Текст книги "Дитя Дракулы"

Автор книги: Джонатан Барнс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 23 страниц)

Бедняга только и сумел, что испустить стон. Габриель Шон коварно улыбнулся:

– Приму это как утвердительный ответ. Итак… всем встать!

Он простер вперед свободную руку, и все члены Совета, словно марионетки, одновременно поднялись на ноги, с мрачно-торжественным видом, как на похоронах.

В следующий миг меня схватили сзади чьи-то сильные руки. Я попыталась вырваться, но не смогла даже пошевелиться. Меня держала женщина. Я чуяла ее странный сладкий запах. И слышала шелест огромных крыльев.

– Добро пожаловать, Илеана, – сказал Шон. – Вы как раз вовремя, чтобы увидеть второе пришествие, это темное чудо.

Толстяк снова застонал, и из левого угла рта у него выползла струйка крови.

– Давно, – промурлыкал женский голос позади меня, – давно я ждала этой минуты.

Гладкий язык лизнул мою шею. Я невольно вскрикнула от отвращения и… чего-то еще.

Толстяк издал очередной стон ужаса и отчаяния. И снова изо рта у него потекла кровь, заструилась по подбородку. Он рухнул на колени и мучительно завыл. Если не считать этого звука, в зале стояла полная тишина. Зрители молча наблюдали. Кровь все лилась и лилась из несчастного. Он конвульсивно содрогнулся и разом изверг из себя добрых полпинты крови, которая растеклась на полу ярко-красной лужей.

Потом повторил это непроизвольное действие. Он плакал, по щекам катились крупные слезы.

У мистера Шона вырвалось что-то вроде смеха. Сильные женские руки, державшие меня, сжались сильнее – от возбуждения, полагаю. Из толстяка выплеснулся еще один алый фонтан и еще один. Пол под ним был сплошь залит кровью, смешанной с грязью. Крупно содрогнувшись в последний раз, он испустил хриплый, гортанный вопль и изрыгнул последнюю струю крови.

Вид и запах красной лужи на полу был неописуемо омерзительным. Мужчина повалился на бок, измученный и изнуренный, наверняка уже при смерти.

Шон казался разочарованным.

– Где же он? Где? Что нам теперь делать?

– Подождите, – произнес женский голос позади меня. – Подождите, мистер Шон, и поймите наконец истинную суть происходящего.

Далее случилось нечто такое, что даже я, видевшая очень многое, еще минуту назад сочла бы решительно невозможным. Кровавые росплески на полу начали двигаться – двигаться по собственной воле, сливаясь вместе, стягиваясь в одну большую лужу.

Потом кровь с ужасной целеустремленностью поползла к Габриелю Шону, как живое существо, гнусное порождение кошмара. Он сдавленно ахнул и попятился, но было поздно. Красная жижа уже заструилась вверх по его ногам, поднялась к груди, а затем стремительно хлынула – можно даже сказать, прыгнула, – к лицу.

Он успел крикнуть лишь раз. Ужас понимания отразился в чертах Шона за долю секунды до того, как кровь залила ему рот, нос, глаза. Он в конвульсиях упал наземь. Ни я, ни безмолвные наблюдатели не издали ни звука. Он дергался и бился так, что пол сотрясался под нами. Теперь пузырящаяся кровь обволакивала всю голову целиком. Еще лишь несколько мгновений – и чудовищная сцена завершилась.

Когда Шон дернулся в последний раз и затих, пол перестал дрожать. Все безмолвствовали, только толстяк слабо заскулил.

– Хозяин? – громко произнесла женщина. – Хозяин, вы вернулись к нам?

Она отпустила меня и выступила вперед. Я увидела высокое нечеловеческое существо с темными крыльями.

– Хозяин? – снова позвала она.

Лежавший на полу мужчина внезапно поднялся на ноги. Он выглядел иначе, чем прежде. Самое его тело изменилось. Он стал выше, худее и словно бы величественнее. Лицо у него было сплошь залито кровью. В следующий миг я, поледенев от ужаса, все поняла.

Обеими руками мужчина начал вытирать кровь. Он улыбался. Он смеялся.

