Текст книги "Дитя Дракулы"

Автор книги: Джонатан Барнс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 23 страниц)

Телеграмма лорда Артура Годалминга – мистеру Джонатану Харкеру

30 декабря

Опечалены известием о Ван Хелсинге. Позвольте нам помочь и оплатить похороны. Скоро будем вместе. Если бы только Джек был с нами! Кэрри все еще нездорова. Часто бредит во сне. Сегодня утром проснулась с криком: «Он идет! Он возвращается! Одноглазый уже совсем близко!»

Письмо Сары-Энн Доуэль – Тому Коули

30 декабря

Милый Том! Уже думала не писать тебе больше, покуда не ответиш, потому как ужасно боюсь, что ты взялся за старое и пошел по кривой дорожке. Полтора месяца от тебя ни слуху ни духу, а в газетах только и пишут, что о войне между бандами, причем твои Молодчики в самой ее гуще!

Но поскольку у нас с тобой все-таки была любовь, я посчитала своим долгом сообщить тебе, что возвращаюсь в Лондон. Правду сказать, мое возвращение больше похоже на бегство, ибо я упаковала чемодан и улизнула из дома Харкеров с первыми лучами рассвета.

Моя работа здесь закончена, старик умер, но сбежала я не поэтому. Ах, Том, ты не повериш! Сегодня я проснулась среди ночи и обнаружила в своей комнате хозяйского сына, Квинси. Он стоял в ногах кровати и ничего не говорил, просто смотрел на меня. И что самое ужасное – глаза у него были чистейшего красного цвета!

Увидев, что я проснулась, он повернулся и вышел проч. От страха я даже закричать не смогла, просто лежала, не смея пошелохнутся, и пыталась молится, но думала только об этих ужасных красных глазах.

Ах, Том, они пронзали тьму. Глаза какого-то ночного животного. Хищного зверя.

Даже сейчас, когда я мчусь в поезде к Лондону, я по-прежнему чувствую на себе их взгляд – голодный взгляд дьявола!

Твоя объятая страхом и трепетом

Сара-Энн

Из колонки личных объявлений в «Таймс»

31 декабря

Без вести пропал Джон Сьюворд, известный психиатр, философский мыслитель, вдовец

В последний раз Сьюворда видели домашние слуги, утром шестнадцатого декабря, в несколько возбужденном и расстроенном состоянии.

Он без малого шести футов ростом, довольно сутулый, с редеющими темными волосами с проседью. Имеет повадки и речь ученого. Отзывается на имя Джек.

Значительное вознаграждение предлагается любому, кто предоставит полезную информацию о его нынешнем местонахождении.

У доктора Сьюворда много обеспокоенных друзей, готовых проявить чрезвычайную щедрость в случае его скорого обнаружения. Всем, кто располагает важной информацией, которой желает поделиться, надлежит связаться с мистером Р. В. Эмори, поместье Холмвуд, Сассекс.

Из личного дневника Мориса Халлама

31 декабря. Ну вот наконец мое долгое странствие завершилось, мое добровольное изгнание закончилось, и я снова в Англии.

Мы покинули Францию под покровом темноты, в час прилива. Весь вечер Габриель находился все в том же удивительно хорошем настроении, которое к нему пришло в дрянном портовом кабаке. Однако когда мы оказались в открытом море, он несколько упал духом при виде окружающего нас водного пространства и стал проявлять признаки беспокойства, каких прежде не обнаруживал. Когда корабль преодолел бо́льшую часть пути, мы вышли на палубу и встали у борта, глядя вниз, на бурлящую черноту океана. Немного погодя Габриель повернулся ко мне и тихо, почти шепотом, сказал:

– Знаешь, на нашей родине произойдут перемены. Великие и необратимые перемены.

– Да? Каким же образом и когда?

– Когда я встану у руля власти – во главе Совета.

– Значит, ты не отказался от своих амбиций? – спросил я.

Последовавшие слова и действия Габриеля не стали мне ответом, а лишь вызвали новые вопросы. Он вдруг страшно побледнел и схватил меня за плечо.

– Ты ведь останешься со мной, Морис? Останешься со мной до конца, что бы ни случилось?

– Ну конечно. Наш путь определен, мой мальчик, и я последую за тобой, куда бы он ни вел. Ты ведь знаешь: я дал тебе слово.

