Текст книги "Лайза Миннелли. История жизни"

Автор книги: Джордж Мейр

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц)

1969 год – хуже не бывает

В жизни Лайзы 1969 год стал, пожалуй, самым серьезным испытанием.

В течение января-февраля она находилась в разъездах и готовилась к съемкам следующей своей картины – «Кабаре». Все это время она металась между Лос-Анджелесом, Парижем, Майами, Нью-Йорком и Пуэрто-Рико, выступала в клубах, участвовала в телепрограммах и вела разговоры с Фредом Эббом насчет того, как хорошо было бы ей получить роль Салли Боулс, когда дело со съемками «Кабаре» наконец сдвинулось с места.

В это время она подружилась с одним бездомным, голодным и искалеченным псом, которого подобрала где-то в Пуэрто-Рико. Пес этот, по всей видимости, был существом жалким и злобным одновременно. Спасенный Лайзой от прозябания Очо – а назван он был в честь ночного клуба, возле которого его подобрали, – в мгновение ока попал, что называется, «из грязи в князи». Правда, вскоре последовали неприятности – например, он покусал хозяйку гардеробной Риту Строндлер. Лайзе пришлось заплатить 7,5 тысяч долларов в качестве компенсации за моральный ущерб, а Очо в наказание лишился клыков. Но в конце концов он превратился для Питера и Лайзы в третьего члена семьи.

Когда в жизнь Лайзы вошел Очо, Джуди была занята решением собственных проблем. В марте 1969 года, в присутствии толпы репортеров, она в пятый раз вышла замуж. Новым ее мужем стал Микки Дин, и вскоре супруги переехали в Лондон. Познакомились они в августе 1967 года, когда Микки заправлял делами в нью-йоркской дискотеке «Артур». После свадьбы Микки попытался подыскать жене работу. Он почти договорился о новом проекте – снять с одной шведской кинокомпанией фильм об одном дне из жизни Джуди Гарленд, однако, узнав, что киношники уже успели снять несколько эпизодов с обнаженной Джуди, пошел на попятную. Затем он пытался найти спонсоров на организацию сети театров Джуди Гарленд, однако никто так и не купился на эту идею. Все это время Лорна с Джои оставались в Калифорнии, а Лайза снималась в кино. Для Джуди наступил самый трудный, самый гнетущий период в ее жизни, и она оказалась одна вдали от детей, предоставленная собственным переживаниям.

Лайза, которая по-прежнему дожидалась исхода дел с «Кабаре», тем не менее стала относиться к кино с большей степенью здравомыслия и после долгих переговоров насчет гонорара и прочих причитающихся ей вещей согласилась сняться у Отто Преминджера. Преминджер просмотрел рабочую версию «Бесплодной Кукушки» еще до выхода ленты на экран и был поражен талантом молодой актрисы. По его словам, «Лайза наделена неким странным, прямо-таки чаплиновским юмором, который дает о себе знать через ее глаза и движения. У нее есть все задатки звезды».

Сценарий назывался «Скажи, что ты любишь меня, Джуни Мун», а в основу его положен роман Марджори Келлог. Сюжет этой трагикомедии повествовал о трех инвалидах: эпилептике (его сыграл Кен Говард), прикованном к инвалидной коляске гомосексуалисте (Роберт Мур) и о девушке с лицом, обезображенным шрамами (ее роль сыграла Лайза). Троица эта выписывается из больницы и решает дальше жить вместе. Кроме того, в фильме были заняты такие актеры, как Джеймс Коко, старая приятельница Джуди Кей Томпсон, Фред Уильямсон, Нэнси Марчанд и Энн Ривер. Критик Леонард Молтин описывает картину так: «Моменты комедии, мелодрамы и сострадания, смешанные умелой рукой Преминджера в одно из самых удачных его детищ».

