

Не успел он шагнуть на веранду, как понял, что в доме Ма Хла Мэй. Ни к чему было Ко Сле спешно возникать на пороге с кислой физиономией. Флори уже уловил ее смесь запахов сандала, чеснока, кокосового масла и жасмина в волосах. Он бросил Нерона через перила веранды.

– Эта женщина снова здесь, – сказал Ко Сла.

Флори очень побледнел. Когда он бледнел, родимое пятно смотрелось особенно безобразно. Ему словно вонзили в живот ледяное лезвие. В дверях спальни появилась Ма Хла Мэй. Она стояла, потупив лицо и глядя на него из-под насупленных бровей.

– Такин, – сказала она тихо, но требовательно.

– Уйди! – сказал Флори сердито Ко Сле, срывая на нем злобу и страх.

– Такин, – повторила она, – иди сюда, в спальню. Я должна тебе что-то сказать.

Он вошел за ней в спальню. За неделю – прошла ведь всего неделя – она невероятно подурнела. Волосы лоснились. Все кулоны пропали, а вместо дорогой одежды она носила манчестерскую лонджи из цветного хлопка за две рупии восемь аннов. Лицо она напудрила так густо, что оно походило на маску клоуна, а у корней волос, где пудра кончалась, проглядывала полоска смуглой кожи. Ма Хла Мэй имела жалкий вид. Флори не смел взглянуть ей в лицо и хмуро смотрел через открытую дверь на веранду.

– К чему ты так заявляешься? Чего ты не уйдешь домой, в свою деревню?

– Я осталась в Чаутаде, у родственницы. Как я могу вернуться в деревню после того, что случилось?

– И к чему ты подсылаешь мне людей, требуя денег? На что тебе столько, когда я дал сто рупий всего неделю назад?

– Как я могу вернуться? – повторила она, игнорируя его вопрос.

Она так возвысила голос, что он повернулся к ней. Плечи ее были расправлены, брови нахмурены, губы надуты.

– Почему ты не можешь вернуться?

– После такого! После того, что вы со мной сделали?!

Внезапно она разразилась гневной тирадой. Голос ее перешел в истерический грай базарной бабы, рубящей правду-матку.

– Как я могу вернуться, чтобы вся эта жалкая деревенщина, какую я презираю, надо мной глумилась и пальцем тыкала? Мне, когда я была бо-кадо, женой белого человека, вернуться в отцовский дом, чтобы рис перебирать со старыми каргами и уродками, каких замуж никто не возьмет! Ох, стыд-позор, стыд-позор! Два года я была вам женой, вы меня любили и берегли, а потом вдруг на тебе, без причины, выгнали за дверь как собаку. И я должна вернуться в свою деревню, без денег, без всех моих драгоценностей и шелковых лонджи, чтобы люди тыкали в меня пальцем и говорили: «Вон Ма Хла Мэй, считавшая себя умней всех нас. Взгляните-ка! Белый хахаль обошелся с ней, как и со всеми». Конец мне, конец! Кто возьмет меня замуж, когда я два года прожила в вашем доме? Вы отняли юность у меня. Ох, стыд-позор, стыд-позор!

Он стоял беспомощный, бледный, пристыженный и не мог на нее смотреть. В каждом ее слове была правда – как же ему сказать ей, что он не мог поступить с ней иначе? Как сказать, что продолжать их связь для него означало бы бесчестье, грех? Он не знал, куда деваться, и родимое пятно разлилось, точно чернила, по его желтушному лицу. Он сказал сухо, инстинктивно переводя все на деньги – проверенный способ поладить с Ма Хла Мэй:

– Я дам тебе денег. Ты получишь пятьдесят рупий, как просила, только позже. У меня больше нет до следующего месяца.

Это было правдой. Сотня рупий, что он отдал ей, и расходы на одежду съели большую часть его наличных денег. К его смятению, Ма Хла Мэй отчаянно взвыла. Ее белая маска собралась складками, слезы брызнули из глаз и побежали по щекам. Не успел он опомниться, как она бросилась перед ним на колени и стала кланяться, касаясь пола лбом, простираясь ниц, заламывая руки.

– Встань, встань! – воскликнул он. – Я этого не выношу. Встань немедленно.