Габриель ничего не сказал, да этого и не требовалось. Мы просто стояли плечом к плечу, а корабль бежал и бежал по волнам.

Спустя время впереди показались меловые скалы Дувра, эти древние стражи нашего островного народа – сначала очень далекие и смутные, почти призрачные, они постепенно увеличивались и обретали плотность. При виде них у меня возникло странное ощущение, будто внутри меня неотвратимо замыкается какой-то круг.

Ощущение было не из приятных и пробудило во мне отголосок боли, поразившей меня в Париже. Но минуты текли, скалы приближались, и вскоре мы уже сходили – с самодовольством вернувшихся из плавания пиратов – на дуврскую пристань и твердую землю.

Мы решили отправиться на поиски отеля пешком, стали искать путь из лабиринта доков, и вдруг я заметил, что нас преследуют: сначала один шелудивый пес, потом второй, третий… в конечном счете за нами, точно за некими современными Гамельнскими дудочниками[47]47
  Гамельнский дудочник – персонаж средневековой немецкой легенды: бродячий музыкант, обманутый магистратом Гамельна, отказавшимся выплатить ему вознаграждение за избавление города от крыс, зачаровал игрой на флейте и увел за собой всех городских детей, которые так и пропали бесследно.


[Закрыть], трусила добрая дюжина, если не больше, облезлых сутулых дворняг.

Хотя вид у них был странный и пугающий, я постарался не паниковать. Просто тихо выругался и вслух задался вопросом, уж не ищут ли эти звери пищу. К моему удивлению, Габриель резко остановился и вскинул руку – как дирижер палочку, подумалось мне. Я тоже остановился. К этому времени мы уже далеко отделились от толпы пассажиров и находились на какой-то пыльной дороге совсем одни – то есть одни, если не считать собачьей своры.

– Габриель, что нам делать? – нервно спросил я.

Он лишь улыбнулся своей ослепительной белозубой улыбкой.

Собак прибывало, они выскальзывали из теней одна за другой, еще, и еще, и еще.

Содрогнувшись от ужаса и отвращения, я увидел среди стаи бродячих псов, теперь начавших окружать нас, и других тварей. Крысы, змеи, пауки, насекомые, все ползучие паразиты земли!

Внезапно день приобрел черты ночного кошмара, жутких фантасмагорий Фюсли[48]48
  Иоганн Генрих Фюсли (1741–1825) – швейцарский и английский живописец и график, автор знаменитой серии картин на тему кошмара, предшественник викторианской сказочной живописи.


[Закрыть], болезненных галлюцинаций Блейка[49]49
  Уильям Блейк (1757–1827) – английский поэт, художник и гравер, чьи творения проникнуты духом глубокого мрачного мистицизма.


[Закрыть]. Я задохнулся от омерзения, и в следующий миг мои внутренности пронзила уже знакомая жестокая боль. Я повалился на колени и, несмотря на все мои усилия, инстинктивно зажмурился, буквально на секунду. И в темноте мне явилось (во всяком случае, мне так показалось) некое странное видение.

Они решительно двинулись на нас, все это сборище отвратительных тварей, словно собираясь напасть. Но Габриель повелительно хлопнул в ладоши и приказал всем разойтись. Они беспрекословно подчинились: разбежались, расползлись, скрылись в тенях. Теперь мой друг смотрел на меня спокойно и снисходительно.

– Габриель…

– О, они просто хотели засвидетельствовать свое почтение, – пробормотал он, помогая мне встать. – Бедный Морис!

Я задыхался и весь дрожал.

– Скажи-ка, ты видел что-нибудь? – спросил Шон. – Вот минуту назад, когда закрыл глаза? Какие-нибудь образы… картины?

Я через силу кивнул:

– Да, но откуда ты?..

Он отмахнулся от вопроса:

– Сейчас это не важно. Но ты должен рассказать, что именно ты видел.

– Женщину. Темноволосую, изнуренную. Лицо у нее измазано кровью. Думаю, она подозревает. Она подозревает правду, хотя и не осмеливается признать и принять ее.

Габриель Шон запрокинул голову и рассмеялся.

– О, это хорошо. Просто замечательно.

– Зачем, Габриель? Зачем мне было послано видение? Что оно означает?