Однако нельзя сказать, что в отношениях между Преминджером и актерами все складывалось столь же удачно, особенно между мэтром и Лайзой, считавшей режиссера невозможным тираном. Роль, в которой она снималась, уже изначально являлась испытанием для любой актрисы, поскольку требовала самого кошмарного, что только можно себе представить для женщины, – потерю физической красоты. В «Джуни Мун» зрители видят Лайзу в сцене с любовником. Тот заставляет ее раздеться донага, а сам, чтобы возбудиться, разражается потоком скабрезностей. Джуни Мун это почему-то только смешит, и она передразнивает парня. Тот, в свою очередь, набрасывается на нее с кулаками и в конечном итоге выплескивает ей на лицо и руку кислоту. Он уходит, а она продолжает от боли извиваться на земле.

Лайза, согласно ранее взятым на себя обязательствам, выступила в Лас-Вегасе, в клубе «Сахара», и к 10 июня уже была готова приступить к съемкам «Джуни Мун». Она поговорила с автором произведения, Марджори Келлог, с обезображенными женщинами и докторами, имевшими подобных пациентов.

«На протяжении всего фильма Джуни Мун и я – этот один и тот же человек, – рассказывает Лайза. – Я чувствовала все, что чувствует она, но я чувствовала это как Джуни Мун, а не как актриса Лайза Миннелли».

Первый этап лечения обезображенных женщин заключается в попытке хирургическим путем более-менее восстановить их прежнюю внешность. После чего наступает длительный и весьма тяжелый этап психологической реабилитации. Если женщина обезображена и не в состоянии позволить себе такое дорогое удовольствие, как пластическая операция, или же это невозможно по медицинским показаниям, она замыкается в себе, в своих переживаниях, и ее душу переполняет страх. Именно такую женщину и предстояло сыграть Лайзе в «Джуни Мун». Перед тем как браться за роль, Лайза основательно к ней подготовилась, дотошно изучив, каким образом обезображенные женщины вступают в контакт и общаются с посторонними людьми. Некоторые стыдились своего уродства и пытались прятать лицо, другие же, наоборот, выставляли свои шрамы напоказ, словно хвастаясь ими перед другими людьми.

Съемки требовали от Лайзы полной отдачи сил – начинались они с гримерной, где она проводила, сидя в кресле, по нескольку часов, пока умелые руки Чарльза Шрамма превращали ее лицо в безобразную маску. По словам самой актрисы: «Я потом привыкла к своему новому лицу. И поэтому, перед тем как сыграть сцену, в которой я вижу себя в зеркале и кричу от ужаса, мне пришлось пойти в комнату одной и рассказать себе все страшные истории, какие я только знала! Только так мне удалось перепугать себя до смерти».

В начале 1969 года родители Лайзы, и Винсенте и Джуди, пережили по романтическому увлечению. Джуди сочеталась в Лондоне по католическому обряду с Микки Динсом. Позднее он напишет о ней биографическую книгу под названием «Не плачь, дорогая моя». В это же самое время у Винсенте произошло охлаждение в отношениях с Дениз – та влюбилась в Прентиса Кобхейла, владельца универмага из Сан-Франциско. Если верить Дорис Лилли, журналистке, ведущей колонку светской хроники, поначалу Винсенте сильно переживал, однако затем нашел утешение в лице британской публицистки Ли Андерсон. Вскоре они уже жили вместе, а затем и поженились.

Новое замужество Джуди пришлось на самый тяжкий период в ее жизни. Несмотря на отдельные успехи, ее концерты уже не шли ни в какое сравнение с ее прежними выступлениями. Карьера ее резко пошла под уклон, а вот зависимость от алкоголя и наркотиков, наоборот, резко возросла. Джуди как никогда нуждалась в ком-то сильном, таком, как, например, Винсенте, Сид или Лайза, кто бы служил ей опорой и направлял ее жизнь. Микки Динсу это было явно не по плечу. Он был без ума от Джуди, ее образа жизни и решительно не желал прислушиваться к предостережениям друзей, тщетно пытавшихся открыть ему глаза на то, какой камень на шею он себе вешает.