Его всегда ужасало это позорное, презренное раболепство, со склоненной головой, согбенным телом, словно просящим пинка.

Ма Хла Мэй снова взвыла и попыталась обхватить его голени, но он успел отскочить.

– Встань сейчас же и прекрати этот жуткий вой. Не понимаю, о чем тебе плакать.

Она не встала, а только приподнялась, стоя на коленях, и снова завыла, глядя на него.

– Зачем вы мне о деньгах? Думаете, я из-за денег одних вернулась? Думаете, когда вы меня как собаку за дверь выгнали, у меня одни деньги на уме?

– Встань, – повторил он, отойдя на несколько шагов, чтобы она не дотянулась до него. – Чего тебе надо, если не денег?

– За что вы меня ненавидите? – взвыла она. – Что я вам плохого сделала? Украла портсигар, но вы за это не серчали. Вы женитесь на этой белой, я знаю, все знают. Ну и что такого, зачем меня-то прогонять? За что вы меня ненавидите?

– Я тебя не ненавижу. Я не могу объяснить. Встань же, встань, пожалуйста.

Она зарыдала без малейшего стеснения. В конце концов, она ведь была почти ребенком. Она взглянула на него с тревогой сквозь слезы, пытаясь уловить проблеск жалости. А затем – о, ужас, – растянулась во весь рост, лицом в пол.

Не в силах это выносить, Флори закричал ей по-английски:

– Вставай, вставай! Не выношу такого – это же отвратительно!

Она не встала, а поползла, точно ящерица, к его ногам. На пыльном полу за ней оставался неровный след. Она простерлась перед ним, пряча лицо, протягивая руки, словно перед божеством.

– Хозяин, хозяин, – заскулила она, – неужели не простите? Единственный раз, только раз! Возьмите назад Ма Хла Мэй. Буду вам рабыней, ниже, чем рабыней. Что угодно, только не гоните.

Она обвила руками его голени и целовала пальцы ног. Он стоял и смотрел на нее, убрав руки в карманы, и не знал, что делать. В комнату вошла довольная Фло, приблизилась к Ма Хла Мэй и обнюхала ее лонджи. Узнав знакомый запах, она помахала хвостом. Для Флори это было слишком. Он нагнулся, взял Ма Хла Мэй за плечи и поднял ее на колени.

– Поднимайся, ну же, – сказал он. – Больно видеть тебя такой. Я сделаю для тебя, что смогу. К чему плакать?

Тут же она воскликнула с надеждой в голосе:

– Значит, вы меня возьмете назад? О хозяин, возьмите назад Ма Хла Мэй! Другим не нужно знать об этом. Я останусь здесь, когда придет эта белая, она подумает, я жена одного из слуг. Неужели не возьмете?

– Я не могу. Это невозможно, – сказал он, снова отвернувшись.

Услышав непреклонность в его голосе, она издала резкий, жуткий крик. Она снова согнулась, воздев сложенные ладони, и стала биться головой об пол. Это было ужасно. Но, что было еще ужаснее, что давило ему сердце, это полнейшее бесчестье, низость чувств, прикрываемая этими мольбами. Ведь во всем этом не было ни искры любви к нему. Все эти рыдания и пресмыкания относились лишь к тому положению, что она раньше занимала в его доме, к беспечной жизни, к богатым одеждам и власти над слугами. В этом было нечто столь жалкое, что и словами не выразить. Если бы она его любила, он мог бы прогнать ее с меньшими угрызениями. Нет ничего горше, чем смотреть на унижения того, кто потерял всякое достоинство. Флори нагнулся и обнял Ма Хла Мэй.

– Послушай, Ма Хла Мэй, – сказал он, – я тебя не ненавижу, ты не сделала мне никакого зла. Это я плохо с тобой поступил. Но теперь уже этого не исправишь. Ты должна вернуться домой, а я потом пришлю тебе денег. Если захочешь, сможешь открыть лавку на базаре. Ты молода. Это все не важно, если ты будешь при деньгах и сможешь найти себе мужа.

– Конец мне! – завыла она снова. – Я себя порешу. Брошусь с причала в реку. Как жить после такого бесчестья?

