Текст книги "Дитя Дракулы"

Автор книги: Джонатан Барнс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 23 страниц)

Сегодня, вскоре после наступления сумерек, к нам наведался премьер-министр.

Я вышел приветствовать его – высокого мужчину с огромным выпуклым лбом, который заинтересовал бы любого френолога[65]65
  Френология – созданное австрийским врачом Францем Галлем (1758–1828) учение о связи психических особенностей человека с наружной формой черепа; в XIX в. пользовалось большой популярностью как метод психодиагностики.


[Закрыть], и большими усами, наводящими на мысль о каких-то подавленных амбициях в сфере мореплавания.

– Господин премьер-министр, – промолвил я, склонив голову с насмешливо-просительным видом. – Вам здесь очень рады. Граф сейчас почивает, но он будет счастлив принять вас при первой же возможности.

Лицо политика стало цвета спелой сливы.

– Наглость, – процедил он. – Да как этот тип смеет так со мной обращаться? Совет создавался не для того, чтобы продвигать амбиции какого-то европейского деспота.

Я небрежно улыбнулся, как мог бы улыбнуться какому-нибудь отъявленному брюзге в «Гаррике»[66]66
  «Гаррик» – клуб актеров, драматургов, любителей и покровителей театра, открытый в 1831 г. и названный в честь великого актера XVIII в. Дэвида Гаррика.


[Закрыть].

– Очень жаль, господин премьер-министр, что вы испытываете такие чувства по данному поводу. Однако, боюсь, правила преемственности в Совете совершенно однозначны. Граф пришел к своей должности абсолютно честным и законным путем.

Мужчина вспыхнул негодованием:

– Может, со стороны так и кажется. Но мы-то с вами знаем, что в ход были пущены различного рода уловки и интриги. Я неоднократно пытался увидеться с королем. Но меня к нему не допускают. И у меня, сэр, есть подозрения на сей счет. Да, сэр, очень сильные подозрения!

В ответ на эту тираду я лишь слабо улыбнулся, словно бы немного смутившись. Откуда-то снизу, с одного из подземных этажей Белой башни, донесся волчий вой, решительно несовместный с окружением.

У государственного мужа отвалилась челюсть.

– О, похоже, граф проснулся, – сказал я. – Сейчас он вас примет.

Премьер-министр ошеломленно смотрел на меня, не в силах вымолвить ни слова.

– Прошу вас, сэр, следуйте за мной, – пригласил я.

– Но… ведь это был волк, верно? – наконец пролепетал он.

– Сбежал из Лондонского зоопарка. После чего быстрее Меркурия[67]67
  Меркурий – в римской мифологии покровитель торговли, быстроногий вестник богов; изображался в виде юноши с крылышками на головном уборе и на сандалиях.


[Закрыть] помчался в сторону Тауэра. Не беспокойтесь, господин премьер-министр, вы в полной безопасности. Зверь приручен. По крайней мере, при Хозяине он смирный.

Довольно жутко видеть, как человека, рожденного для безбедной золотой жизни влиятельного политика, с такой легкостью повергает в дрожь тот, для кого путь к власти был неизмеримо труднее, чей дух закалялся в многовековой борьбе.

Волк опять завыл, словно требовательно призывая к себе, и наш премьер побледнел, явно потеряв всякий боевой настрой.

– Ну же, пойдемте, господин премьер-министр, – сказал я тоном терпеливой нянюшки, уговаривающей своего капризного подопечного, и старый государственный муж что-то проблеял в знак согласия и капитуляции.

Я повернулся и зашагал прочь, он покорно последовал за мной. Мы спустились по сырым каменным ступеням на самый нижний подземный уровень Белой башни и остановились перед огромной дверью в помещение, которое я про себя называю склепом.

Я постучал. Ответа не последовало, но через секунду дверь со скрипом отворилась. Меня нимало не удивило, что она проделала это словно бы по собственной воле.

За дверью стояла кромешная темень. Я взглянул на мужчину рядом и увидел, что лицо у него белее мела и покрыто испариной.

– Крепитесь, господин премьер-министр, – сказал я. – Советую поступить так же, как поступил я: просто смириться с неизбежностью преображения.