Когда Микки с Джуди приехали в Нью-Йорк, друзья пытались поместить ее в больницу, но Джуди наотрез отказалась. Вместо этого однажды вечером, когда Микки куда-то отлучился, Джуди позвала к себе Питера и уговорила отвезти ее в клуб «O'Пюсе», где Питера хорошо знали и где он пользовался популярностью. Тот выполнил ее просьбу, и они провели чудный вечер, вспоминая былые дни, когда они только познакомились в Гонконге, а затем отплыли в Токио. Джуди была одета в стиле своей молодости – белый, украшенный вышивкой свитер поверх черного платья и соломенная шляпка с цветами. Они много выпили – Джуди пропустила несколько тройных порций неразбавленной водки и ее развезло до того, что когда они добрались до дома, оказалось: она успела где-то потерять и белый свитер, и шляпку с цветами. Как позднее вспоминал Питер, было в этом вечере нечто восхитительное и печальное.

20 июня 1969 года Лайза с Питером уединились на уик-энд в местечке Саутгемптон на Лонг-Айленде. Вскоре ей предстояли съемки «Джуни Мун», и она хотела хорошенько сосредоточиться.

Ранним безмятежным утром в воскресенье 22 июня раздался телефонный звонок, которого Лайза ждала уже не первый год. Трубку снял Питер. Звонила секретарша Лайзы Дина Уэнбл, у которой было сообщение из Лондона. Питер отправился будить жену, с ужасом думая о том, что он ей сейчас скажет.

«Дорогая, – дрожащим голосом произнес он. – Просыпайся. Мне надо тебе что-то сказать». Лайза вскочила как ошпаренная. В ее глазах читался неподдельный ужас.

«Что-нибудь с мамой? Она заболела?»

«Я покачал головой, – рассказывал позднее Питер. – И сказал ей, что Джуди умерла».

Итак, Джуди умерла, а с ней умерла и частичка души Лайзы.

За шесть лет до этого, летом 1963 года, между сорокалетней Джуди и семнадцатилетней Лайзой возникла неведомая им раньше близость. Звезда Джуди постепенно закатывалась, Лайза же только что изведала свой первый профессиональный успех. Они никогда еще не были так близки, как тем летом. Лайза тогда начала совать свой нос в личную жизнь матери. Джуди же сделала для себя открытие, что ее дочурка совсем скоро не только повзрослеет, но и станет профессиональной актрисой. Джуди тогда пыталась делиться с ней опытом, пыталась ввести Лайзу во все тонкости артистического мастерства. По мнению Джуди во время исполнения песни следовало сосредотачивать внимание на значении слов. «Никогда не забывай, о чем твоя песня, – говорила она. – Ведь ты поешь не просто ноты. И если тебе удается удержать какую-то ноту, это еще не значит, что слова не имеют особого значения».

Тогда, шесть лет назад, Лайза многому научилась у матери. И вот теперь матери не стало. По словам Питера, когда он сообщил Лайзе это печальное известие, она поднялась, вышла на улицу и, сев на траву, минут пять безутешно рыдала.

Муж Джуди, Микки Динс, проснулся среди ночи в их доме на Кадоган-Лейн. Джуди рядом с ним не оказалось. Он пошел посмотреть в ванную. Дверь была заперта, а изнутри никто не откликнулся. Не желая взламывать дверь, он вышел, нашел часть крыши, на которую ему удалось влезть, и заглянул в окошко. Увиденное заставило его вздрогнуть от ужаса. Джуди, в чем мать родила, сидела на унитазе, подперев голову руками. Микки открыл окно и потянулся к ней. Она уже успела окоченеть. Когда Микки наконец протиснулся в ванную, его поразил ее вид. «Я заметил, что кожа у нее какая-то бледная, с голубоватым, а местами красным оттенком, а лицо – все перекошено. Изо рта и носа у нее сочилась кровь, и время от времени изнутри нее доносился какой-то звук, похожий на стон».