Он держал ее в объятиях, почти ласково. Она прильнула к нему всем телом, пряча лицо у него в рубашке и содрогаясь от рыданий. Он почувствовал запах сандала. Наверно, даже сейчас она думала, что, обвив его руками и прижавшись поплотнее, она могла вернуть свою власть над ним. Он мягко высвободился и, убедившись, что она не собирается опять падать на колени, отошел в сторону.

– Ну, хватит. Тебе пора уходить. И слушай, я дам тебе пятьдесят рупий, как обещал.

Он вытащил из-под кровати жестяной армейский сундук и достал пять бумажек по десять рупий. Она молча убрала их за пазуху. Слезы внезапно прекратились. Ничего не сказав, она зашла в ванную и вскоре вышла, смыв пудру с темного лица и поправив волосы и платье. Вид у нее был хмурый, но не истеричный.

– Последний раз, такин: ты не возьмешь меня назад? Это твое последнее слово?

– Да. Я не могу.

– Тогда я уйду, такин.

– Очень хорошо. Иди с богом.

Он стоял, прислонясь к столбу веранды и смотрел, как она идет по дорожке под ярким солнцем. Она шла, расправив плечи, всем своим видом выражая горькую обиду. Она сказала правду, он отнял ее юность. У него задрожали колени. Сзади неслышно подошел Ко Сла. Он тактично кашлянул, привлекая внимание Флори.

– Что еще?

– Завтрак наисвятейшего стынет.

– Не хочу никакой завтрак. Принеси мне что-нибудь выпить – джину.

Где жизнь, что прежде я живал?

14

Словно длинные изогнутые иглы, прошивавшие узорчатый покров, два каноэ, с Флори и Элизабет, продвигались вверх по речке, удаляясь от восточного берега Иравади. Они плыли стрелять дичь, намереваясь управиться за пару часов и вернуться в Чаутаду к ужину, поскольку не могли остаться на ночь в джунглях. Время было за полдень, когда жара начинает спадать.

Каноэ, выдолбленные из цельных стволов деревьев, стремительно скользили по бурой водной глади. Речка заросла по берегам губчатыми лиловыми гиацинтами и синими цветами, так что для продвижения оставалась извилистая лента шириной четыре фута. Густые кроны просеивали зеленоватый свет. Иногда высоко в ветвях голосили попугаи, но живности не было видно, только раз водяная змея юркнула в водоросли.

– Далеко нам еще до деревни? – спросила Элизабет, обернувшись к Флори.

Он был в заднем каноэ, побольше, вместе с Фло, Ко Слой и старухой в лохмотьях за веслами.

– Далеко еще, бабушка? – спросил Флори старуху.

Та вынула изо рта сигару, положила весло на колени и задумалась.

– Докрикнуть уж можно, – сказала она наконец.

– Примерно полмили, – перевел Флори.

Они проделали уже две мили. У Элизабет ныла спина. Чтобы каноэ не опрокинулись, приходилось сидеть совершенно ровно, на узкой банке без спинки, стараясь по возможности не касаться ногами днища, по которому перекатывались дохлые креветки. Гребец Элизабет, бирманец шестидесяти лет, голый выше пояса, отличался молодецким телосложением. На его смуглом помятом лице играла мягкая улыбка. Копна черных волос, тоньше, чем обычно у бирманцев, была свободно закинута за ухо, и пара спутанных прядей спадала на щеку. Элизабет держала на коленях дядино ружье. Флори предлагал взять его, но она отказалась; ощущение ружья в руках до того ей нравилось, что она не могла с ним расстаться. В тот день она впервые в жизни взяла в руки оружие. Одета она была в шелковую рубашку мужского фасона, грубую юбку, башмаки и широкополую шляпу, придававшую ей – она это знала – щеголеватый вид. Несмотря на ноющую спину и горячий пот, щекотавший лицо, Элизабет была очень счастлива, и даже здоровые крапчатые москиты, покушавшиеся на ее лодыжки, не портили ей настроения.

Речка сузилась, и россыпи гиацинтов сменились крутыми слякотными берегами цвета шоколада. Показались хлипкие соломенные хижины на сваях, нависавшие над водой. Между двумя хижинами стоял голый мальчик и запускал на нитке зеленого жука, словно воздушного змея. При виде европейцев мальчик заголосил, и тут же, откуда ни возьмись, возникли еще дети. Старый бирманец подвел каноэ к причалу в виде лежавшего в иле ствола пальмы – облепленный ракушками, он давал упор ногам – и проворно помог Элизабет сойти на берег. За ней последовали остальные, с сумками и амуницией, а Фло, по своему обыкновению, плюхнулась в грязь и погрузилась по самую холку. Показался худощавый старик в пурпурной пасо, с бородавкой на щеке, из которой тянулись четыре длиннющих седых волоса, и, поклонившись по-восточному, приобнял за головы детвору, собравшуюся на берегу.