Из темноты раздался голос, низкий и древний.

– Господин премьер-министр. Входите смело, по своей воле.

Политик жалобно посмотрел на меня.

– Идите, – мягко сказал я. – Граф уже среди нас. С таким же успехом муравей может сопротивляться вращению колеса.

Он не ответил, только стоически кивнул. Едва он переступил через порог, дверь за ним сама собой захлопнулась. Я с минуту подождал снаружи.

Однако, как только начались вопли, я понял, что долго такого не вынесу, и поспешил прочь. Наряду с душераздирающими криками я услышал пронзительный женский смех, почему-то произведший на меня еще более неприятное впечатление.

* * *

Позднее. Конечно же, граф не настолько безрассуден или голоден, чтобы нанести хотя бы малейший необратимый ущерб этому высокопоставленному чиновнику. Возможно, он немного позабавился с ним. Возможно, нагнал на него дикого ужаса. Но он нипочем не зашел бы настолько далеко, чтобы напиться из его вен или хотя бы даже просто проколоть тонкую аристократическую кожу.

Думаю, граф остается живым на протяжении столетий потому лишь, что умеет держаться в тени, когда надо. Тем не менее отныне премьер-министр – послушная марионетка в руках графа, какой, безусловно, стал и я, какой был и бедный Габриель.

Пару часов назад я видел, как наш премьер выходит из Башни. Двигался он чуть скованнее и медленнее, чем раньше, взгляд у него казался чуть неподвижнее и пристальнее, но больше ничто в нем не выдавало человека, который – как и все мы – попал в рабство.

Из «Вестминстер призм»

6 февраля

Премьер-министр оказывает полную поддержку Совету и графу

Премьер-министр Великобритании, достопочтенный граф Бальфур[68]68
  Артур Джеймс Бальфур, 1-й граф Бальфур (1848–1930) – британский государственный деятель, в 1902–1905 гг. занимавший пост премьер-министра Великобритании.


[Закрыть], заявил сегодня, что безоговорочно выступает за сохранение режима чрезвычайного положения в Лондоне и удержание контроля над столицей в руках Совета Этельстана. Также он заявил о своем доверии и лояльности к нынешнему руководителю вышеназванной организации, хотя и не назвал его имени.

Выступая в Чекерс-корт[69]69
  Чекерс-корт – официальная загородная резиденция премьер-министра Великобритании в графстве Бакингемшир.


[Закрыть] перед небольшой избранной группой журналистов (включающей и автора данной публикации), премьер-министр затронул множество насущных тем, в том числе и недавний тяжелый ущерб, причиненный зданию парламента, которое, по его словам, в настоящее время недоступно для использования по причине разрушений. Также он выразил печаль по поводу большого количества людей, которые до сих пор считаются без вести пропавшими после землетрясения, произошедшего в городе пять дней назад. Отвечая на несколько вопросов по этим важным темам, премьер-министр сообщил, что рад оказать всемерную поддержку Совету и его главе, временно осуществляющим контроль над столицей.

«Я встречался с нынешним руководителем Совета, – сказал он. – И абсолютно убежден, что он выведет нас из текущего кризиса. По древнему закону нашего народа я передаю Совету всю власть в Лондоне на все время, пока ситуация здесь остается катастрофической. Как только в городе будет восстановлена нормальная обстановка, мы вернемся к обычному порядку вещей».

Премьер-министр выглядел немного усталым и осунувшимся, но сила его веры в графа не вызывала сомнений. На дальнейшие вопросы он отвечать отказался, сославшись на желание лечь спать пораньше. По слухам, он останется в своей загородной резиденции до тех пор, пока не минует худшее. Если многим из нас, присутствовавших там журналистов, и показалось, что мы стали свидетелями какого-то важного сдвига в нашем государственном устройстве, никто не оказался настолько невежливым – или настолько смелым, – чтобы высказать такую мысль вслух.

Из дневника Арнольда Солтера

7 февраля

– Должно быть, вы чрезвычайно воодушевлены развитием событий, – сказал лорд Тэнглмир.

– Пожалуй, да, милорд, – ответил я. Вероятно, в моем голосе прозвучала нотка сомнения, ибо благородный лорд недовольно поморщился и вздохнул.

