Текст книги "Лайза Миннелли. История жизни"

Автор книги: Джордж Мейр

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 19 страниц)

Между кино и съёмками

Вскоре после окончания съемок «Пирата» и разрешения всех связанных с ними проблем, после того как Джуди выписалась из санатория, в ход был пущен еще более крупный проект. Назывался он «Пасхальный парад». Предполагалось, что главные роли в нем, под руководством Винсенте Миннелли, исполнят такие звезды, как Джуди и ее партнер Джин Келли. Однако на этот раз вмешался консультировавший Джуди психиатр – ему удалось убедить Луиса Майера, что речь идет о душевном здоровье одной из самых ценных звезд киностудии. Майер распорядился, чтобы Келли заменили на Фреда Астера, а место Винсенте занял Чарльз Уолтерс, поскольку Джуди не выдержала бы нервного напряжения совместной работы с мужем. То был болезненный удар по самолюбию Миннелли, как в профессиональном, так и в личном плане.

В 1948 году состояние Джуди резко ухудшилось, однако она продолжала сниматься, в то время как Винсенте оказался не у дел. На протяжении всего этого периода ему под разными предлогами не давали работать в крупных проектах. По его собственным словам: «У меня было навязчивое чувство, будто на студии решили на мне отыграться, будто мне не давали работать, поскольку я успел досадить здесь многим. Появилось ощущение, будто меня списали как режиссера и вместо этого определили в няньки Джуди, и поскольку нельзя сказать, чтобы эта последняя обязанность мне слишком хорошо удавалась, то вряд ли я мог ожидать от «них» особой благосклонности. У меня до этого ни разу не возникало подобного ощущения, и хотя я отрицаю какие бы то ни было симптомы паранойи, признаюсь, что подобные мысли не раз приходили мне на ум».

Этот новый расклад сил по-своему срабатывал, однако Джуди продолжала горстями глотать амфетамины, чтобы как-то удержать себя в полуистощенной форме. Ее поведение по-прежнему отличалось крайней неуравновешенностью, что вылетало студии в копеечку – то и дело приходилось оплачивать простои и сверхурочные съемочной команде: то Джуди не соизволит появиться на площадке, то она, видите ли, не готова работать.

«Пасхальный парад» вышел на экраны в июле 1948 года и побил все рекорды кассовых сборов.

В семействе Миннелли воцарилось спокойствие – Лайза требовала к себе все больше и больше внимания от обоих родителей, а вот их взаимная привязанность к этому времени явно пошла на убыль.

Врачи настоятельно предписывали Джуди длительный отдых. Если перевести все это на обыкновенный язык, это значило, что ей больше времени следовало проводить вдали от Винсенте, а значит, и от дочери. К этому времени Джуди уже превратилась в некое подобие собственной тени и весила всего 85 фунтов ( 40 кг).

И студия выбросила номер – те же самые эмгээмовские заправилы, которые толкнули актрису в объятая медиков, выписывавших ей все новые и новые лекарства, теперь сочли ее поведение во время съемок «Пирата» и «Пасхального парада» возмутительным и разорительным студии. 19 июля 1948 года на имя Джуди поступило заказное письмо, в котором сообщалось, что она на три месяца отстраняется от работы. Актриса получила предупреждение, что если она не исправится, то ей придется распрощаться со студией.

Лайзе уже исполнилось два года, и она постепенно начала замечать царившее в семье напряжение. Родители договорились, что не станут расторгать брак, но начали жить раздельно, разъехавшись по разным домам. Джуди переехала из дома на Эвансвью-Драйв в свой собственный – №1000 по Бульвару Сансет. Лайза теперь стала чаще видеться с «Нанной», как ласково она называла свою бабушку Этель.

Вскоре испытательный срок у Джуди окончился, и она приступила к съемкам нового фильма – ею в срочном порядке заменили беременную Джун Аллисон. В ленте «Старым добрым летом» состоялся долгожданный дебют трехлетней Лайзы, которая снялась здесь в эпизодической роли – в конце картины партнер Джуди, Ван Джонсон, шагая рядом, подхватывает девочку на руки. Как сама она рассказывала о нем годы спустя, это был во многих отношениях важный эпизод в ее жизни. «Я сама выбрала себе красивое белое платье и сама оделась. Когда же Ван подхватил меня, я попкой ощутила его прохладные ладони! Господи, я ведь забыла надеть штанишки!»