Коронер, с присущей британцам невозмутимостью, констатировал, что Джуди скончалась «случайно, в результате передозировки барбитуратов». Незадолго до этого ей исполнилось 47 лет.

В тот же самый день было объявлено медицинское заключение, а частный врач, у которого лечилась покойница, созвал пресс-конференцию, чтобы заявить миру следующее: «Она жила у времени взаймы. Когда восемь лет назад я провел обследование, у нее обнаружился цирроз печени. Я тогда еще подумал про себя, что дай Бог, если она протянет еще максимум лет пять. Однако она прожила на три года дольше, чем я тогда предполагал. У нее был бойцовский характер. Она жила под огромным напряжением, но ведь для нее, как вы знаете, главным был девиз – «Шоу должно продолжаться».

Очередное откровение последовало чуть позднее от Сони Рой, жены одного британского музыканта. По ее словам, она и ее муж Харри были вместе с Джуди в ночь, когда она умерла. Соня поведала, будто Джуди сказала им, что чувствует себя совершенно опустошенной, в этой жизни ее уже ничто не удерживает – будто у нее на тот момент на четыре миллиона долларов долгов, – и поэтому ей ничего не остается, как наложить на себя руки. По словам Сони Рой, они с мужем взялись уговаривать Джуди не совершать глупостей и, как им показалось, в конечном итоге им удалось убедить ее не предпринимать опрометчивых шагов.

Но с другой стороны, такой конец был вполне предсказуем. Какой еще выход оставался знаменитой звезде, чье тело и дух были изуродованы саморазрушением, и лишь голос сохранил былую притягательность. Первому Лайза позвонила отцу – в Голливуд, где он в ту пору снимал на студии «Парамаунт» картину «В ясный день можно увидеть вечность» с участием Барбры Стрейзанд. Это был самый дорогой мюзикл из тех, что ему когда-либо доводилось снимать, и он сильно опасался, как бы что-нибудь не испортить. Его брак с Дениз окончательно зашел в тупик, и теперь они просто ждали удобного момента, чтобы обговорить условия развода.

Вот как в своей автобиографии Винсенте описывает звонок Лайзы: «В воскресенье 22 июня я как раз был занят составлением графика съемок на следующую неделю, когда неожиданно зазвонил телефон. На проводе была Лайза, из НьюЙорка.

– Пап…

– Да, милая!

На другом конце провода молчание, а затем:

– Сегодня умерла мама.

– Прости, милая … мне очень жаль».

Винсенте писал, будто ему показалось, что Лайза каким-то чудом сохранила самообладание и даже рассуждала вполне по-философски. Теперь ее в большей степени заботило, что еще предстояло сделать.

«Я должна убедиться, что мама не убивала себя, – произнесла Лайза. – Мама бы никогда этого не сделала. В последние несколько дней у нее было такое замечательное настроение».

«Я утешал Лайзу как только мог. И снова долгие паузы.

– Ладно, я пойду, пап…

– Держи меня в курсе дел, детка.

– Угу».

Когда Рей Болджер узнал, что его партнерши по «Волшебнику из страны Оз» больше нет в живых, он едва не разрыдался. «Последний раз, когда я прошлой весной выступал в отеле «Уолдорф», Джуди пришла меня проведать. Кто-то из зала тогда еще выкрикнул: «Давай, Джуди, спой нам «Над радугой». Я испугался, что эта просьба поставит ее в неловкое положение, и поэтому сказал, что песни Джуди уже и без того живут в наших сердцах, и если она не в настроении, никто не станет ее принуждать. Лицо ее озарилось, и она расцвела прямо на глазах. Она была великолепна! Но, впрочем, зачем я вам все это описываю. Вы ведь и сами не раз видели это в ее картинах».