Лицо постепенно очищалось, и перед моими глазами появлялись новые, совсем другие черты. Орлиный нос. Жестко очерченные скулы. Высокий лоб. Два сверкающих глаза. Длинные черные усы. Острые белые зубы.

Через считаные секунды все было закончено, и я увидела, кто стоит передо мной, на месте, где недавно стоял мистер Габриель Шон.

– Граф… – выдохнула я.

Но больше ничего сказать не успела, ибо вампир с голодным рычанием одним диким прыжком набросился на меня и вонзил клыки в мою беззащитную шею.

Я попыталась закричать, но не смогла. А потом, когда кровь из моей вены побежала ему в рот, я полностью отдалась ощущениям, испытывая темное наслаждение безысходного отчаяния, признавая наше окончательное и бесповоротное поражение.

Часть III
Тень заявляет о своих правах

Из «Пэлл-Мэлл газетт»

1 февраля

Землетрясение – чрезвычайная ситуация – военное положение

К моменту подготовки номера в печать ситуация в Лондоне остается крайне напряженной. После почти полного разрушения здания Скотленд-Ярда и гибели огромного количества полицейских сотрудников, включая комиссара Амброза Квайра, столкновения между преступными группировками продолжились с новой силой. Как недавно стало известно нашей газете, в связи с этими экстраординарными событиями военное положение будет действовать, пока верховная власть в столице остается в руках Совета Этельстана.

В дополнение ко всем бедам, прошлой ночью в городе произошло небольшое, но разрушительное землетрясение, последствия которого ощущались на большей части города и даже за его пределами. Считается, что эпицентр находился где-то на северном берегу Темзы, примерно в районе Тауэра.

Поступили сообщения о значительном ущербе, нанесенном землетрясением зданию парламента, и несколько человек уже объявлены пропавшими без вести. По неподтвержденным пока слухам, среди них числится и мистер Габриель Шон, наследник покойного лорда Стэнхоупа и нынешний глава Совета Этельстана. Если эти сведения соответствуют действительности, значит наша великая надежда на будущее угасла задолго до своего срока.

Разумеется, наша газета будет первой, кто сообщит вам дальнейшие новости, связанные с этими в высшей степени тревожными событиями, а также предложит вашему вниманию обстоятельный анализ текущей ситуации и дальновидные прогнозы от нашего незаменимого мистера Арнольда Солтера.

Дневник Джонатана Харкера

2 февраля. Думаю, с его возвращения прошли примерно сутки. Всего-навсего – два десятка часов, хотя мне они показались вечностью. Время теперь воспринимается искаженно. Все до ужаса напоминает долгие недели, проведенные мною в заточении у графа в прошлом веке.

Здесь, в Шор-Грин, я вновь стал узником. Пишу эти строки в редкую минуту относительной свободы, при неверном свете огарка.

Сара-Энн – или, вернее, существо, некогда бывшее мисс Доуэль, – держит меня в подвале, часто скованного цепями, точно дикий зверь. Она регулярно питается моей кровью, но осторожно, чтобы не трансформировать меня, а лишь использовать для своей надобности. Я выгляжу грязным оборванцем, все мое тело в проколах от укусов. Все мышцы болят, во мне едва ли осталась хоть одна вена, не тронутая вампиршей. Но сам я (и возможно, это моя маленькая победа) за все время не выпил ни капли чего-либо крепче воды.

Теперь в Саре-Энн нет ничего от прежней милой девушки. Она превратилась в воплощение жестокости и звериного аппетита. Приходит только напиться и утолить голод. Со мной почти не разговаривает, и похоже, ей приказано держать меня под замком. О планах же графа – об их размахе – мне страшно даже помыслить. Я – игральная фигура, в настоящее время снятая с доски и оставленная в запасе с целью дальнейшего использования в каком-нибудь злодействе.

Ах, Мина, моя Мина… что с тобою стало? И с Квинси? Где вы теперь? Я молюсь о благополучии вас обоих. Я страстно молил Господа о прощении, о защите и помощи. Просил забрать мою жизнь в обмен на жизнь двух людей, которых люблю больше всего на свете. Но молитвы мои остались без ответа. С каждым часом, проведенным во мраке подземной темницы, я все больше гнию заживо, все больше теряю человеческий облик.