Фильм «Старым добрым летом», ремейк ленты «Лавчонка за углом», снятой самим Эрнстом Любичем, повествовал о судьбе девчонки из музыкального магазина – ее роль как раз и исполняла Джуди, – вступающей в почтовый роман с парнем, которого она ни разу в глаза не видела.

Герой Ван Джонсона, напарник Джуди по работе, вечно действующий ей на нервы, так же состоит в переписке с незнакомой девушкой. В конце концов им становится ясно, что они пишут друг другу, между ними возникает любовь, и дело заканчивается свадьбой.

Джуди раздражал тот факт, что ее героиня – всего лишь милая и самая что ни на есть обыкновенная американская девчонка. Джуди казалось, что в ее возрасте – а ей уже исполнилось в то время двадцать пять, – она могла бы исполнять и куда более сложные роли. Разумеется, в жизни ей приходилось их исполнять – например, она уже дважды успела побывать замужем (до Миннелли Джуди была несколько лет замужем за Дэвидом Роузом), родила ребенка, а также имела несколько романов с богатыми и знаменитыми мужчинами. Джуди мечтала сыграть «famme fatale», «роковую женщину», а не подружку Микки Руни, торгующую содовой за прилавком.

Это внутреннее недовольство обострилось, когда Винсенте поручили работу над «Мадам Бовари», то есть того рода картиной, в которой мечтала сняться Джуди. Это был ремейк старой ленты по мотивам романа Флобера. Фильм этот – трогательная история о женщине, пожертвовавшей браком во имя любви и встретившей страшный конец. Первая его версия вышла в Америке в 1932 году под названием «Грешная любовь». Джуди, увидев, с каким энтузиазмом муж отдался работе, впала в еще большее отчаяние.

Они с Винсенте еще на протяжении двух лет считались мужем и женой, однако конец их отношений неумолимо приближался. «На этот раз я уже не мог скрывать своих чувств, – рассказывал Винсенте. – Мы оба прошли через такие муки, такие страдания. Я всей душой радовался за Джуди, когда она вновь начала пожинать плоды успеха. Ну почему она не могла поступить точно так же по отношению ко мне? Меня это больно задевало». Вскоре они уже объявили всему миру, что их брак распался.

Тем временем лента «Старым добрым летом» удостоилась похвальных отзывов, и Луис Майер вознамерился на волне успеха снять еще один фильм, с бюджетом в 3 миллиона долларов, под названием «Энни, где твое ружье?». Задумывался он как мюзикл, в котором Джуди должна была исполнять роль знаменитой героини времен Дикого Запада Анны Аукли. Майер попросил Джуди на «пару деньков» отложить отпуск, чтобы успеть записать одну из главных песен картины «Делая то, что идет само собой». Затем он уговорил ее записать все музыкальные номера, на что ушло еще полтора месяца, в результате Джуди оказалась на грани полного нервного истощения, а в придачу вся покрылась сыпью. Кроме того, у нее начали выпадать волосы. Майер, ужаснувшись тому, что он натворил со своей звездой, тотчас отстранил ее от участия в проекте, а на ее место пригласил с «Парамаунта» Бетти Хаттон.

Ближе к концу этого периода лечащие врачи Джуди были вынуждены прибегнуть к электрошоковой терапии, чтобы хоть как-то вырвать ее из депрессии. Увы, все оказалось бесполезно.

В 1949 году трехлетняя Лайза сделала свой кинодебют на восхождения к славе, и в том же самом году ее мать прошла свой первый сеанс шоковой терапии именно вследствие своей славы.