Критик Рекс Рид так подвел итог своим чувствам: «Мы любили ее, когда она бывала счастлива, мы любили ее, когда она бывала грустна, а чаще всего она бывала и той и другой одновременно. Вряд ли кто из тех, кто видел ее или слушал ее грамзаписи, станет спорить со мной, если я скажу, что фамилия ей просто ни к чему. Для нас она просто Джуди».

Имя Е. Харбурга вряд ли известно многим. Но именно им написаны слова к песне «Над радугой» и ряду других популярных вещей из репертуара Джуди. Он знал ее, знал ее жизнь и, наверное, ее душу. «Для Джуди Гарленд не существовало реального мира, – говорит он, – это был насквозь фальшивый мир, начиная со слова «вперед», когда родители в возрасте четырех лет засунули ее в водевиль исполнять рождественскую песенку «Звените, колокольчики». С тех самых пор этого ребенка эксплуатировали самым бессовестным образом – ведь она была просто загляденье, у нее имелся приятный голосок и Господь явно не обидел ее талангом. Детства же у нее не было. Позднее, когда ей исполнилось четырнадцать, ее голос прорезался во всей его мощи. Как мне кажется, это один из лучших голосов первой половины нашего века. Она проникала вам сквозь плоть и кости в самую душу».

Лайзе стало известно, что Кей Томпсон вернулась из Рима в Нью-Йорк, и она тотчас же ей позвонила. Кей была, пожалуй, самой близкой подругой Джуди, ей не раз довелось пережить с ней тяжелые времена еще в их бытность на МГМ. Порой ей приходилось брать ее под свое крыло, особенно когда, хотя и нечасто, возникали разные пересуды о лесбийских увлечениях Джуди, в том числе и из уст самой Кей.

Кей и Лайза не виделись вот уже восемь лет, и эта их встреча стала поистине судьбоносной, даже несмотря на то, что ее причиной стал уход Джуди из жизни.

Первое, что Лайза услышала от Кей, было: «Я только сейчас переоденусь в брюки и сказу к тебе. Но прежде чем ты повесишь трубку, я хочу тебе кое-что сказать. Она прожила более удивительную жизнь, чем кто-либо из нас может мечтать. У нее было все, что она хотела. А если ей чего-то хотелось, ее уже ничто не могло остановить. Она всегда добивалась своего – несмотря на все свои жалобы, неудачи и все такое прочее».

Кей была крестной матерью Лайзы, а теперь превратилась в ее наставницу и компаньонку, заменив родную мать, – словом, стала движущей силой ее жизни.

Большинство людей сходятся в том, что смерть матери явилась для Лайзы тяжелым ударом, и она сильно переживала утрату. Ведь, что ни говори, Лайза любила Джуди, заботилась о ней, когда та была жива, несмотря на то, что многое в матери вызывало у Лайзы протест, уже не говоря о том, что между ними как исполнительницами существовало жесточайшее соперничество. Однако Лайза собралась с духом, чтобы стойко выдержать обрушившееся на семью горе. «Я не собиралась впадать в панику или же прятать голову в песок, не желая знать правды, – вспоминала она. – Наоборот, я морально подготовила себя к похоронам».

В некотором роде Лайза, узнав о смерти матери, испытала огромное облегчение. Может быть, теперь ее начнут воспринимать как Лайзу, а не как бледное подобие могучего таланта Джуди Гарленд. Возможно также, что в ее жизни наконец воцарится мир, ведь мучительная обязанность заботиться о Джуди наконец-то спала с ее плеч. Неким печальным, противоестественным образом смерть матери даровала ей свободу, независимо от того, готова была Лайза признаться себе в этом или нет. Ее уже никто не выставит за дверь гостиничного номера, предварительно замкнув дверь. Ей также не придется больше иметь дело с одержимой идеей самоубийства наркоманкой.