– Деревенский староста, – сказал Флори.

Староста повел их к себе в дом, ужасно сутулясь, точно ходячая виселица, виной чему был ревматизм и вечные поясные поклоны, неизбежные для мелкого чиновника. За европейцами увлеченно семенила детвора и стая брехавших собак, отчего Фло жалась к ногам хозяина. Из всех хижин, затененных широкой листвой, луноликие бирманцы таращились на «ингалейкму».

Хижина старосты отличалась чуть большим размером и крышей из рифленого железа, составлявшей предмет его гордости, несмотря на барабанную дробь под дождем. Крыша съела сбережения, отложенные на возведение пагоды, но староста не искал легкого пути к нирване. Когда речка из-за дождя разливалась, прибрежная часть деревни превращалась в подобие Венеции, так что местные выходили из хижин прямо в каноэ.

Поспешно поднявшись на крыльцо, староста мягко ткнул в ребра юнца, спавшего на веранде. Затем повернулся к европейцам и, снова отвесив поклон, пригласил в дом.

– Зайдем? – сказал Флори. – Полагаю, нам придется ждать полчаса.

– А вы не могли бы сказать ему вынести стулья на веранду? – спросила Элизабет.

После того, что ей довелось пережить в доме Ли Йейка, она для себя решила, что больше никогда не зайдет в жилище туземца без крайней необходимости.

В хижине засуетились, и староста с юнцом и женщинами вытащили два стула, затейливо украшенных красными гибискусами, а также бегонии в жестянках от керосина. Очевидно, для европейцев соорудили своего рода двойной трон. Когда Элизабет присела, снова появился староста – с чайником, связкой очень длинных ярко-зеленых бананов и шестью угольно-черными чирутами. Но, когда он налил Элизабет чашку чая, она покачала головой, поскольку это пойло выглядело (если такое было возможно) даже хуже, чем у Ли Йейка.

Староста, похоже, смутился и потер нос. Повернувшись к Флори, он спросил, не желает ли молодая такин-ма добавить в чай молока. Он слышал, что европейцы пьют чай с молоком. Если нужно, деревенские найдут корову и подоят. Однако Элизабет была непреклонна, несмотря на жажду; она попросила Флори послать кого-нибудь за бутылкой содовой, которые лежали в сумке Ко Слы. После этого староста удалился с веранды, чувствуя вину за то, что не сумел достойно принять дорогих гостей.

Элизабет все не выпускала из рук ружье, а Флори облокотился о перила веранды и для вида закурил хозяйскую чируту. Элизабет не терпелось начать охоту, и она засыпала Флори вопросами:

– Скоро мы выйдем? Думаете, достаточно у нас патронов? А скольких загонщиков возьмем? О, как я надеюсь, что нам повезет! Вы ведь рассчитываете, что нам кто-нибудь попадется, правда?

– Вряд ли что-то существенное. Определенно настреляем голубей и, может, диких кур. Для них сейчас не сезон, но петухов стрелять можно. Поговаривают, где-то здесь бродит леопард, задравший вола рядом с деревней на прошлой неделе.

– О, леопард! Будет просто прелесть, если мы его подстрелим!

– Боюсь, вероятность очень мала. Когда охотишься в Бирме, главное правило: ни на что не надеяться. Сплошное разочарование. Джунгли кишат дичью, но даже разрядить ружье удается нечасто.

– Почему это?

– Джунгли очень плотные. Животное может быть в пяти ярдах, а ты его не видишь, и в половине случаев они проскользнут мимо загонщиков. А если кого и заметишь, то лишь на долю секунды. Опять же, кругом вода, так что никакое животное не привязано к конкретному месту. Тигр, к примеру, может при желании пройти сотни миль. И со всей этой дичью им нет нужды возвращаться на прежнее место, если они почуют что-то неладное. В юные годы я ночь за ночью сидел в засаде рядом с жуткими вонючими тушами коров, но тигры так и не пришли.