Майер, озабоченный тем, как ему увеличить работоспособность Джуди и сохранить ее для новых фильмов, проконсультировался с несколькими людьми, в том числе со своим советником Карлтоном Элсном, который позднее стал агентом Джуди. Они решили направить ее в Бостон, в клинику Питера Бента Брингэма. Джуди прибыла туда 29 мая 1949 года, накануне своего двадцать седьмого дня рождения. Персоналу клиники вменялось в обязанность снять у нее зависимость от наркотиков и вернуть ей прежнее жизнерадостное состояние духа. Лечение выключало в себя также получение энцефалограммы, с тем чтобы проверить, правильно ли функционирует ее мозг. К счастью, мозг функционировал нормально.

В клинике Джуди предписывали самый строгий режим, который требовал от нее неукоснительного соблюдения времени приема пищи (полноценного завтрака, обеда и ужина вместо бутербродов с арахисовым маслом и консервированных томатов, составлявших ее обычный рацион) и отхода ко сну в девять вечера и ни минутой позже. Джуди так жестоко страдала от абстинентного синдрома, что временами забивалась куда-нибудь в угол под кровать и надрывалась от криков боли.

Проведя в бостонской клинике четыре недели, Джуди, согласно заверениям медиков, излечилась от своей зависимости от наркотиков и выписалась, получив, однако, предписание отныне вести здоровый образ жизни, регулярно питаться, побольше спать и не злоупотреблять спиртным. Она вернулась в Лос-Анджелес, к дочери и мужу.

Джуди с Винсенте решили повременить с разводом из-за Лайзы. Это было важно по ряду соображений, причем не последним из них было то, что Лайза росла слишком зависимой от отцовского одобрения, поскольку Винсенте относился к ней скорее как к взрослой, нежели как к трехлетнему ребенку. И ей это ужасно нравилось.

Джуди вновь оказалась в фаворе у Луиса Майера, который с места в карьер отправил ее сниматься в картине «Летний театр» с участием Джина Келли. По сценарию, Келли со своей театральной труппой оказывается на ферме у Джуди, которая неожиданно для себя становится полноправной участницей их программы. На МГМ надеялись сделать «Летний театр» в духе «Старого доброго лета». Как только съемки завершились, на МГМ в срочном порядке, всего через какие-то три недели, приступили к работе над новой лентой. Но Джуди взялась за старое, и 19 июня 1950 года эмгээмовское начальство отстранило ее от работы. Это оказалось для нее ударом. Спустя два дня она вбежала в ванную с криком: «Я не хочу больше жить!», с силой захлопнула дверь, заперлась изнутри и полоснула себе по горлу осколком стекла. Немедленно были вызваны врачи, и Джуди увезли в больницу. К счастью, рана оказалась поверхностной. В прессу просочились слухи о попытке самоубийства, и студия в очередной раз отправила Джуди в вынужденный отпуск.

Вновь к ней возвратились мигрени и истерики, и Джуди постепенно начала искать утешения у единственного человека, готового посидеть спокойно и выслушать ее, – а именно у собственной дочери.

Лайзе еще не исполнилось и пяти, но именно в этом возрасте мать уже изливала ей душу. И хотя многое девочке было непонятно, она, тем не менее, могла дать Джуди то, чего матери остро недоставало в других людях, а именно – сочувствие. Лайза была еще слишком мала и не понимала, что такое наркотики. Но и это понимание придет к ней со временем.

Более драматичными были попытки самоубийства, которые постепенно стали входить у Джуди в опасную привычку, когда та ощущала себя несчастной или же ей недоставало внимания со стороны окружающих. Все это, в свою очередь, усугублялось противоестественной ревностью, которую Джуди испытывала по отношению к карьере мужа – Винсенте за это время сделал ряд успешных картин, таких, как «Мадам Бовари», «Отец невесты», «Американец в Париже».

Все это вместе взятое не могло не отразиться на малышке Лайзе. По наблюдению старой подруги Джуди, Эви Джонсон, Лайза стала для матери единственной отдушиной в период зависимости от алкоголя и наркотиков. Вот что, например, рассказывала Джонсон позднее: «Лайза стала Джуди единственной радостью в жизни. Она была такая милая, очаровательная крошка. Когда у Джуди дела шли на лад, Лайза превращалась в маленькою служанку и даже убирала со стола, когда мы с Джуди баловались коктейлем».