Отзывчивость и заботу, проявленные Кей в эти тяжкие для Лайзы дни, невозможно переоценить. Дело в том, что Лайза за свое поведение подверглась самым жестоким нападкам. Не исключено, что смерть Джуди так подействовала на ее поклонников, что тем срочно требовалось выместить на комто свое отчаяние и гнев – да как вообще такое возможно, Джуди больше нет, а вот Лайза живет и здравствует! Как бы там ни было, любой шаг, любое заявление Лайзы придирчиво изучались и, конечно же, выставлялись кое-кем из поклонников Джуди Гарленд в самом неприглядном свете. Некоторые договорились даже до того, что-де Лайза несказанно рада смерти матери, что она сама сидит на наркотиках и, вообще, ей далеко до присущей Джуди элегантности и шика, и так далее и тому подобное.

По правде говоря, при жизни Джуди в глубине души была по горло сыта измышлениями своих ретивых поклонников, которые, скорее, отражали их собственные несбывшиеся мечтания, нежели мысли их кумира. Например, работа над «Волшебником из страны Оз» превратилась для Джуди в тяжкое испытание. Она бы, пожалуй, даже предпочла забыть о ней – подумаешь, всего лишь очередной фильм, что тут такого, – но случилось так, что эта картина околдовала американцев, захватила их воображение, и Джуди, сама того не желая, превратилась в вечное олицетворение – или, пожалуй, пленницу – страны Оз.

Даже сейчас, когда люди слышат в ее исполнении «Над радугой», ее пение трогает их до слез. Правда, сама Джуди выразилась по этому поводу иначе: «Эти «радуги» уже сидят в моей заднице».

Лайза позвонила Микки в Лондон, но, как оказалось, тот был сам не свой, и Лайза пообещала ему, что возьмет все, связанное с похоронами, на себя. В этом ей также помогла Кей. Во-первых, они решили, что тело будет выставлено для прощания в траурном зале похоронного бюро Фрэнка Кэмпбелла на углу Мэдисон-Авеню и Восемьдесят первой улицы, потому что там будет тихо и торжественно. Они также поговорили с бывшим мужем покойной, Сидом Люфтом, который настаивал на том, чтобы похороны состоялись в Калифорнии, однако Лайза твердо сказала «нет», ведь Джуди ненавидела Калифорнию, зато любила Нью-Йорк.

Примерно в час ночи Кей с Лайзой, притихшие и печальные, уже были в аэропорту имени Кеннеди, где вскоре приземлился самолет, на борту которого находился жалкий и растерянный Микки Динс и простой коричневый гроб с телом Джуди. Сопровождал их преподобный Питер Делани, тот самый священник, что всего несколько месяцев до этого отправлял для них брачный обряд. Спустя десять лет этот же самый священник скрепит третий брачный союз Лайзы.

Кей с Лайзой, насколько это возможно, постарались сделать все приготовления в соответствии с пожеланиями покойной. Джуди в свое время говорила, что хочет, чтобы ее кремировали, поскольку ей страшно от одной только мысли, что ее закопают в землю в каком-то ящике. Лайза, все хорошенько взвесив, пришла к выводу, что это разумная мысль. Более того, она могла бы возить прах Джуди с собой, колеся с места на место, и постепенно развеять его по белу свету.

Однако Микки заявил, что не допустит никакой кремации. В этом его поддержал бывший супруг Джуди, Сид Люфт, который, узнав от Лайзы о желании ее матери быть преданной огню, завопил: «Господи! Ни в коем случае! Даже думать не смейте!» По его словам, ему самому претит эта мысль, но вдобавок кремация явилась бы тяжелым ударом для младших детей Джуди – Лорны и Джои, которым в ту пору было шестнадцать и четырнадцать соответственно.

Кей с Лайзой решили, что единственным выходом в сложившейся ситуации будет положить тело Джуди в белый гроб – традиционный, из красного дерева, производил бы слишком гнетущее впечатление – и поместить его в склеп в Хартсдейле, штат Нью-Йорк. Лайза наняла своего гримера Чарльза Шрамма, чтобы тот подготовил Джуди для прощания. Покойницу нарядили в подвенечное серое шифоновое платье с высоким горлом и положили в гроб со стеклянной крышкой. Стеклянная крышка потребовалась, по настоянию Лайзы, для того, чтобы оградить мать от чрезмерных душевных излияний ее поклонников. Траурный зал был украшен цветами, и Лайза попросила, чтобы люди не вздумали одевать черное, а, наоборот, пришли попрощаться со своей любимицей в чем-нибудь цветном и веселом.