Элизабет потерлась лопатками о спинку стула. Она иногда так делала, выражая особенное удовольствие. Когда Флори рассказывал что-нибудь такое, она его любила, действительно любила. Самые тривиальные сведения об охоте заводили ее. Хоть бы он все время говорил об охоте, а не о книжках, и искусстве, и паршивой поэзии! Она вдруг прониклась восхищением к Флори и решила, что он по-своему очень даже привлекательный мужчина. Как он мужественно выглядит в грубой рубашке с расстегнутым воротом, в шортах и крагах, и охотничьих сапогах! А его лицо – резко очерченное, загорелое – это ведь лицо солдата. Он стоял к ней правым боком, пряча родимое пятно. Ей хотелось слушать его дальше.

– Ну, расскажите же еще об охоте на тигра. Это ужас как интересно!

Он рассказал, как несколько лет назад ему пришлось застрелить тигра, старого шелудивого людоеда, убившего одного из его кули. Как он сидел в засаде на дереве, облепленный москитами; как увидел глаза тигра, словно большие зеленые фонари, приближавшиеся из темных джунглей; как услышал его дыхание и чавканье, когда он принялся за труп кули, привязанный к колу под деревом. Флори описал все это довольно бегло (ему не хотелось походить на типичного англоиндийца из анекдотов, трындящего об охоте на тигров), но Элизабет снова восторженно повела лопатками. Он не сознавал, насколько подобные рассказы поднимали его в ее глазах, как бы реабилитируя за все те случаи, когда он утомлял ее и раздражал. К дому старосты подошли шестеро вихрастых юнцов, с дахами на плечах, под предводительством сухопарого седого старика. Один из юнцов что-то резко выкрикнул. Показался староста и сказал Флори, что пришли загонщики и можно трогаться, разве только молодой такин-ма будет жарко.

Они вышли на охоту. Со стороны джунглей деревню огораживала стена толстенных кактусов высотой шесть футов. Пройдя по узкой дорожке вдоль кактусов, охотники вышли на пыльную ухабистую дорогу, по обеим сторонам которой высились бамбуковые заросли. Молодые загонщики устремились вперед, держа наготове широкие дахи. Старый охотник шагал прямо впереди Элизабет. Лонджи он подвязал, точно набедренную повязку, и на его поджарых ляжках красовалась затейливая татуировка, точно темно-синее кружево. Поперек дороги накренился один бамбук, толщиной с запястье. Первый загонщик перерубил его снизу дахом; из бамбука выплеснулась вода, сверкнув на солнце. Пройдя полмили, они вышли в открытое поле и остановились; все вспотели после быстрой ходьбы на лютом солнцепеке.

– Вот где мы будем стрелять, – сказал Флори, – вон там.

Он указал через стерню, широкую пыльную равнину, поделенную полосками грязи на массивы порядка акра или двух. Равнина была плоской и безжизненной, не считая белоснежных цапель. Сразу за полем вздымались могучей темно-зеленой скалой джунгли. А неподалеку, ярдах в двадцати, росло деревце наподобие боярышника. Загонщики приблизились к нему, и один из них опустился на колени и стал отвешивать поклоны, что-то бормоча, а старый охотник тем временем вылил на землю бутылку какой-то мутной жидкости. Остальные стояли с отрешенным, хмурым видом, словно в церкви.

– Что это они там делают? – сказала Элизабет.

– Так, приносят жертву местным богам, натам – это кто-то вроде дриад. Молятся ему, чтобы послал нам удачу.