Всего несколько часов назад произошло нечто ужасное. Сара-Энн кормилась от меня, сидя верхом на моем распластанном беспомощном теле. Ослабленный почти до полной нечувствительности, я все же ощутил легкую дрожь земли под нами. Теперь гадаю, не в ту ли минуту он и вернулся в мир яви. Во всяком случае, у меня возникло отчетливое впечатление, будто в атмосфере что-то изменилось, будто самое вещество мира претерпело какие-то преобразования.

Почувствовав сотрясение земли, вампирша подняла голову от моей груди. На лице у нее отражались восторг и отвращение одновременно.

– Десять дней, – сказала она. – Вот и все, что потребуется. Через десять дней город будет принадлежать Ему – душой и телом.

– Нет, – запротестовал я. – Все это просто кошмарный сон.

– Может быть, мистер Харкер. Может быть, это действительно кошмарный сон, который начался очень давно, в Трансильвании. И от которого вы никогда не очнетесь.

Прежде чем я успел ответить, Сара-Энн вновь оскалила зубы и наклонилась ко мне. Когда она возобновила кровопитие, я застонал и задрожал в беспросветном отчаянии.

Из личного дневника Мориса Халлама

2 февраля. Как странно – принять неизбежность своей смерти, но в самую минуту гибели вдруг обнаружить, что тебе даровано спасение, а смерть назначена другому.

Моя память не сохранила подробностей происходившего непосредственно после того, как я исторг из себя темного духа, который рос во мне еще с Трансильвании (а именно с той долгой ужасной ночи в Замке). Могу вспомнить лишь отдельные моменты: превращение бедного Габриеля в существо совсем иного порядка; лица членов Совета, принимающие одобрительное выражение при криках пленницы, из которой льется густая алая кровь, живописно растекаясь по полу храма.

Человеческие тело и разум, теперь полагаю, способны вынести лишь ограниченное количество ужаса. Уже через считаные минуты я достиг предела своих возможностей и, вероятно, провалился в глубокий обморок. Следующее мое воспоминание – я просыпаюсь в кромешной тьме, на каком-то незнакомом диване. Вокруг ничего не разглядеть, и неясно, поместили меня в спальню или же в тюремную камеру.

Единственное, что удается понять: я здесь не один и тот, кто находится рядом и наблюдает за мной, не имеет ничего общего с человеческим существом.

Два сверкающих глаза. Вот и все, что я тогда увидел. Две ярко-красные точки, похожие на раскаленные угольки во мраке.

Я с трудом сел и подтянул покрывало к груди с почти комичной стыдливостью, точно персонаж какого-то популярного водевиля.

Горящие очи по-прежнему неподвижно смотрели на меня, я по-прежнему чувствовал себя объектом пристального исследования.

– Кто здесь? – спросил я. – Кто вы?

Из темноты раздался голос. Низкий древний голос, который скрипел и подрагивал так, словно язык и гортань не использовались на протяжении многих лет. Дикция у моего незримого престарелого визави была правильная, четкая, но в речи улавливался славянский акцент. И эти страшные глаза меня гипнотизировали. Они сверкали, подавляли волю, приводили чувства в смятение.

За все время нашего разговора, мне кажется, они ни разу не моргнули.

– Ты знаешь, кто я, – проговорил он. – Ведь именно ты, Морис Халлам, вернул меня в этот мир. Именно ты придал мне телесную форму и наделил дыханием. Ты первый увидел контуры моего замысла.

Я никак не мог заставить себя оторвать взгляд от огненных глаз.

– Да, я знаю, кто вы, – ответил я, сделав единственный в моем положении разумный выбор, который гарантировал мне жизнь. – Да, я прекрасно знаю, кто вы… мой повелитель.

– Назови мое имя, – произнес голос, устрашающе тихо и медленно.

– Граф Дракула, – быстро сказал я.

– Полагаю, ты понимаешь эту страну, Морис Халлам?