– Оно означает, что будущее пересекается с настоящим и прошлым. Что великая тень упала на мир. А прежде всего – что Он уже совсем близко, что Его возвращение неизбежно, что наш Повелитель вот-вот возродится.

– Кто? – спросил я. – О ком ты?

Габриель крепко сплюнул на пыльную землю:

– Ты знаешь имя.

– Нет.

– Знаешь уже давно. Еще с леса. Еще с замка. Потому что тебе дали испить из Черного Грааля.

– Нет, – повторил я со всем возможным спокойствием. – Правда, Габриель, не знаю.

Шон улыбнулся шире, чем когда-либо на моей памяти. Опять в глаза бросились эти острые боковые резцы.

– Ты знаешь имя, Морис. Грозное имя нашего Господина и Повелителя.

– Не… не знаю… – В глубине души я понимал, что лгу.

– Конечно знаешь. И ты его произнесешь. Здесь и сейчас. Для меня. Ты произнесешь имя.

– Габриель… нет… прошу тебя.

– Скажи имя! Черт тебя возьми! Скажи!

Кровь бешено застучала в висках. Перед глазами все закружилось. Кожу покалывало от жара.

– Скажи имя!

Я судорожно хватанул ртом воздух. Тяжело пошатнулся. Но я больше был не в силах удерживать в себе это признание, эти три ужасных, долгожданных слога.

– Дракула.

Последнее, что я помню перед тем, как провалился в черноту беспамятства, это жестокий, страшный смех одноглазого мужчины.

Из «Пэлл-Мэлл газетт»

(утренний выпуск)

1 января

Лондон атакован!

Личности преступников не установлены

На момент публикации точные обстоятельства трагедии остаются неизвестными. Однако абсолютно надежный источник сообщил нашей газете, что сегодня после полуночи в восточной части столицы без всякого предупреждения было приведено в действие взрывное устройство значительной мощности.

Взрыв произошел в питейном заведении «Темперанс-холл», по всей видимости в то время заполненном до отказа. Полицейские чиновники пока еще не обнародовали число погибших и пострадавших, но, по мнению наших репортеров, оно весьма велико, и (хотя в квартале проживает большое количество перемещенных лиц и европейских эмигрантов) среди жертв много англичан.

Это не что иное, как акт ничем не оправданного террора против мирного народа, страшный удар, нанесенный в самое сердце нашей процветающей Империи. Наша газета непреклонна в своей решимости установить все факты по делу и настоять на максимально возможном наказании для злодеев.

Докладная записка участкового инспектора Джорджа Дикерсона – комиссару Амброзу Квайру

1 января

Сэр, предоставляю все факты, какими мы располагаем в настоящее время.

Прошлой ночью, вскоре после полуночи, когда весь город все еще гулял по случаю Нового года, в пивной «Темперанс-холл» на углу Дрейк-стрит и Ричардсон-авеню, на самой окраине Ист-Энда, куда полицейские поодиночке даже не суются, состоялась некая сходка. Информация у меня пока неполная, но похоже, сходка должна была стать чем-то вроде мирной конференции между тремя главными криминальными сообществами Лондона (как бы глупо это ни звучало).

Насколько я могу судить, предполагалось возобновить старые договоренности и попытаться наладить расстроенные отношения. Причина разлада между бандами до сих пор неизвестна. Никто на сей счет не говорит решительно ничего, кроме такой же чепухи про дурные сны, которую несет молодой Коули.

Все свидетели, приведенные мною в более или менее трезвое состояние, показывают, что находились снаружи, когда взрыв сотряс квартал. Все без исключения люди внутри либо погибли, либо получили смертельные ранения. По словам очевидцев, за несколько минут до взрыва в заведение вошел высокий мужчина с коричневым саквояжем в правой руке. По-видимому, в сумке находился динамит, и несший ее человек – если только взрыв не произошел раньше, чем планировалось, – безусловно, был готов принять смерть вместе со своими жертвами.

И вот что, сэр, вызывает серьезное беспокойство. Хотя погибли члены всех трех банд, вряд ли это обстоятельство послужит к снятию взаимных подозрений. Каждая банда – и Милахи, и Молодчики Гиддиса, и Китаёзы – станет обвинять другую, и отныне ситуация будет только обостряться. Я настоятельно рекомендую действовать быстро, чтобы предотвратить ухудшение обстановки в городе. Решительные действия, сэр, вот что сейчас от нас требуется.