Теперь Джуди обозлилась на всех, в том числе на Винсенте и его мать. Однажды она выставила свекровь вон за дверь, пригрозив, что не позволит ей даже ступить на порог, если та вдруг задумает проведать внучку. Но и после всех этих безобразных сцен Джуди с Винсенте до самого Рождества продолжали свое странное совместное сосуществование. Именно тогда Винсенте пришел к выводу, что напряжение в их отношениях происходит от привычки Джуди к притворству и манипулированию людьми, точно так же, как у нее вошло в привычку сочинять о себе самой фальшивые истории для прессы. Джуди рассказывала Винсенте, что она регулярно манипулировала психиатрами и студийным начальством, пытавшимися подчинить себе ее жизнь. Почему-то это ужасно злило Винсенте. Вот что он, годы спустя, писал в своей биографии: «Я с великим трудом заставлял себя простить Джуди ее выходки».

Вскоре Лайзе сказали, что маме снова на какое-то время придется «уехать», что уже не было для девочки неожиданностью. Однако на этот раз события приняли совсем иной оборот. Мама собиралась навсегда расстаться с папой. И хотя временами Джуди и Винсенте испытывали друг к другу нежные чувства, им было ясно, что брак вредит как им обоим, так и их ребенку. 7 декабря 1950 года они официально объявили о том, что отныне живут раздельно и готовятся к процедуре развода. Как повелось, именно Джуди, спустя две недели, всего за три дня до Рождества, хлопнула дверью. Винсенте еще какое-то время оставался в доме на Эвансвью-Драйв.

На этот раз Винсенте полагал, что развод пойдет Лайзе только во благо, в отличие от его былой уверенности, что именно ради дочери разводиться не следует. По его собственным словам: «Я выбрал душевное равновесие. Лайзе пойдет на пользу, если она будет жить с одним нормальным уравновешенным родителем вдали от другого, чем с обоими, когда они только и делают, что отравляют друг другу существование. Джуди на прощание поцеловала дочь, дружески обняла меня и ушла. На этом наша совместная жизнь окончилась».

После этого случая Лайза уже никогда не могла радоваться Рождеству и, если верить рассказам, каждый раз разрешалась слезами, услышав в исполнении матери песню «Пусть Рождество твое будет счастливым».

Через три месяца, представ в Верховном Суде перед судьей Уильямом Маккеем, Джуди заявила, что ее второй муж Винсенте Миннелли не заботился о ней и целиком и полностью отгородился от ее жизни. Джуди получила развод и официальное опекунство над Лайзой, при условии, что дочь будет проводить с отцом половину времени. Винсенте отдал оба их дома – один на Эвансвью– Драйв и второй в Малибу – в распоряжение Джуди и согласился платить алименты в размере пятисот долларов в месяц. Развод опустошил обоих духовно и физически, а Винсенте к тому же остался практически без средств к существованию. Но даже и при стесненных средствах он пытался сделать жизнь дочери яркой и полноценной. В этом он был схож со многими разведенными отцами, которые, либо терзаясь виной, либо по причине любви, пытаются превратить для своих детей жизнь с отцом в нечто до крайности необычное.

По его словам: «Если я и баловал Лайзу сверх всякой меры, то это лишь потому, что мне хотелось как-то уравновесить скудное разнообразие ее существования с Джуди. И хотя Лайза всем сердцем любила мать, Джуди ассоциировалась у меня, в первую очередь, с долгом и тревогами. Я же ничего не требовал взамен. И как результат, делил с Лайзой самые счастливые, самые беззаботные минуты ее жизни».

Новый папа для Лайзы

Джуди уехала в Нью-Йорк, а Лайза оставалась с отцом в Лос-Анджелесе. Здесь ей удалось приспособиться к его холостяцкой жизни даже лучше, чем ему самому. Стоит привести слова, сказанные однажды по этому поводу Ли Гершвином: «Винсенте, я всей душой люблю малышку, но, признайся, Лайза донельзя избалована. И ты знаешь, что это твоя вина. Джуди держит ее в ежовых рукавицах и как-то пытается воспитать у нее характер. Но ты, ты готов отдать ей все на свете – да ты просто размазня! Ради ее же собственного блага тебе следует ее немного приструнить. Если ты этого не сделаешь, то помяни мое слово – когда она вырастет, то только и будет лечиться по психушкам».