– Вы как будто не уверены, мистер Солтер.

Мы снова сидели в унылой маленькой кофейне на Рассел-стрит, рядом с Британским музеем. Кроме нас, в заведении никого не было. Уже начинало смеркаться, и шторы были задернуты, но даже в полумраке мой собеседник постоянно щурился – словно на дворе не глухая зима, а самый разгар лета и в окна льется ослепительный свет. Возможно, лорд Тэнглмир нездоров. Безусловно, он выглядел более худым и изможденным, чем в предыдущие наши встречи. Лицо покрывала землистая бледность. Какой бы природы ни была его болезнь, похоже, она поразила и пса тоже. Зверь лежал поодаль от своего хозяина, дрожа и выказывая признаки раздражения.

Все эти обстоятельства я машинально отметил в уме, пока соображал, как лучше ответить на обвинение.

– Я счастлив думать, что, быть может, наша страна наконец возвращается на правильный путь.

– Ну да, ну да, – протянул лорд Тэнглмир. – Все это мы уже от вас слышали. Но в чем состоят ваши сомнения? Они у вас есть, знаю.

– Милорд, я не подвергаю сомнению политический курс, выбранный новым правительством. Но ведь столько было горя. Столько смертей. И повсюду сейчас царит страх, не так ли?

Тэнглмир сухо улыбнулся с сомкнутыми губами.

– В прошлые наши встречи вас такие вещи не волновали. И в своих публикациях вы такие вопросы не поднимали. Вам не кажется, что для подобных моральных трепыханий уже поздновато?

– Конечно, вы правы, милорд. – (Где-то в кухне засвистел-запел чайник.) – Я просто хотел отметить, чего все это стоило стране. Каких огромных человеческих и материальных жертв.

Тэнглмир пренебрежительно фыркнул, нисколько не тронутый.

– Ничего подобного не произошло бы, если бы люди, недавно стоявшие у власти, были поумнее. Вся кровь на их руках, не на наших.

– Совершенно верно, милорд. Отлично сказано.

Волкодав тонко заскулил. Тэнглмир шикнул на него сквозь стиснутые зубы, и зверь умолк.

– Надеюсь, мистер Солтер, вы никоим образом не теряете присутствия духа? – Каждое слово дышало презрением.

– Нет, сэр, – по-военному быстро ответил я.

Дверь кофейни отворилась, и колокольчик над ней звякнул. Вновь прибывший – румяный мужчина крестьянской наружности – протопал к столу в дальнем углу помещения, и через несколько секунд к нему подскочила суетливая, словоохотливая подавальщица. Тэнглмир раздраженно нахмурился, словно весь этот шум причинял ему почти физические страдания.

Когда незнакомец устроился со всем удобством, аристократ подался ко мне через стол:

– Ваша работа еще не закончена.

– Надеюсь, что так, милорд. – Я попытался улыбнуться, но безуспешно.

– Новый порядок установлен, но еще недостаточно укреплен. В людей нужно вдохнуть уверенность, мистер Солтер. В них, как и в вас, не должно оставаться места для сомнений.

– Понимаю. Я могу писать дальше. Проводить разъяснительную работу. Призывать всех хранить веру.

– Это само собой. Но вы сделаете даже большее. Ваше время почти пришло, мистер Солтер.

– Мое время? Для чего?

– Время для интервью. Время для встречи с ним лицом к лицу. Время своими глазами увидеть природу и сущность того, что возвратилось в мир при вашем содействии.

– Правда? – Мой голос дрожал. – Это время и правда настало?

– О, безусловно, – ответил лорд Тэнглмир. – И это событие, после которого вы не останетесь прежним. Да, встреча с ним, скорее всего, будет иметь… гм… положительно трансформирующий эффект.

И здесь он широко улыбнулся.

Освещение в кофейне было плохое. Другой посетитель крикнул подавальщицу. Собака взвизгнула и заскулила. Мое внимание было отвлечено. Должно быть, мне померещилось. Верно? Конечно же, я не мог увидеть того, что, как мне показалось, я увидел.

Его зубы. Черт возьми, его зубы!