Я готов выполнять свой долг, комиссар. А тем временем расследование – вкупе с нашими молитвами – продолжается.

Дж. Д.

Записка Сесила Карнихана – Арнольду Солтеру

1 января

Арнольд! Уверен, Вы уже слышали ужасные новости о разрушительном взрыве, произошедшем минувшей ночью в Ист-Энде. Страшная трагедия, много погибших, нация скорбит и прочая, и прочая.

По размышлении я решил, что настало время, когда Ваше мнение по поводу этого несчастья (и других подобных) сможет вызвать интерес у наших читателей.

Не хочу докучать Вам или требовать от Вас слишком многого, учитывая Ваш преклонный возраст, но могу ли я рассчитывать, скажем, на пятьсот слов к вечеру?

Искренне Ваш

Карнихан[50]50
  Письменный ответ на это послание давно утерян или уничтожен, но легенда Флит-стрит гласит, что он состоял из единственного слова, начертанного крупными печатными буквами: ДА.


[Закрыть]

Дневник Мины Харкер

1 января. Наши печали все множатся. Едва только профессор покинул нас, мы потеряли и мисс Доуэль тоже, причем при самых странных обстоятельствах: она скрылась среди ночи, не потрудившись оставить ни объяснительного письма, ни хотя бы короткой записки с извинениями.

Квинси воспринял столь очевидное пренебрежение приличиями крайне болезненно: он бледен, тревожен и раздражителен. Мы сообщили ему новость за завтраком. Он выслушал нас с самым угрюмым видом. За обедом по-прежнему был мрачен и сердит. К моему недовольству (хотя и не скажу, что к полному удивлению), Джонатан удручен отсутствием нашей гостьи не меньше, чем Квинси. Он молчалив, замкнут и ведет себя так, будто у него неожиданно отняли что-то очень ценное. Полагаю, в некотором роде так оно и есть.

Сегодня муж выпил бокал чистого джина за обедом и еще один сразу после.

Честно говоря, я подозреваю, что внезапный отъезд мисс Доуэль связан главным образом с ее таинственным кавалером в Лондоне. Кроме того, у нас и без нее есть о чем думать и переживать: здоровье Каролины, местонахождение Джека, подготовка к нашему последнему прощанию с Ван Хелсингом. Прощальных церемоний будет две: скромные закрытые похороны, которые состоятся шестого января здесь, в Шор-Грин, и публичная поминальная служба, которая пройдет одиннадцатого числа в церкви Святого Себастьяна в Лондоне, Вест-Энд. Ответственность за организацию обеих церемоний взяла на себя я.

В моей голове смутно формируется одна гипотеза. Но как ни стараюсь сосредоточиться на связях между недавними событиями, детали ускользают от меня, точно жиром намазанные, ну нипочем не удержать. Возможно ли, что некая внешняя сила мешает мне собрать мысли воедино и прийти к полному пониманию? Раньше я бы поделилась своими подозрениями с Джонатаном. Но теперь, после нашего разговора в Рождество, я знаю, что он скажет. Ах, почему он не хочет меня слушать?

* * *

Позднее. Неприятный эпизод с сыном, внезапно напомнившим мне прежнего Квинси. Он улегся рано, но мы с Джонатаном (полупьяным к тому времени) вдруг обнаружили его в столовой незадолго до того, как сами пошли спать. Он стоял неподвижно, в печальном молчании, и первые несколько секунд, казалось, вообще не осознавал нашего присутствия. Потом моргнул, испуганно и растерянно.

– Ой, простите. Мне снился сон. По крайней мере, мама, я думаю, что это был сон.

– И что же тебе привиделось? – спросила я более мягко, чем, боюсь, разговаривала весь день.

– Огонь, мама. Смерть, принесенная в самое сердце города.

Затем Квинси умолк, и мы отвели его обратно в постель, где он почти сразу погрузился в относительный покой сна.

Выйдя из комнаты сына, я услышала странные звуки, донесшиеся издалека, с полей за домом. С одной стороны, они походили на собачий лай, а с другой – нисколько на него не походили…

Из «Пэлл-Мэлл газетт»

2 января

Говорит Солтер: ист-эндскую трагедию можно было предотвратить

По идее, начало нового года – время надежд и оптимизма. Повод поразмыслить о прошедшем годе и возможность подумать о жизни с чистого листа. Момент, когда все мы с радостью смотрим в будущее.