На что Винсенте сумел ответить лишь следующее: «Да я и сам знаю, просто, видишь ли, я не в силах ничего с собой поделать».

Несмотря на все его недостатки как родителя, Винсенте относился к дочери с уважением. По словам самой Лайзы: «Он меня по-настоящему понимал. Он держал себя со мной как с истинной леди. Даже тогда он общался со мной как с женщиной. А уметь так себя вести с маленькой девочкой – наверное, самое ценное, что только можно себе представить».

Согласно принятым в те времена правилам опека над ребенком считалась неотъемлемым правом матери. Однако Джуди была не в состоянии контролировать свои эмоции, и это не могло не сказаться и на ее карьере. Ей требовался наставник и поводырь. Майер указал ей на дверь. Отношения с собственной матерью обострились до предела, и даже отец ее ребенка тоже стал ей чужим.

Джуди пыталась как-то подстегнуть покатившуюся было под уклон карьеру. Но со студии не поступало никаких предложений, как, впрочем, и от организаторов гастрольных поездок. Словом, все отвернулись от нее. Финансовое положение ухудшалось с каждым днем, а ведь ей еще надо было заботиться о малолетней дочери. Жизнь превратилась для Джуди в бесконечную череду уловок и уверток, постоянно приходилось увиливать от оплаты счетов и обманывать гостиничных администраторов.

Как ни странно, Джуди, некогда презиравшая за то же самое собственную мать, теперь все сильнее на нее походила. Этель имела привычку притворяться, будто бросает дочь на произвол судьбы и, заперев ее одну в гостиничном номере, удалялась. А теперь сама Джуди, наоборот, выставляла Лайзу в коридор и, заперев номер, отправлялась на несколько часов, а то и на целый день по своим делам. Испуганная Лайза, конечно же, начинала плакать, а недоумевающие соседи пытались достучаться в запертую дверь.

Джуди отнюдь не считала себя идеальной матерью, и вскоре стало очевидно, что она вообще не в состоянии заботиться о дочери. Вполне возможно, что раньше Лайза напоминала матери о счастливых днях, проведенных на МГМ с Винсенте. Теперь же дочь превратилась для Джуди в обузу. Напряжение немного разрядилось, когда осенью 1951 года Джуди получила невиданный ранее четырехмесячный ангажемент в «Нью-Йорк Палас». Правда, она все еще остро переживала развод и нуждалась в поддержке и внимании.

Во время выступлений в Нью-Йорке Джуди близко сошлась с Сидом Люфтом, которого уже как-то встречала на вечеринке у Джеки Глисон. Одному богу было известно, чем, собственно, занимается Сид, но в чем бы ни заключалась его деятельность, он бывал вечно занят и постоянно находился в разъездах. Майкл Сидни Люфт был настоящим, непробиваемым бабником-«мачо», которому женщины вешались на шею, в то время как сам он играл роль потрепанного авантюриста, «перекати-поле», и порой не гнушался мошенничества. Сид был крутой мужик, не расстававшийся с пистолетом. Недаром он вырос в нью-йоркском пригороде Бронсксвилле, а в юности увлекался бодибилдингом. По окончании школы жизнь занесла его в Голливуд, на пару с одноклассницей, актрисой Элинор Пауэлл. Он стал ее личным секретарем. Позднее Люфт женился на ее сестре Линн Бари, с которой как раз и разводился, когда в его жизнь вошла Джуди.

Многие знакомые пытались предостеречь Джуди Гарленд от увлечения Сидом – ведь это же отъявленный мошенник! – однако та не желала слушать никаких советов. Винсенте, наоборот, считал, что Сид – именно тот человек, который ей нужен.