Из «Пэлл-Мэлл газетт»

8 февраля

Говорит Солтер:

Так кто же он, наш новый друг, граф?

Довольно долгое время добропорядочные, честные, богобоязненные граждане нашей страны испытывали глубокое разочарование в своих правителях. Слишком часто мы видели, как сильные и мудрые законы былых дней отменяются в пользу новой политики, которая не только не способствовала улучшению жизни простого человека, но оставила всех нас беззащитными перед угрозами самого ужасного рода. Недавние трагические события, потрясшие Лондон, стали более чем достаточным доказательством этого. Но похоже, теперь наконец все меняется. Введение военного положения, приход к власти Совета Этельстана и вступление в должность лица, известного как «граф», похоже, положили начало новому золотому веку.

Как житель Лондона, я никогда еще не чувствовал себя безопаснее и спокойнее в столице. Как человек, проживший достаточно долго, чтобы своими глазами видеть непрерывное ухудшение обстановки в стране, я испытываю безотчетное удовлетворение от новости – и зримого свидетельства, – что во главе государства теперь стоит человек опытный и компетентный.

Но кто же эта загадочная фигура, привлекшая наше внимание и исполнившая наши сердца благодарности? Кто же он, пришедший навести порядок в нашей стране – при помощи, разумеется, ряда добропорядочных англичан, в том числе благородного лорда Тэнглмира, молодого мистера Шона и его забавного друга мистера Халлама? Какая у него биография и каким образом он столь ясно видит все изъяны и недостатки государственного механизма Империи?

Похоже, скоро я смогу дать ответ на эти и многие другие вопросы. Ибо кто, как не ваш скромный корреспондент, получил приглашение в Белую башню на аудиенцию с этой выдающейся личностью?

С детства приученный сохранять скромность при любых обстоятельствах, я воспринимаю данное приглашение как знак признания не столько моих писательских заслуг, сколько мудрости и проницательности самой «Пэлл-Мэлл» – единственной в Британии газеты, которая с самого начала смотрела в корень ситуации. Я был всего лишь рупором простого парня с улицы. Друзья мои, кажется, наши слова и молитвы наконец-то услышаны.

Граф готов ответить на все интересующие меня вопросы. Разумеется, я не премину воспользоваться такой возможностью. Однако все вы должны знать следующее: я явлюсь к нему не как отдельный человек, но как представитель всего народа. Очень скоро вы вновь меня услышите, и на сей раз я поделюсь с вами разнообразными удивительными сведениями.

Дневник Джонатана Харкера

8 февраля. Сегодня наконец-то представился случай.

Как повелось после возвращения графа, я проснулся на полу в подвале собственного дома истерзанный, искусанный, измученный. Однако вскоре с удивлением осознал, что чувствую себя не таким слабым, как все последние дни. На самом деле ощущался даже некоторый прилив былой энергии. В следующую минуту недоумение прошло. Стало ясно, почему мне полегчало.

Вампирша, бедная Сара-Энн, лежала в углу подвала. И выглядела она иначе, чем раньше.

Дом у нас старый, и боюсь, я уже довольно давно не прилагал особых усилий к тому, чтобы поддерживать его в надлежащем состоянии. Сейчас я неожиданно возрадовался такой своей недобросовестности. Вследствие разрушения стенной кладки и по милости провидения в темный подвал проник солнечный луч – яркий и беспощадный.

Сара-Энн лежала прямо под ним, словно пригвожденная к полу. Не стану утверждать, что свет причинял ей боль, но она определенно испытывала весьма неприятные ощущения. Живые мертвецы любят сумрак и темноту. Вот граф всегда мог разгуливать среди бела дня, оставаясь невредимым, но более молодые вампиры, по моим наблюдениям, чрезвычайно чувствительны к свету. Сара-Энн тихо застонала и пробормотала несколько слов, мне незнакомых.

Я вскочил с пола, чувствуя прилив сил, и поспешил к ней. При моем приближении она не пошелохнулась, только прошептала что-то.

Я наклонился и протянул к ней руки.

– Свет… сразил меня, – пролепетала она. – Он меня сразил… И я не смогла напитаться.