– Повелитель, я более десяти лет провел за границей. Но уверен, что по-прежнему хорошо знаю Англию.

– Ты знаешь ее обычаи. Ее потребности и желания. Знаешь, как разговаривать с людьми, здесь проживающими.

– Наверное, да. Наверное, знаю.

В красных глазах не отразилось ровным счетом ничего.

– Я буду править этим островом, как некогда правил народами.

– Вы хотите править Лондоном, граф? Англией?

– Не только.

– Всей Империей? Именно для этого вы и возродились?

Жуткие глаза холодно смотрели на меня.

– Это лишь часть моего плана. Лишь часть моей мести.

– Чего же вам от меня надо?

– Слушай внимательно, мой верный слуга. Внемли каждому моему слову.

Я глубоко вздохнул, пытаясь успокоить нервы.

– Да, повелитель, я внемлю.

– Ничего другого сейчас от тебя и не требуется…

И хотя в темноте я видел лишь эти кроваво-красные глаза, у меня возникло полное впечатление, что следующие свои слова он произнес со страшной улыбкой.

Из газеты «Таймс» (утренний выпуск)

11 января

«Граф» объявлен новым законным главой Совета Этельстана

Наш священный долг – сообщить читателям об изменении в руководящей структуре Совета, который в настоящее время осуществляет необходимый контроль над городом. После исчезновения Габриеля Шона, признанного погибшим при недавнем землетрясении, сегодня был официально объявлен его преемник на посту главы Совета Этельстана. Говорят, вновь избранный председатель, известный только как «граф», происходит из какой-то европейской королевской семьи и обладает большими знаниями и опытом в сфере государственного управления и законодательной власти.

Насколько мы понимаем, его вступление в должность не вызвало никаких возражений со стороны остальных членов организации. По имеющимся сообщениям, инициатором избрания данного лица на руководящий пост стал лорд Тэнглмир, глава так называемой фракции Тэнглмира, который в качестве основной причины для немедленного вступления графа в должность назвал твердость его принципов и убеждений.

Новый секретарь Совета Этельстана и личный представитель графа, мистер Морис Халлам, в ходе беседы с автором этой публикации во временной штаб-квартире организации, расположенной в Лондонской башне, в частности, сказал следующее: «Безусловно, граф – самый лучший выбор для руководства Советом в нынешнее тревожное и трудное время. Его мудрость и железная воля станут залогом безопасности нашей нации в период действия военного положения и комендантского часа».

Есть сведения, что зону чрезвычайного положения планируется расширить за пределы города, а возможно даже, и на всю страну. Король до сих пор хранит молчание по поводу новых конституционных установок. Дальнейшие подробности будут представлены в ближайшее время.

Частная заметка лорда Тэнглмира [64]64
  В ходе своих исследований я не обнаружил никаких свидетельств того, что Совет Этельстана когда-либо вел стенограммы или протоколы своих многочисленных заседаний и совещаний. Такая секретность, конечно же, полностью сообразуется с их целями и методами работы. Кто теперь знает, что происходило на тех собраниях? Это единственный сохранившийся документ, мною обнаруженный: уникальный рассказ очевидца о триумфе графа.


[Закрыть]

3 февраля

Нам выпала великая честь стать свидетелями блистательного воплощения мечты. В потайном храме под Башней состоялось полное заседание Совета, первое после проведенной тридцать первого числа церемонии. Об успешных результатах заседания скоро узнает вся нация.

Мы прибыли рано, должным образом облаченные в традиционные одежды, и стали терпеливо ждать его появления. Мы, люди долга и чести. Мы, патриоты Англии, жаждущие порядка и мирового господства. Со склоненными головами мы сидели рядами на своих назначенных местах, полные глубокой признательности. В атмосфере чувствовалось радостное возбуждение и нечто такое, что я бы охарактеризовал как разновидность молитвенной благодарности.