Охотник вернулся и объяснил хриплым голосом, что они сперва проверят небольшой кустарник справа, прежде чем идти в самые джунгли. Очевидно, так велел им нат. Охотник указал своим дахом, где встать Флори и Элизабет. Шестеро загонщиков скрылись в кустарнике; они намеревались сделать крюк и выйти обратно к рисовым полям. В тридцати ярдах от джунглей росли кусты шиповника, и Флори с Элизабет спрятались за одним из них, а Ко Сла присел чуть поодаль за другим, держа Фло за ошейник и поглаживая, чтобы ей не вздумалось залаять. На охоте Флори всегда отсылал Ко Слу подальше, поскольку у того была неприятная привычка цокать языком в случае промаха. Вскоре послышалось отдаленное эхо – звук постукивания и странных глухих криков; гон начался. На Элизабет тут же напала неудержимая дрожь, так что она не могла держать ружье ровно. Из-за деревьев выпорхнула чудесная птица, чуть крупнее дрозда, с серыми крыльями и ярко-алым телом, и полетела в их сторону. Стуки и крики приближались. Один из кустов у края джунглей сильно зашевелился – Элизабет почуяла крупную добычу и подняла ружье, стараясь ухватить его покрепче. Но это оказался всего лишь нагой загонщик с дахом в руке; он огляделся и позвал остальных. Элизабет опустила ружье.

– Что случилось?

– Ничего. Гон прошел.

– Но там же ничего не было! – воскликнула она с досадой.

– Не расстраивайтесь, первый гон всегда такой. В следующий раз нам повезет больше.

Они пересекли неровную стерню, перелезли через грязевую полосу, разделявшую поля, и заняли позицию напротив высокой зеленой стены джунглей. Элизабет уже научилась заряжать ружье. На этот раз, едва начался гон, когда Ко Сла пронзительно засвистел.

– Смотрите! – воскликнул Флори. – Быстро, вон они!

К ним на огромной скорости неслась стая зеленых голубей на высоте сорока ярдов. Они напоминали горсть камней, выброшенных катапультой в небо. Элизабет застыла в возбуждении. Затем вскинула ружье в небо, в направлении птиц, и отчаянно нажала на курок. И ничего – она нажала на спусковую скобу. Только когда птицы пролетели у нее над головой, она нашла курки и нажала на оба сразу. Оглушительно бабахнуло, и она отлетела на шаг, опасаясь, что приклад сломал ей ключицу. Она выстрелила вслед птицам с тридцати ярдов. В тот же момент она увидела, как Флори повернулся и прицелился. Внезапно два голубя сбились с курса, кувырнулись в воздухе и упали на землю, словно стрелы. Ко Сла заголосил и бросился с Фло к месту падения.

– Смотрите! – сказал Флори. – Это плодоядный голубь. Возьмем его!

Над головой парила крупная тяжелая птица, значительно медленней остальных. Элизабет не хотелось стрелять после предыдущей неудачи. Она смотрела, как Флори засунул патрон в казенник, поднял ружье, и из дула взметнулось белое облако дыма. Птица тяжело спланировала вниз с подбитым крылом. Фло и Ко Сла метнулись к добыче и вернулись, горя возбуждением: Фло держала в зубах крупного плодоядного голубя, а Ко Сла с ухмылкой достал из наплечной сумки двух зеленых голубей. Флори взял один зеленый трупик и протянул Элизабет:

– Гляньте. Правда, прелесть? Самая прекрасная птица Азии.

Элизабет тронула гладкое оперение кончиком пальца. Ее охватила жгучая зависть, что это не она уложила ее. Однако к Флори она прониклась едва ли не обожанием, увидев, какой он умелый стрелок.

– Только посмотрите на ее грудку – словно изумруд. Жестоко убивать их. Бирманцы говорят, когда убиваешь такую птицу, она рыгает, как бы желая сказать: «Смотри, это все, что у меня есть, и я не взяла ничего твоего. За что ты меня убиваешь?» Но сам я, признаюсь, ни разу такого не видел.

– Они вкусные?

– Очень. Но все равно я считаю, негодное дело их убивать.

– Хотела бы я стрелять, как вы! – сказала она с завистью.

– Просто нужна сноровка, скоро наловчитесь. Вы знаете, как держать ружье, а большинство, кто берет впервые оружие, не умеют даже этого.