Во мне шевельнулась жалость, но одновременно я исполнился холодной решимости сделать то, что необходимо. Схватил Сару-Энн за плечи и рывком поднял на ноги. Она порывалась наброситься на меня, но я с легкостью отразил все выпады, поскольку без пищи она ослабла в той же мере, в какой я окреп за неделю без спиртного. Возможно, я действовал грубо и жестоко. Пока тащил Сару-Энн к подвальной лестнице и вверх по ступенькам, она стонала и пыталась отбиваться, но безуспешно.

Дневной свет потоком хлынул на нас, когда я распахнул дверь в холл. Вампирша пронзительно закричала – не только от ожогов, причиненных солнечными лучами, но и от ужаса при осознании своей неизбежной участи.

Я швырнул ее на пол. Лихорадочно огляделся в поисках чего-нибудь, чем можно было бы прикончить существо, и наконец увидел около двери какую-то палку. Тем временем Сара-Энн умудрилась подняться на ноги и накинулась на меня. Мы оба повалились наземь, сцепившись в отчаянной схватке. Вампирша шипела, скалила клыки, но укусить так и не сумела. Предчувствуя победу, я сражался с небывалым остервенением и не давал пощады противнице.

А в ней явно происходила какая-то внутренняя борьба: после нескольких минут нашей безрезультатной схватки она вдруг захихикала как сумасшедшая.

Изловчившись, я схватил палку и попытался вонзить ей в грудь.

За дни, проведенные в подвале, я все-таки изрядно ослабел, и мой первый удар оказался неудачным. Острие палки оставило царапину, но кожу не проткнуло.

Вампирша завизжала от злобы и досады.

– Подожди! – выкрикнула она. – Постой!

– Сара-Энн, – хрипло сказал я. – Я должен это сделать. Должен освободить тебя.

– Джонатан… – проговорила она, и я увидел, что между зубами у нее сочится кровь. – Он сейчас придет…

Она снова издала дикий вопль, потом опять обмякла, а в следующую минуту ее лицо изменилось прямо на моих глазах. То есть сами черты остались прежними, но приобрели совсем другое выражение, словно в нее вселился некий посторонний разум.

– Мистер Харкер.

Голос, исходивший из рубиновых губ милой Сары-Энн, был хорошо мне знаком, хотя я уже много лет его не слышал. Возможно ли забыть это европейское пришепетывание, эти резкие гласные и жесткие согласные?

Я хоть и с трудом, но сохранил самообладание. Одной рукой придавил мисс Доуэль к полу, в другой покрепче сжал кол. Старый дьявол, эта квинтэссенция зла, кощунственно говорил со мной через уста женщины.

– Мистер Харкер, давненько мы с вами не виделись.

– Граф, – ответил я со всем посильным спокойствием. – Не могу сказать, что я рад встрече.

– Знаете, мистер Харкер, мне совершенно не понравилось, как мы с вами расстались много лет назад.

– А я всегда считал, что вы получили по заслугам.

Лицо девушки мгновенно исказилось гримасой ярости.

– Глупец! Да как вы посмели пойти против меня? Но разве я не сказал, разве не пообещал всем вам, что отомщу?

Я не мог заставить себя отвести взгляд.

– Вы много чего говорили, граф. Едва ли можно ожидать, что я помню каждое ваше слово.

Древнее существо рассмеялось через гортань Сары-Энн, что производило совершенно омерзительное впечатление.

– Теперь ваш профессор мертв. Ваш психиатр сошел с ума. Твоя любимая женщина на моей стороне. Твоя страна добровольно отдалась под мою власть. А мальчик – мой сын! – скоро встанет по правую руку от меня.

Больше я не мог выносить этого.

– Я приду за тобой, – сказал я. – И убью тебя снова, граф. Убью столько раз, сколько потребуется.

С этими словами я вонзил кол в грудь Сары-Энн. Она вскрикнула, коротко содрогнулась, вздохнула и покинула земной мир. Когда она умерла настоящей смертью, ее черты преобразились и я вновь увидел перед собой милую невинную девушку, которую столь высоко ценил.

Я поцеловал ее. Всего один раз, клянусь. В прелестные пунцовые губы.

А затем без всякого сожаления отрубил ей голову. Для чего мне потребовались значительные усилия и пять ударов тесаком. Однако это мера необходимая. Более чем необходимая. Священная.