Разговаривали мало. Мы все знали, зачем собрались здесь и что нам предстоит увидеть и сделать. Больше всего меня поражает, сколь мало нам всегда требовалось разъяснений и уточнений в связи с нашим делом. Среди равных людей, объединенных общими устремлениями, редко возникает необходимость в разъяснениях. Потомки, вероятно, будут удивлены, что от нас не осталось практически никаких письменных свидетельств о событиях, приведших к нынешнему нашему счастливому возрождению. Однако мы, члены Совета, знаем, что самые умные заговоры основаны на интуитивном понимании, не требующем словесного выражения.

Примерно такие мысли проплывали в моем уме, пока я ждал.

А потом он вдруг оказался среди нас. Никогда со времен Священного Писания так много людей сразу не становилось свидетелями чуда. Ибо сначала граф явился в виде столба клубящегося тумана, который выплыл из теней в середину древнего подземного храма. Затем туман сгустился, сплотился, обретая очертания человеческой фигуры, – невероятное превращение аморфной субстанции в материальное тело.

И вот уже перед нами стоял граф, новый глава нашего Совета. Высокий, поджарый, суровый, одетый во все мрачно-черное и всем своим обликом излучающий властную силу, какой мир не знал на протяжении многих столетий.

– Приветствую вас, друзья мои, – промолвил он.

Мы все встали. В ушах у меня звенело. Кажется, еще ни разу прежде я не чувствовал себя таким восхитительно живым и не был так убежден в правильности своих действий. Насколько лучше скоро станет мир, насколько благороднее и прекраснее!

– Я хочу ознакомить вас, – сказал далее граф, – с моей стратегией касательно этого острова.

Затем он плавно повел в воздухе руками (какие у него длинные тонкие пальцы, какие острые клинки ногтей!), и из темноты выскочил его ставленник, Халлам, с ворохом бумаг. Он торопливо подошел к графу, встал с ним рядом и заговорил, наслаждаясь своим моментом в центре внимания.

– Граф приказал мне зачитать декларацию его планов относительно будущего Англии.

При всех своих очевидных внешних недостатках Халлам обладает великолепным сочным голосом, в высшей степени приятным для слуха. Иные (но только не я, разумеется) могут даже счесть, что он благозвучнее голоса самого графа, говорящего с явным акцентом.

– Во-первых, – продолжил Халлам, – следует многое сказать о правилах комендантского часа и мерах воздействия на тех, кто сознательно и по своей воле их нарушает…

Не стану приводить здесь подробности последовавшего выступления. На самом деле я едва ли сумел бы это сделать даже при желании. Ибо хотя я соглашался с каждым словом – о необходимости всеобщего возвращения к более строгим и простым моральным принципам, о переустройстве общества по образу феодального порядка, о более воинственном курсе внешней политики, – никаких конкретных деталей речи мне почему-то сейчас не вспомнить.

Когда Халлам закончил, мы бурно зааплодировали – бешено били в ладони, охваченные горячечной радостью.

Затем вперед выступил сам граф.

Он улыбнулся с плотно сомкнутыми губами.

– Благодарю вас, друзья мои, за оказанное доверие. Сохраняйте веру. Выполняйте приказы. И все будет дано вам в должный срок.

С этими словами он вновь исчез в потоке тумана.

Члены Совета один за другим потянулись к выходу. Думаю, сегодня вечером будет грандиозное празднование с морем выпивки. Я уже собрался присоединиться к остальным, полагая, что все мы заслужили шампанское, но внезапно мне на плечо легла чья-то мягкая ладонь.

– Подождите.

Я обернулся и увидел ухмыляющегося Халлама.

– Что вы сказали?

– Вам надо задержаться.

– Я не подчиняюсь приказам актеров.

– Но должны подчиняться его приказам. А он велел вам задержаться.

Халлам повернулся и пошел прочь с гораздо большей живостью, чем можно ожидать от столь тучного человека. Актер мне решительно не нравится, но я глубоко почитаю того, от чьего имени он говорит.

Я стал ждать. Пока все не ушли и храм не опустел, сидел с закрытыми глазами, словно молясь.

Через несколько минут, как я и ожидал, тишину нарушил резкий смешок, донесшийся из темноты.

Я поднялся на ноги и огляделся. В храме никого не было.

– Милорд, вы хотели поговорить со мной? – спросил я.