Тем не менее за два следующих гона Элизабет ни в кого не попала. Она уже научилась не стрелять сразу из двух стволов, но ее охватывало такое возбуждение, что она никак не могла прицелиться. Флори подстрелил еще нескольких голубей и маленькую голубку с бронзовыми крыльями и медно-зеленой спинкой. В джунглях птицы были гораздо хитрее и не показывались, хотя отовсюду слышалось квохтанье, и раз-другой резко прокукарекал петух. Охотники углублялись в джунгли. Тусклый свет прорезали ослепительные солнечные всполохи. Куда ни глянь, взгляд упирался в мешанину деревьев, кустарников и лиан, оплетавших стволы у самого основания, словно морские водоросли опоры моста. Вся эта растительность была такой плотной, что походила на куст ежевики, растянувшийся на много миль, и это угнетало. Отдельные лианы были толстыми, как удавы. Флори с Элизабет продирались по узким звериным тропкам и карабкались по скользким откосам, а колючки рвали им одежду. Рубашки на них насквозь пропотели. Жара была удушающая, и пахло раздавленной листвой. Иногда по несколько минут кряду стрекотали невидимые цикады, словно дребезжали металлические струны, и вдруг резко смолкали, так что звенело в ушах.

По пути к пятому гону они увидели огромное фиговое дерево, с высоты которого раздавалось воркование плодоядных голубей. Звук напоминал далекое мычание коров. Один голубь вылетел из кроны и присел на высокую ветку, одиноким серым пятнышком.

– Попробуйте выстрелить сидя, – сказал Флори Элизабет. – Прицельтесь и сразу стреляйте. Не закрывайте левый глаз.

Элизабет подняла ружье, и оно снова задрожало. Все загонщики стояли и смотрели на нее, и некоторые зацокали языками; в их понимании женщине не пристало обращаться с оружием. Отчаянным усилием воли Элизабет удержала на секунду ружье и нажала курок. Она не услышала выстрела; никто не слышит выстрела, когда попадает в цель. Птица словно подскочила на ветке и закувыркалась вниз, а потом застряла в развилке, в десяти ярдах над землей. Один из загонщиков положил свой дах и вдумчиво окинул взглядом дерево; затем подошел к мощной лиане, свисавшей поодаль от ветви, толщиной с ногу и перекрученную, точно канат. Туземец взобрался по лиане, как по стремянке, подошел по широкой ветви к птице и спустился с ней на землю. Подойдя к Элизабет, он вложил ей в руку теплое безжизненное тельце.

Она была в таком восторге, что никак не решалась расстаться с добычей. Ей хотелось целовать ее, прижимать к груди. Все мужчины – Флори, Ко Сла и загонщики – улыбались друг другу украдкой, глядя, как она ласкает мертвую птицу. Элизабет с неохотой отдала ее Ко Сле, и тот убрал птицу в сумку. Элизабет овладело небывалое желание броситься Флори на шею и поцеловать; такое странное последствие возымело убийство голубя.

После пятого гона охотник объяснил Флори, что они должны перейти поле, на котором выращивают ананасы, и продолжить охоту в джунглях на той стороне. Выйдя на солнце, они зажмурились после полумрака джунглей. Продолговатое поле раскинулось среди джунглей на акр-другой, напоминая грядку, выкошенную в высокой траве, на которой рядами росли в окружении сорняков остролистые ананасы, похожие на кактусы. Через середину поля тянулась невысокая колючая изгородь. Они уже подходили к джунглям, когда из-за изгороди раздался петушиный крик.

– О, слушайте! – сказала Элизабет, остановившись. – Это дикий петух?

– Да. Они выходят кормиться в это время.

– А мы можем подстрелить его?

– Попробуем, если хотите. Они те еще пройдохи. Смотрите, мы прокрадемся вдоль изгороди и выйдем на той стороне. Только нужно не шуметь.

Он послал Ко Слу и загонщиков вперед, а они с Элизабет обогнули поле и стали красться вдоль изгороди. Им приходилось двигаться, согнувшись вдвое, чтобы не спугнуть петуха. Элизабет шла первой. По лицу у нее струился горячий пот, щекоча верхнюю губу, а сердце сильно колотилось. Она почувствовала, как Флори тронул ее за пятку. Они оба распрямились и перегнулись через изгородь.

В десяти ярдах от них петушок, размером не больше вороны, энергично клевал землю. Он был прекрасен, с длинным шелковистым оперением на шее, зубчатым гребешком и изогнутым лаврово-зеленым хвостом. Рядом были шесть бурых курочек поменьше, с ромбовидными перьями на спинках, похожими на змеиную чешую. Все это Элизабет с Флори увидели в течение секунды, а затем птицы с пронзительными криками взмыли в воздух и пулями понеслись в сторону джунглей. Тут же, словно на автомате, Элизабет вскинула ружье и выстрелила. Это был такой выстрел, когда ты не целишься, не сознаешь оружие в своей руке, словно твой разум сливается с пулей и посылает ее в цель. Еще не нажав курок, Элизабет знала, что петушок не жилец. Он упал, рассыпав перья, в тридцати ярдах от изгороди.