Теперь Сара-Энн свободна. Она на небесах с ангелами.

Мне многое предстоит сделать. Я должен найти своего сына. Должен спасти свою жену. И должен сделать все возможное, чтобы стереть с лица земли это исчадие ада.

Из личного дневника Мориса Халлама

9 февраля. Поймал себя на том, что часто размышляю об искусстве обольщения. Не то чтобы я предавался каким-либо плотским утехам в последнее время – такой возможности я был лишен задолго до того, как знакомый облик Габриеля Шона сменился обликом Трансильванца. Скорее на подобные размышления меня наводят многочисленные победы графа.

Как хорошо знает любой успешный соблазнитель (а на заре девяностых я по праву мог считаться выдающимся представителем такой породы), всегда следует исходить из предположения, что вероятная добыча на самом деле хочет покориться твоей власти, даже если вслух решительно утверждает обратное. В глубине души она жаждет потерпеть поражение, отказаться от всякой самостоятельности, полностью отдаться чужой воле. В действительности такое тайное желание, такое подспудное стремление к капитуляции наиболее свойственно людям, которые изо всех сил изображают твердую независимость и самым категоричным тоном заявляют о своей несгибаемости.

С учетом недавних чудесных событий и коренных перемен я пришел к выводу, что и целые города – даже величайшие из них – питают ровно такое же тайное желание. Как иначе объяснить поразительный успех графа? Очевидно, жители столицы – где-то в темной, неизведанной глубине своего сердца – жаждали его владычества над собой.

Лондон уже почти полностью под контролем Трансильванца. За столицей непременно последует страна, а со временем и вся Империя. Что ж, мне кажется, смерть только разожгла честолюбие графа.

Позднее. Мой хозяин чертовски умен и хитер. Он устроил все так, что нынешний образ жизни у него практически ничем не отличается от прежнего, который он вел в самом отдаленном уголке Восточной Европы. Он лежит в подземном склепе Башни, словно паук в центре паутины (если употребить расхожее сравнение). Его сила растет с каждым днем – с каждым часом! Правительство пало. Король хранит молчание. И никто не может воспрепятствовать возвышению нового властителя.

Но как же он питается? Откуда берет жизненную энергию? Какое-то время мне оставалось лишь гадать, поскольку в эту сторону своего странного существования хозяин меня не посвятил, справедливо полагая, что определенные вещи все еще вызывают у меня дурноту.

Правда открылась мне сегодня, вскоре после наступления сумерек.

Предназначалось ли зрелище для моих глаз? Думаю, да. Думаю, хозяин хотел, чтобы я все увидел и тогда до конца понял природу предприятия, с которым теперь неразрывно связан.

Меня поселили на самом верхнем этаже Белой башни, как можно дальше от подземных покоев графа. Почти всю свою работу я выполняю в дневное время. А потому мне было довольно легко не замечать случаи известного злоупотребления властью со стороны хозяина.

Я занимался каким-то делом в своей комнате, раздумывая, не лечь ли мне сегодня пораньше за надежно запертой на засов дубовой дверью, когда внезапно из коридора донесся звук, который я уже слышал четыре дня назад: высокий и звонкий женский смех. Впрочем, подлинного веселья в нем не было. Страх, смешанный с любопытством, на миг приковал меня к креслу. Смех повторился, после чего послышались шаги, удаляющиеся от моего порога. Поддавшись несчастливому порыву, я усилием воли стряхнул оцепенение, подкрался к двери, бесшумно ее открыл и вышел в коридор. Прямо перед собой я увидел исчезающую за углом фигуру женщины в длинном черном платье: Илеана, королева Трансильванского леса. Охваченный любопытством, я последовал за ней.

Мы спустились на этаж ниже. Илеана шла достаточно медленно, чтобы я не отставал, но достаточно быстро, чтобы расстояние между нами не сокращалось. Хитрый и тонкий расчет. Идя за ней, я вновь поймал себя на мыслях об искусстве обольщения.

Все ниже и ниже спускались мы, все дальше и дальше от света, и вот наконец подошли к запертой и заложенной засовом двери камеры.