Перед тем как публику впустили в зал, Лайза пошла попрощаться с матерью наедине. Глядя на эту женщину, при жизни ставшую легендой, Лайза ощутила, как рыдания сжимают ей горло. «Как прекрасна она, как полна умиротворения, – подумала про себя дочь. – Наконец-то крошка Дороти из «страны Оз» обрела долгожданный покой».

Двадцать тысяч человек пришли отдать своему кумиру последнюю дань уважения, а 350 почтили своим присутствием прощальную мессу, проведенную отцом Делани. Микки Динс, единственный из мужей Джуди, присутствовал на траурной церемонии. Винсенте был занят на съемках картины «В ясный день можно увидеть вечность», и никто не взялся бы утверждать, куда подевался загадочный Сид Люфт. Среди присутствующих звезд были Микки Руни, Лорел Бэколл, Джек Бенни, Сэмми Девис-младший, мэр Нью-Йорка Джон Линсдей, Отто Преминджер, Берт Ланкастер и Дин Мартин.

Джеймс Мейсон, партнер Джуди по фильму «Родилась звезда», произнес прощальную речь.

«Мой путь пересек ее орбиту всего на какоето мгновение, но это было волнующее мгновение, одно из тех, когда радость в ее жизни перевешивала невзгоды. Та известная мне маленькая девочка с локоном посреди лба была такой хорошей, нет, не только очень, очень хорошей, но и полной сочувствия, это была самая смешная, самая остроумная и самая возбуждающая женщина из всех, кого я знал.

Она была истинной леди, щедро делившейся всем тем, что у нее есть, как со своей многочисленной аудиторией, которую она развлекала, так и с друзьями, что окружали ее и были ей дороги – и нет такой монеты, которой можно было бы вернуть ей долг. А ведь она так остро в этом нуждалась, она, как никто другой из нас, нуждалась в любви и преданности.

Человек, который, пожалуй, лучше других на свете знал Д;куди, – ее старшая дочь Лайза. С ее разрешения я процитирую слова, приписываемые ей, которые я три дня назад прочитал в одной английской газете. Дань памяти, которую она отдала матери, – такая личная и такая трогательная!»

После чего Мейсон зачитал прощальные слова Лайзы Миннелли:

«В первую очередь следует вспомнить ту радость жизни, которая неизменно была присуща Джуди Гарленд. Именно это я унаследовала от нее. И будь она на самом деле трагической фигурой, как о ней говорят, представьте, что тогда было бы со мной? Именно любовь помогала ей пережить и хорошее, и плохое. Середина была ей неведома. Она наводила на нее тоску. Ей всегда требовалась океанская волна ощущений. Если она была счастлива, то это было не просто счастье, то был экстаз. И если она печалилась, то большей печали и не придумаешь. Она за одну жизнь прожила несколько десятков. И все-таки мне казалось, что она переживет всех нас. Это был великий талант, и до конца моих дней я буду гордиться тем, что я дочь Джуди Гарленд».

В конце речи все встали, чтобы исполнить гимн. Кей с Лайзой настояли на том, чтобы прощание с Джуди прошло в приподнятом духе. На каждой скамье лежали отпечатанные листы с «Боевым гимном республики». Джуди обожала это произведение и как-то раз исполнила его в своей телепрограмме, когда пришло известие о смерти президента Кеннеди. Кей с Лайзой решили, что Джуди следует отдать честь подобным же образом.