– Хороший выстрел, – воскликнул Флори, – хороший выстрел!

Их охватило такое возбуждение, что они бросили свои ружья и, продравшись через колючую изгородь, бросились бок о бок к добыче.

– Хороший выстрел! – повторил Флори, не в силах сдержать волнения. – Ну и ну, я никогда не видел, чтобы кто-то уложил летящую птицу в первый день – никогда! Вы были точно молния. Великолепно!

Они присели на колени, лицом друг к другу, с мертвой птицей между ними. И внезапно осознали, что их руки – его правая и ее левая – крепко сомкнуты. Они бежали, держась за руки, сами того не заметив.

Их охватило смущение, предчувствие чего-то судьбоносного. Флори потянулся к Элизабет и взял ее за другую руку. Она и не думала сопротивляться. На миг они застыли на коленях, держась за руки. Под ярким солнцем их тела дышали теплом; они словно парили над облаками радостного возбуждения. Он взял ее за предплечья и собрался притянуть к себе.

Но тут же отвернул лицо и встал на ноги вместе с Элизабет. Он отпустил ее. В мысли его вторглось пятно. Он не смел поцеловать ее. Не здесь, не при свете дня! Он слишком боялся вызвать в ней отвращение. Желая скрыть неловкость, он нагнулся и поднял петушка.

– Это было изумительно, – сказал он. – Вам не нужно никакой учебы. Вы уже умеете стрелять. Идемте, продолжим охоту.

Едва они вернулись к изгороди и подняли свои ружья, с края джунглей раздались возгласы. К ним неслись со всех ног двое загонщиков, широко маша руками.

– Что такое? – сказала Элизабет.

– Не знаю. Увидели какую-нибудь живность. Судя по всему, что-то хорошее.

– О, ура! Здорово!

Они побежали через поле, продираясь через ананасы и колючие сорняки. Ко Сла и пятеро загонщиков сгрудились, что-то обсуждая, а двое других увлеченно подзывали Флори с Элизабет. Приблизившись, они увидели среди загонщиков старушку – она говорила, размахивая большой сигарой, а другой рукой придерживала обтерханную лонджи. Элизабет разобрала одно слово, то и дело повторявшееся: «чар».

– О чем они говорят? – спросила она.

Загонщики обступили Флори и затараторили, указывая в джунгли. Задав им несколько вопросов, он дал им знак молчать и повернулся к Элизабет:

– Однако нам, похоже, везет! Эта бабуля говорит, что шла через джунгли и увидела, при звуке вашего выстрела, как леопард перебежал дорожку. Эти ребята знают, где он может прятаться. Если поспешим, они могут успеть окружить его, пока он не улизнул, и выгнать. Попробуем?

– О, еще бы! О, до чего же здорово! Просто прелесть, просто прелесть, если нам достанется этот леопард!

– Вы понимаете, что это опасно? Мы будем держаться рядом, и вряд ли что-то случится, но охотиться с земли всегда небезопасно. Вы к этому готовы?

– О, конечно, конечно! Я не боюсь. О, давайте же скорей начнем!

– Один из вас пойдет с нами и покажет путь, – сказал он загонщикам. – Ко Сла, возьми Фло за поводок и иди с остальными. С нами она всегда лает. Нам нужно спешить, – добавил он Элизабет.

Ко Сла с загонщиками устремились по краю джунглей. Они намеревались обойти леопарда и погнать его в нужную сторону. Другой загонщик – тот юнец, что снял с дерева голубя, – юркнул в джунгли, и Флори с Элизабет последовали за ним. Он повел их короткими перебежками по лабиринту звериных тропок. Кусты нависали так низко, что иногда приходилось почти ползти, и лианы свисали поперек дорожки точно минные растяжки. Пыльная земля заглушала звук шагов. Увидев какой-то ориентир, загонщик остановился и указал на землю, давая понять, что здесь будет засада, и приложил палец к губам. Флори достал из карманов четыре дробовых патрона и принялся бесшумно заряжать ружье Элизабет.