Я притаился за углом коридора, наблюдая за Илеаной.

Она сняла с шеи железный ключ и отомкнула замок. Дверь со скрипом отворилась. Последовала жуткая тишина. Чуть погодя Илеана издала странный тихий крик, похожий на птичий. И сделала так трижды.

Из мрака выступили трое мужчин. Никого из них я не знал, но мне слишком хорошо знакома такая человеческая порода: низкие, грубые плебеи, влачащие бесцельное существование за рамками закона, – вероятно, уцелевшие представители триумвирата банд, который до пришествия графа долго правил городом.

Все трое явно были не в себе. Тихие и безмолвные, они двигались медленно и как-то механически, словно в трансе.

Илеана заперла дверь и повела загипнотизированных мужчин прочь. Куда они направлялись, представлялось вполне очевидным.

Я сделал несколько шагов. Помедлил в нерешительности. Потом все-таки пошел дальше. Перед дверью, ведущей к склепу, остановился. Снизу доносились звуки, которые я и ожидал услышать: отчаянные крики мужчин, в последнюю минуту очнувшихся от транса и осознавших, что они смотрят в кровожадные глаза того, кто стоит гораздо выше их в хищнической иерархии. Даже зная, что они дрянное отребье рода человеческого, я все равно ощутил укол сострадания к горемыкам, чья жизнь заканчивается такой вспышкой дикого ужаса.

Опять душераздирающие вопли, потом страшная тишина, а потом нечто неожиданное: смех не только графа и Илеаны, но и еще какой-то женщины, в чьем пронзительном хохоте явственно звучали нотки безумия.

Не в силах выносить отвратительные звуки, неизбежно сопровождающие процесс кровопития, я опрометью бросился прочь. Пишу эти строки, забаррикадировавшись в своей комнате. Я много думал о том, что видел и слышал сегодня. Измыслил множество оправдательных доводов, объяснений и резонов.

Безусловно, исчезновение этих людей никого не расстроит. Если мой хозяин, как я подозреваю, сделал городских преступников средством своего пропитания, Лондон без них станет только лучше. Утоляя свой голод, он также очищает столицу от наиболее зримых проявлений греха.

Но одновременно я задавался вопросом: какой смысл жизни, если в ней нет вообще никаких моральных ограничений, если в ней уничтожена красная черта между допустимым и недопустимым? Чего стоят мир и безопасность, если они достигаются единственно мечом? Насколько приемлемы подобные методы в нашем новом веке? А самое главное – к кому граф обратится за пропитанием, когда его запас преступников иссякнет?

Дневник Джонатана Харкера

9 февраля. Прошел день с тех пор, как я сбежал из плена. Один день с тех пор, как освободил Сару-Энн.

Сначала хотел поспешить прямиком в Лондон, где, похоже, находится средоточие всего этого безумия. Избавившись от тела своей тюремщицы, вымывшись, переодевшись и вновь приняв приличный вид, я покинул дом с наплечной сумкой, где лежало несколько предметов первой необходимости (включая импровизированный кол), и пешком двинулся к железнодорожной станции.

Однако, достигнув деревни, я с ужасом осознал весь масштаб стоящей передо мной задачи. За время, проведенное мной в плену, мир вокруг изменился. Сама Англия стала другой. Теперь в воздухе чувствуется нечто такое, чего не было раньше: что-то вроде усталого, боязливого смирения с новым порядком.

Я прошел через деревню со всей возможной осторожностью и направился к станции. На всем пути ловил на себе подозрительные взгляды. Знакомые мужчины и женщины отводили глаза. Двери захлопывались и ставни торопливо закрывались при моем приближении. Всколыхнулись воспоминания – о моем приближении к замку Дракулы, об испуганных крестьянах, не желавших играть никакой роли в моей истории, а хотевших лишь выжить любой ценой. Такое впечатление, подумалось мне, будто прошлое сначала вторглось в настоящее, а затем его колонизировало.

Как широко это распространилось и с какой дьявольской скоростью! Если подобное происходит здесь, в Шор-Грин, – кто знает, что творится в Лондоне?