Питер Аллен вспоминал: «Когда дошло до припева «Глори, глори Аллилуйя!», Лайза, Лорна и Джои, которые стояли рядом, взявшись за руки, неожиданно разрыдались – самообладание изменило им. Уже в следующую секунду Кей Темпсон оказалась позади них, обхватив всех троих своими длинными руками. Она принялась притопывать ногой в такт музыке и приказала им: «Да пойте же вы, черт вас возьми!» И они запели. Мы все пели, насколько нам позволяли наши голоса».

Правда, и в прощальной речи Мейсона, и в прощальных словах Лайзы отмечалась одна странность – почему-то никто не помянул Джуди добрым словом ни как мать, ни как друга, ни как человека с его духовными изысканиями. По словам Лайзы: «Это бы ничего не изменило, единственное, что мне, пожалуй, следовало сделать это попросить Бога, чтобы он даровал мне счастье иметь мать чуть дольше, чем это у него получилось. Но с другой стороны, у меня достаточно самых теплых, самых чудесных воспоминаний о любви, доброте и внимании от обоих моих родителей, которых мне хватит до конца моих дней».

Успокаивающее влияние Кей Темпсон сохранялось и дальше, когда члены семьи собрались в квартире Питера и Лайзы на Пятьдесят Седьмой улице. Вот что вспоминает об этом Питер: «Кей Темпсон по-прежнему держала бразды правления в своих руках. Я ей поражался. То есть я хочу сказать, что в тот самый вечер у нас дома она собрала всех – Лорну, Джои и Лайзу вокруг пианино и принялась разучивать с нами партии из вещи братьев Уильямсов «Как глубок океан». Она понимала, что только музыка была способна скрепить в тот момент семью».

Воспоминания самого Питера о Джуди были исполнены горечи и, по-своему, резко отличались от тех смешанных чувств, которые переполняли всех, кто ее знал: «Джуди была в числе первых американцев, с кем мне довелось познакомиться, – вспоминал он. – И именно благодаря ей я составил свое впечатление об американском народе. Для меня она навсегда стала воплощением всего лучшего, самого хорошего, что есть в этой стране. Искренняя, отзывчивая, веселая, она обладала поистине бойцовским характером. И хотя удача порой изменяла ей, она никогда не отступалась – то было не в ее привычке. Я никогда не забуду лет, прожитых рядом с ней».

В конце концов врач, чтобы поддержать Лайзу, дал ей успокоительное. Оглядываясь назад, Лайза утверждает, что именно с этого момента началась ее зависимость от наркотиков. Микки Динс вспоминает, как тогда закончился день похорон: «Сон не шел ни к кому из нас (за исключением Джои), казалось, нас всех охватила какая-то немота. Напряжение нарастало. Зазвонил телефон. Звонил один мой знакомый из Нью-Джерси. «Почему бы вам всем не приехать ко мне? – предложил он. – Может, вам здесь станет легче». Мы отправились вниз и взяли напрокат машину. Я сидел за рулем. Лорна на переднем сидении, а Питер, Лайза и Боб поместились сзади. Мы поехали по Ист-Сайдской автостраде, и все, что я могу сказать, так это, что, несмотря на проносившиеся мимо машины, нам всем казалось, будто вокруг стоит мертвая тишина, и кроме нас во всем мире больше никого нет. Небо казалось удивительно высоким, и на нем сияла одна-единственная звезда. Все молчали. В отчаянии я включил радио. И неожиданно в машине зазвучал голос Джуди. Я аж подпрыгнул и едва не выпустил из рук руль, страшно перепугавшись за Лайзу и Лорну. Джуди исполняла «Человек, которому посчастливилось».

Казалось, будто она сидела тут же с нами в машине. Словно она говорила нам, что никогда не оставит нас. Мы словно попали в иное измерение. Казалось, мы заново возвращались к жизни. И нам становилось легче на душе… И неожиданно Лайза со свойственным ей, совершенно удивительным инстинктом знать, что и когда требуется сделать, выкрикнула: «Ну, давай же, мама, давай!»

Джуди Гарленд умерла и этим разбила сердце всему миру.