Каким образом он прежде скрывался от наших взоров, не знаю, но в следующий миг он просто вышел из темного угла помещения.

– Граф…

– Ты хорошо поработал, мой верный слуга, – сказал наш господин и хозяин. – Ты многое сделал во имя наше. А потому должен сейчас принять награду.

– Но я не прошу награды, милорд.

– Не бойся. Я хочу, чтобы ты всегда оставался рядом со мной. Ты заслужил такое место.

– Милорд, это великая честь для меня.

Он шагнул ко мне, и на миг в лицо повеяло запахом чего-то далекого: холодного чистого воздуха трансильванского леса.

Граф дышал тяжело и как будто слегка дрожал.

– Мне тоже нужно пропитание, – сказал он. – Я голоден.

– Конечно, милорд.

– Я еще не обрел окончательную цельность, – тихо проговорил он. – Мне нужно то, что внутри мальчика, в моем сосуде. То, что скоро даст мне ритуал стригоев.

– Не уверен, что понимаю вас, – сказал я.

Граф улыбнулся, показав острые зубы, вид которых вызвал у меня смешанное чувство изумления и страха.

– А тебе и не надо ничего понимать. Не надо задавать вопросов, искать объяснений. Теперь ты должен лишь служить моей воле.

Затем, ни секунды не медля, он оскалился, зашипел и накинулся на меня… Темное, томительно-страшное наслаждение. Никогда не забуду первые ощущения: прокол, вытягивание, сосание…

А теперь я осознаю, что меняюсь. Постепенно превращаюсь изнутри во что-то гораздо лучшее меня прежнего. И ровно то же самое, что происходит со мной, сейчас происходит и со всей нацией.

Служебное письмо преподобного Т. П. Огдена – доктору Р. Дж. Харрису

4 февраля

Господин директор! Пишу к Вам в состоянии глубочайшей тревоги. Я долго молился о наставлении и пришел к мысли, что в настоящее время самым разумным и правильным шагом с моей стороны будет данное письмо.

Господин директор, меня безмерно тревожит духовное благополучие наших мальчиков. Полагаю, Вы уже догадываетесь, о чем пойдет речь. Все последние дни среди наших учеников нарастало беспокойство и волнение. Уверен, Вы не могли не заметить этого, хотя теперь крайне редко выходите из своего кабинета. Я пытался убедить себя, что многое в их поведении является закономерным следствием недавних страшных событий в Лондоне, потрясших всю страну. Представляется очевидным, что мы стоим на пороге (на самом краю!) национального кризиса. И вполне естественно, что подобные обстоятельства отражаются на внутреннем состоянии наших смышленых и восприимчивых подопечных.

Но есть еще кое-что. Я совершенно уверен. Среди нас находится какой-то чужеродный элемент, действует какая-то враждебная сила.

Семена истерии пустили корни в нашей школе и уже приносят ужасные плоды. Ситуация обострилась до предела во время вечернего богослужения в часовне. Обычно оно проходит в тихой, почтительной атмосфере, но сегодня в воздухе чувствовалось лихорадочное возбуждение еще даже до начала службы. Мальчики заметно нервничали, перешептывались и приглушенно переговаривались между собой гораздо чаще, чем это принято или дозволено. Стоя перед ними на кафедре, я заметил также, что вид у них какой-то заговорщицкий. Понимаете ли, господин директор, все они то и дело перекидывались друг с другом взглядами – эдакими особыми, многозначительными взглядами.

Еще не заговорив, я испытал давно забытое чувство, которого не испытывал со времени первых дней моей работы в школе: кошмар любого учителя – ощущение, что твое влияние на учеников ослабевает и они вот-вот полностью выйдут из повиновения.

Чтение молитв, однако, происходило вполне обычным порядком, как и пение нашего гимна, и мое короткое, но содержательное чтение из Послания к Эфесянам, во время которого, горд сообщить, мой голос дрогнул лишь раз.

Руки у меня тряслись, и мне пришлось схватиться за края кафедры, чтобы не выдать своего волнения. Думаю, несколько мальчиков это заметили.