«Теперь у нее есть на кого опереться, – заявил Винсенте. – Такое впечатление, будто он разгадал секрет, как сохранить ее в ясном уме и здравии». Сид быстренько назначил себя ее менеджером и убедил начать новую карьеру на сцене, а для начала устроил Джуди Гарленд контракт с лондонским «Паладиумом». Это был дальновидный шаг, поскольку Джуди сумела покорить зрителей, и без того очарованных ее экранным образом. Этим было положено начало ее новой карьеры, однако Джуди все еще страдала от чувства неуверенности, ее одолевал страх перед сценой, она боялась не понравиться публике – то есть она так и не избавилась от комплексов, мучивших ее долгие годы.

В марте 1951 года Джуди Гарленд прибыла в Лондон, чтобы начать готовиться к премьере, однако на душе у нее было тоскливо, поскольку Сид предпочел остаться в Штатах. Однако вскоре пятилетняя Лайза присоединилась к ней, а в конце концов прибыл и сам Люфт, чтобы взять на себя разного рода детали. Сказать по правде, Лайза приехала в Лондон по настоянию Джуди, а также потому, что Винсенте был уверен, что Джуди произведет фурор в Лондоне, и ему казалось, что для Лайзы будет полезно разделить с матерью минуты ее триумфа.

«Они слишком долго жили порознь, – писал позднее Винсенте, – и хотя я из эгоистичных побуждений хотел бы оставить Лайзу рядом с собой, наступил момент, когда ей следовало побыть с матерью – а именно в период величайшего триумфа Джуди». Таким образом, Лайза, которой пришлось пережить с матерью немало грустных минут, могла лучше осознать и понять, каким удивительным талантом обладает ее мать. Лайза также могла уяснить для себя, что хотя родители больше и не живут вместе, ее отец до конца своих дней останется почитателем таланта Джуди Гарленд.

Выступление Джуди удостоилось восторженных отзывов критиков, а зрители на протяжении четырех недель подряд каждый вечер устраивали ей овации. Джуди терзалась сомнениями насчет успеха своих концертов, а накануне премьеры ей стало совсем худо. «Меня рвало, я то и дело бегала в туалет, – вспоминала она. – Я не могла есть. Не могла спать. Я даже не могла ни на минуту присесть».

Успех премьеры превзошел все ожидания, и Сид тотчас подсуетился и организовал серию концертов в других городах Великобритании. Но что еще более важно, у Джуди возникло ощущение, что наконец-то она достигла чего-то в этой жизни, и это целиком ее собственная заслуга, а не мамы Гамм или же Луиса Майера, которые раньше все устраивали за нее сами. Вместе с этим к Джуди пришло неведомое ей раньше чувство зрелости и свободы. Для Лайзы же было в новинку увидеть, как мама завораживает публику своим пением, и люди в ответ рукоплещут, выражая свое признание и любовь. Те дни для Джуди и Лайзы были исполнены какого-то особого понимания. По иронии судьбы, это была та самая сцена, которая через тринадцать с половиной лет стала ареной выяснения взаимоотношений.

После Лондона Джуди попросила Лайзу, чтобы та называла Люфта «папой Сидом», и девочка так и делала.

После того как английское турне Джуди завершилось, и она вместе с Сидом и Лайзой на теплоходе «Куин Элизабет» вернулась в Нью-Йорк, мать отправила дочь назад к отцу в Калифорнию. Сид и Джуди оставались в Нью-Йорке – дело в том, что Люфт бегал по агентам, пытаясь устроить для нее ангажемент в Америке. Жарким и влажным летом 1951 года в Нью-Йорке его встретили более чем прохладно. Агенты еще не успели позабыть о недавних кассовых провалах Джуди Гарленд, да и вообще за ней сложилась репутация «трудной» звезды. Крупные театры не желали рисковать, имея дело с высокооплачиваемой звездой, которая вообще могла не явиться на концерт, или, что еще хуже, появиться, но не в рабочем состоянии.