Я опустил голову и прибавил шагу. Нельзя поддаваться страху. Не останавливаться, только вперед. Теперь все должно стать единым, стремительным поступательным движением. Квинси и Мина нуждаются во мне – а возможно, и вся Англия.

На станции меня встретили запертые ворота и угрюмый толстый стрелочник, который стоял перед ними со скрещенными на груди ручищами и с неприязненным выражением на усатой физиономии.

Я приветственно вскинул ладонь, каковой жест он воспринял с видимым отвращением.

– Станция закрыта, – сказал он, и слова тяжело повисли между нами.

Я подождал объяснений, но таковых не последовало.

– И почему же? – наконец осведомился я.

Он кисло улыбнулся:

– Не могу знать, сэр. Не могу знать.

– Но мне нужно в Лондон.

– Значит, вам придется добираться другим способом. Верно, сэр?

– Но как, если не поездом?

Он выдержал мрачную паузу, прежде чем ответить.

– Лошадью, сэр. Или дилижансом. Или на своих двоих. В конце концов, раньше прекрасно обходились такими средствами передвижения. Во времена моего деда нужды в железной дороге не было. Как и в моторных экипажах. – Он казался почти оскорбленным моими словами, словно в самой идее более быстрого перемещения в пространстве заключалось что-то крайне обидное.

Ничего не ответив, я повернулся и зашагал обратно к деревне.

– Мистер Харкер, да? – крикнул толстяк мне вслед. – Мистер Джонатан Харкер? – И рассмеялся – ужасным, значительным смехом, от которого меня мороз подрал по коже.

В конечном счете в деревню я не пошел, а свернул в поля. Сообразил, что нужно убраться подальше от Шор-Грин, да побыстрее. Ведь граф через Сару-Энн знал о моем последнем местонахождении.

Тогда я все еще намеревался добраться до Лондона. Однако несколько погодя, когда я быстрым шагом обходил очередное фермерское поле, следуя извилистым маршрутом, который приведет меня в Оксфорд (откуда доехать до столицы гораздо проще), в моей голове вдруг раздался голос.

Голос был реальный, не воображаемый. Я совершенно уверен. В своей жизни я видел много всего необычного и давно научился отличать иллюзию от реальности. В данном случае, вне всяких сомнений, имела место вторая.

Знакомый голос, который я не слышал уже несколько месяцев. Принадлежащий профессору Абрахаму Ван Хелсингу.

Он произнес лишь одно слово. Не просто слово, а название. Имя собственное:

– Уайлдфолд.

Я остановился и резко повернулся. Никого вокруг. Ни единой живой души. В кустах что-то завозилось. Встревоженно закричали птицы.

– Кто зде… – начал я, хотя в глубине души знал ответ на свой вопрос. Мой одинокий голос среди пустынных полей звучал нелепо.

Профессор снова заговорил. Я ощутил его присутствие столь явственно, словно он стоял рядом со мной.

– Уайлдфолд, – повторил он, а потом исчез.

Но ведь Ван Хелсинг мертв! Я упал на колени и начал молиться. Испрашивал прощения и взывал о помощи. Каялся в грехах и просил наставления. Смиренно склонялся перед моим Господом.

Когда я поднялся на ноги, у меня было новое место назначения.

Теперь двигаюсь со всей посильной скоростью в сторону указанного города – иду преимущественно ночами, селения обхожу стороной. Вероятно, впереди меня ждут новые опасности, но я исполнен решимости достигнуть Уайлдфолда.

И вот продолжаю путь втайне. Продолжаю путь в страхе. Продолжаю путь с местью в сердце.

Письмо Сесила Карнихана – Арнольду Солтеру

(конверт не распечатан)

9 февраля

Дорогой Арнольд! Полагаю своим долгом написать Вам. Возможно, в прошлом я несколько недооценивал Ваши способности и несправедливо умалял Ваши многочисленные достижения.

Хочу сообщить, что с радостью признаю свои ошибки и упущения. Теперь наконец я все понимаю. Наконец вижу истинное положение дел. Было время (уж простите за откровенность), когда я считал Ваши суждения просто практически полезными для газеты – средством для привлечения читателей старшего возраста и увеличения продаж. Однако теперь, после встречи, о которой поведаю ниже, я искренне верю каждому Вашему слову.