Пока я говорил, заговорщицкие перешептывания и перемигивания участились. Также стала очевидной возмутительная тенденция к телесному взаимодействию на скамьях, совершенно неуместному в храме Божьем.

Но настоящий кошмар начался, только когда все поднялись на ноги, чтобы хором прочесть «Отче наш».

Все еще дрожа, я предложил приступить к молитве. С первых же слов она была испорчена. Все мальчики как один коверкали текст таким образом, что он звучал сначала шуточно, потом мерзко, а в конечном счете кощунственно.

– Отче наш, сущий в Англии! – нараспев затянули они. – Да наводит ужас имя твое. Да приидет царствие твое. Да будет темная воля твоя и на земле, как в аду.

Продолжение, господин директор, я просто не смею писать здесь: дичайшие, отвратительнейшие слова и выражения, призывы к самым темным силам. К концу мальчики уже орали, визжали, вопили со смесью ужаса и восторга, от которой кровь стыла в жилах.

Казалось, в часовне беснуется стая гнусных, злобных обезьян. Я бросился к дверям, господин директор, и когда я торопливо шагал по проходу между скамьями, один из мальчиков пронзительно выкрикнул:

– Хозяин идет!

Вокруг царила атмосфера истерии и головокружительной паники.

– Хозяин уже здесь!

Теперь экстатическое возбуждение достигло крайней степени. Были рыдания, были и обмороки. И была кровь, господин директор. Они царапали, кусали друг друга, причем с явным наслаждением.

Я добежал до своего кабинета и заперся в нем изнутри. Очень долго молился, а сейчас пишу Вам эти строки. Ах, господин директор, что с нами будет? Что же будет со всеми нами?

Служебное письмо доктора Р. Дж. Харриса – преподобному Т. П. Огдену

4 февраля

Мой дорогой преподобный отец! Благодарю Вас за письмо, содержащее столь живые и выразительные описания. Разумеется, мне печально слышать об испытании, Вам выпавшем.

Тем не менее, полагаю, я смогу Вас успокоить. Не бойтесь, преподобный. Ибо к нам явилось истинное чудо.

Позвольте объяснить. Сегодня после обеда я вернулся в свой кабинет, намереваясь посвятить вторую половину дня разрешению ряда административно-хозяйственных вопросов, беспокоивших меня еще с ноября. В случае если после выполнения сей задачи у меня еще останется время, я собирался возобновить изучение эпохи императора Калигулы, о правлении которого в Риме, как Вы, возможно, помните, я подготавливаю обширную монографию.

Зимнее солнце светило еле-еле. Тени уже сгущались, и в кабинете стоял полумрак. Я сел за стол и принялся за работу – но с отчетливым и поначалу весьма неприятным ощущением, что я в комнате не один.

Через несколько минут я, с пером в руке, поднял глаза от бухгалтерской книги и вдруг увидел в дальнем углу кабинета незнакомца, окутанного тенями. То был высокий усатый мужчина, одетый с головы до ног во все черное. От неожиданности я невольно закричал, но крик застрял у меня в горле.

Незнакомец осторожно двинулся ко мне, стараясь оставаться в тени, избегая бледных лучей света. Держался он со старомодной учтивостью. Его акцент наводил на мысль о самых отдаленных уголках Европы.

– Прошу прощения за вторжение, герр Харрис.

Я обнаружил, что не в силах пошевельнуться в своем кресле, просто окаменел там.

– Кто вы, сэр? – выдавил я.

Он опустился в кресло напротив с плавной грацией пантеры.

– Я… родственник одного из ваших учеников.

– Вот как? И кого же именно? – спросил я.

Пот катился с меня градом, голова раскалывалась.

Незнакомец вперил в меня пронзительный взгляд, и я инстинктивно отвел глаза в сторону.

– Его зовут Харкер.

– Да, знаю такого. А вы его… дядя?

– Я своего рода опекун. Второй отец.

Сердце мое бешено колотилось.

– Где мальчик? – осведомился он.

– Не здесь, – с некоторым облегчением ответил я. – Харкер не вернулся в школу после Рождества. Насколько я понял, там череда семейных трагедий… Одна беда за другой. Родители приняли такое решение. Полное их право.