Что бы там ни думали о Сиде, изобретательности ему было не занимать, и он не отступился, пока не устроил для Джуди сольную карьеру в Америке. В конце концов ему удалось убедить Сола Шварца, вице-президента RКО и владельца театра «Нью-Йорк Палас», организовать для Джуди концерт, желательно в октябре. Такое решение всех прекрасно устраивало, поскольку являлось частью более крупного плана – вернуть к жизни не только едва не зачахшую звезду, но и зачахший театр. «Палас», некогда самый яркий бриллиант в короне водевиля, к тому времени совершенно захирел, и в его обшарпанном зальчике для горстки зрителей шел пяток пьесок и кинокартина. Шварц мечтал привести «Палас» в божеский вид и вдохнуть в него новую жизнь, однако для этого ему требовалась какая-нибудь знаменитость, способная заманить сюда зрителя с тугим кошельком, чтобы обновленный театр начал приносить доход.

Джуди со всей энергией взялась готовить новую программу, в которой ей предстояло не только петь и танцевать, но и сыграть несколько сцен из своих самых знаменитых картин. Программа готовилась в Голливуде, но Джуди была так занята, что практически не виделась с дочерью. Наконец, в октябре состоялась премьера, и Шварц, дабы обезопасить себя, на всякий случай вначале поставил пять номеров водевиля и лишь затем выпустил на сцену Джуди.

Доброжелательно настроенная, восторженная публика увидела непревзойденное шоу. Шварц пришел в восторг от того, как тепло зрители встретили Джуди, и продлил контракт с нею еще на четыре месяца – такой чести в «Паласе» не удостаивался до этого еще никто. Однако изматывающий график – тринадцать двухчасовых концертов в неделю – оказался ей не по силам, и на третьей неделе Джуди сломалась во время выступления. Проведя несколько дней в постели, она сократила количество концертов до десяти в неделю на весь оставшийся срок контракта, то есть до 24 февраля 1952 года.

После «Паласа» Джуди с Сидом устроили себе двухнедельный отдых во Флориде, а затем отправились в Лос-Анджелес, где у Джуди на март был запланирован концерт. Она хотела показать старым друзьям и коллегам, на что она способна на сцене. Джуди покорила их всех, а затем отправилась в Сан-Франциско, где Сид уже устроил для нее очередное выступление. Разумеется, в Лос-Анджелесе он позволил ей выкроить время, чтобы повидаться с дочерью.

Лайза жила у отца в Лос-Анджелесе, когда однажды вечером, в первых числах июня 1952 года, они смотрели по телевизору новости, и диктор неожиданно объявил, что Джуди Гарленд вышла замуж за Сида Люфта. Церемония состоялась в Холлистере, небольшом ранчо в Северной Калифорнии. Джуди была на четвертом месяце беременности. Эта беременность далась ей даже с большим трудом, чем та, что привела к появлению на свет Лайзы, и Джуди снова прибегла к помощи старых испытанных помощников – таблеток, таблеток, таблеток.

Люфт обычно обыскивал весь дом, машину, все потаенные уголки, где она могла прятать декседрин, секонал и другие наркотики.

В своих собственных глазах Джуди с каждым днем становилась толще и уродливее, чем тогда, когда была беременна Лайзой. Одно время у нее даже отнялась правая рука, и ей казалось, что без таблеток она не проживет и дня. Физическое недомогание усугублялось постоянными стычками с матерью. Джуди по-прежнему отказывалась видеть Этель, а та в свою очередь, будучи не из тех, кто легко сносит обиды и унижения, задалась целью приструнить вырвавшуюся из-под опеки дочь. Разумеется, теперь Этель не могла, как в былые годы, запереть упрямицу в гостиничном номере, однако в ее арсенале нашлись другие, не менее болезненные средства. Она подала на Джуди в суд, требуя от нее денег. Этель утверждала, что дочь просто обязана поддерживать ее материально, ведь та не стеснена в средствах, в то время как бедняжке Этель приходится трудиться на конвейере за какие-то жалкие 60 долларов в неделю. Джуди же заявила на суде, что Этель пустила на ветер тысячи долларов, полученные с кинозаработков дочери. После чего Этель сменила тактику, решив, что будет куда действеннее облить дочь грязью, поскольку это наверняка отрицательно скажется на ее новой карьере. В эксклюзивном интервью Этель поведала репортеру Шиле Грэм: «Джуди всю свою жизнь была страшной эгоисткой. Это моя вина. Я слишком оберегала ее. Да, она работала, но именно этого ей и хотелось – быть актрисой. Я ни разу от нее не слышала «Я хочу быть доброй или чтобы меня любили», а только «Хочу быть знаменитой».

Сводная сестра Лайзы появилась на свет за четыре дня до Дня Благодарения в Санта-Монике, в клинике для знаменитостей «Сент-Джонс». Весила она шесть фунтов четыре унции и получила имя Лорна. В это время Джуди изрекла нечто такое, что ознаменовало собой грядущие трудности. «Рождение Лорны оказалось единственным светлым пятном за весь первый год моего нового замужества». Джуди отказалась видеться с матерью и не пускала ее на порог, когда та хотела проведать внучку.

Они переехали в дом Сида на Саут-Мейплтон-Драйв, расположенный в районе Хамби-Хилз, примыкающем к Беверли-Хиллз. Джуди большую часть времени проводила в постели, рыдая и глотая горстями таблетки. Затем она снова попыталась наложить на себя руки – заперевшись в ванной, перерезала себе горло. Сид выломал дверь и сам едва не лишился чувств, увидев жену лежащей на полу в луже собственной крови. Немедленно вызвали врача, и тот прямо на месте рискнул вернуть Джуди к жизни, зашив ей рану на шее.

Эта неудачная попытка самоубийства казалась совершенно необъяснимой, ведь Джуди только что завершила серию концертов в «Паласе», и Сид теперь выступал продюсером ремейка ленты «Родилась звезда», в котором ей предстояло сыграть главную роль. Джуди была замужем, недавно родила второго ребенка, Лайза также была при ней. Так от чего же депрессия? Откуда это желание свести счеты с жизнью?

Мнение Лайзы об этих событиях давно прошедших дней, пожалуй, наиболее близко к истине: «Все приняло какие-то гипертрофированные размеры, потому что за дело взялась Джуди. А когда за дело бралась мама, то она всегда поступала так, как ей хотелось, в том числе, если речь шла о самоубийстве. Все эти глупости ей нужны были для того, чтобы привлечь к себе внимание. Да мама ни за что бы не решилась по-настоящему наложить на себя руки. Ей ничего не стоило войти ко мне, проглотив пару таблеток аспирина, и заявить: «Лайза, до чего же мне все обрыдло » . После чего она, бывало, бросалась в ванную и затаивалась там так, что даже дыхания ее не было слышно. Я вскоре приходила в себя, просила у садовника его ножницы для подрезания живой изгороди, прорезала отверстие в ширме и заползала к ней в ванную. Мамины попытки самоубийства не были истериками. Это была чистой воды игра. Я пыталась помочь ей пережить тяжелые дни или минуты. Иногда мне удавалось, иногда нет. Просто мне оказалось не по силам в одиночку справиться с живой легендой».

На Рождество все разъехались в разные стороны. Лайза гостила у отца, Джонни, сын Люфта от Лини Бари, уехал к матери, а Джуди, Сид и Лорна укатили в Нью-Йорк, где у Джуди был запланирован благотворительный бенефис.

Через 10 дней у Этель, матери Джуди, по дороге на работу на дугласовский завод случился сердечный приступ, и она без чувств рухнула на землю. Этель Гамм обнаружили мертвой рядом с ее машиной.

Когда Сид с величайшей осторожностью попытался сообщить Джуди это известие, у той случилась истерика, и ему пришлось долго успокаивать ее, прежде чем она согласилась лететь в Лос-Анджелес самолетом – обычно Джуди до смерти боялась летать. Три сестры воссоединились еще раз для того, чтобы похоронить мать. Конфликт между Джуди и Этель найдет свое продолжение в многолетних душевных терзаниях, которыми Джуди могла поделиться с первым встречным, лишь бы тот согласился ее выслушать, а когда желающих не находилось, она изливала душу себе самой. Этель Гамм Ислмор даже из могилы продолжала терзать свою маленькую дочку, которую когда-то с такой неохотой произвела на свет.