По лицу моего гостя вихрем пронеслись сильные эмоции: ярость, удивление, самодовольство, злорадство.

– Какую печальную картину вы рисуете, герр Харрис. Сколько всего пережил бедный ребенок.

– Трудности, утраты, внезапные смерти – суть часть жизни, – твердо сказал я. – Оно и хорошо, что мальчики рано узнают подобные истины.

Незнакомец улыбнулся:

– Полностью с вами согласен, герр Харрис.

– Все человечество, – продолжил я, оседлав своего любимого конька, – состоит из тех, кто правит, и тех, кто подчиняется. Любое общество самым естественным образом имеет пирамидальную структуру, и на вершине находятся самые успешные. Мы призываем всех наших подопечных подниматься как можно ближе к вершине и как можно быстрее.

Посетитель снова улыбнулся, немного шире прежнего, и я впервые заметил, что зубы у него какие-то необычные.

– Как же вы правы, герр Харрис!

– Благодарю вас, – сказал я. – Но мне жаль, что я ничем не могу вам помочь.

– Ничего страшного, – ответил мужчина. – Мне не составит труда разыскать мальчика. В нем заключена частица меня. У него недостаточно силы, чтобы ее истребить, и она приведет его ко мне.

– Прошу прощения, но я не уверен, что понимаю вас.

Белые зубы снова блеснули в полумраке. И на сей раз я заметил еще кое-что: темно-красный язык, мелькнувший между ними.

– Вы понимаете гораздо больше, чем вам кажется, герр Харрис.

При этих словах в моем уме возникло видение – ясное и отчетливое, как картина в художественной галерее. Мальчик Харкер, участвующий в каком-то чудовищном ритуале, цель которого – извлечь из него тайную частицу духа, помещенную в него еще до рождения, благодаря которой это существо вновь обретет цельность. Я в ужасе вздрогнул от этого кошмара наяву.

Человек в черном улыбнулся так, словно знал, что именно явилось моему мысленному взору.

– Ритуал стригоев, – негромко произнес он.

– Да… – пробормотал я, еще не вполне очнувшись от видения. – Теперь, когда вы о нем упомянули, я припоминаю, что уже слышал такое название раньше.

Существо растянуло губы в оскале.

– Мне скучно, герр Харрис. И я голоден. Не могли бы вы… вскрыть вену для меня?

Мальчики говорили правду, друг мой. Хозяин действительно среди нас. И теперь я вижу, что с его пришествием в мире вновь налаживается порядок.

Из личного дневника Мориса Халлама

5 февраля. Несомненно, это удивило бы практически всех, кто меня знал, но похоже, я просто создан для политической деятельности, а она – для меня. Осуществлять административную власть нынче для меня занятие столь же естественное, каким прежде было произносить монологи со сцены и любезно раскланиваться перед рукоплещущей публикой.

На протяжении десятилетий я полагал себя обитателем духовного мира – воздушных сфер, а не земли. Но теперь, нежданно-негаданно вызванный на бис, я обнаружил, что мое истинное призвание лежит в земных областях и я блестяще преуспеваю в сугубо материальных сферах жизни. Оказалось, мой сценический опыт замечательно подготовил меня к работе уполномоченного представителя, посредника и дипломата. Политика тот же театр: все в ней держится на умении произвести эффект, ввести в заблуждение, ловко загримироваться и использовать чутье.

Внешне в Лондоне, как и во мне, почти ничего не изменилось. Люди все так же едят, спят, работают. Все так же занимаются своими делами. Перемены заметны только в атмосфере города – в ней ощущается не только всепроникающий страх, но и еще что-то более тонкое, какой-то неуловимый сдвиг в сторону возврата к старому образу мыслей и простому укладу жизни.

Чрезвычайное положение продолжается, как и правление Совета. Во главе последнего стоит граф, хотя говорит он всегда через меня. Сам государственный механизм остался прежним, но контроль над всеми его рычагами путем хитрых и решительных действий передан в руки того, чье возвращение я невольно обеспечил. В последние дни люди, воображавшие, что они рождены для власти, начали понимать, как ловко их околпачили.