И как же печально, как невыносимо печально, что вместо этого сегодня мы погружены в скорбь. Мы скорбим по невинным, погибшим в канун Нового года при разрушительном взрыве в Ист-Энде. Мы настоятельно требуем применить максимальные возможные наказания к лицам, совершившим это гнусное преступление. Мы склоняем голову и молимся.

Однако достаточно ли этого? Не следует ли нам задать правительству и более сложные вопросы? Как это возможно, что столь вопиющее злодеяние было совершено на британской земле в двадцатом веке? Как это возможно, что лондонская полиция по своей некомпетентности допустила такое чудовищное преступление? Необходимо провести самое тщательное расследование в отношении руководящей деятельности мистера Амброза Квайра, который несет ответственность за так называемую сыскную работу, проводимую в нашем городе.

Что случилось с общепринятым представлением о государственной службе, охраняющей наш покой? Почему добропорядочные граждане больше не могут заниматься своими делами, не опасаясь оказаться случайными жертвами в каком-нибудь жестоком столкновении между преступными кланами? Мы, сотрудники «Пэлл-Мэлл», утверждаем, что ответ на многие из этих вопросов кроется не только в методах работы полиции, но гораздо глубже. Не свидетельствуют ли подобные провалы о более широких проблемах в нашем обществе? Не стали ли мы как нация слишком малодушными? Известная мягкотелость, свойственная многим из нас, делает нас уязвимыми перед теми, кто не знает сомнений и колебаний, в отличие от людей вроде Квайра, чья нерешительность обходится нам слишком дорого.

Посему я заявляю вам, друзья мои: трагедию, случившуюся в новогоднюю ночь, можно было предотвратить. Если бы полиция выполняла свою работу более качественно, если бы лондонцы более твердо противостояли преступности и если бы сам криминальный мир не получил неслыханную свободу действий, такого несчастья никогда не произошло бы.

Так не пора ли нам напрячь мышцы? Не пора ли отказаться от удобной терпимости, чтобы обеспечить нашу безопасность? И не пора ли подумать о радикальном изменении курса во внутренней политике нашей страны?

Из личного дневника Амброза Квайра, комиссара лондонской полиции

2 января. Я всегда был человеком практичным и здравомыслящим. Всегда прочно стоял на ногах. Мой девиз – честность и неподкупность, а имена светил, всю жизнь озарявших мой путь, – Логика и Разум. Однако в последние дни все это перестало иметь значение. Мне показали реальность, скрытую за поверхностью мира. Я увидел ослепительный ужас истинного положения вещей. Увидел зрелища, превращающие инструментарий человека логичного и рассудочного в бесполезный мусор.

Иной, прочитав написанное выше, спросит себя: да не спятил ли он с ума? Нет! Только не я!

Я полностью уверен, что остаюсь в совершенно здравом уме, пусть и не без легкого завихрения. В последнем повинна Илеана – восхитительное создание, к великому моему счастью, избравшее меня своим главным источником пропитания.

Илеана… такая обворожительная, такая умная, такая красивая. Роскошные волосы, сапфировые глаза, дивные изгибы фигуры – вот ради чего я живу теперь.

Вчера она разбудила меня в предрассветный час. Она сидела на моей кровати, словно жена или близкая подруга, и гладила мое лицо с нежностью, на которую многие сочли бы ее неспособной. Я просыпался медленно, постепенно, преодолевая слои снов, подобно глубоководному ныряльщику, всплывающему к поверхности из запредельных морских глубин. Наконец я осознал свое смутно различимое окружение и тот факт, что эта великолепная женщина опять совсем голая, поскольку (сообразил я) всего минуту назад она переменила одну свою телесную форму на другую.

Руки у нее мягкие, но очень холодные. Я понимаю, почему так (или, по крайней мере, думаю, что понимаю), но пока не готов записать правду.

– Амброз, – прошептала Илеана, когда я полностью очнулся. – Амброз Квайр.

Губы у меня были пересохшие и растрескавшиеся. Я увлажнил их языком. Когда заговорил, мой голос звучал словно откуда-то издалека.

– Не… не нужно этих формальностей… моя дорогая.

Лицо ее наполовину скрывалось в тени, и, наверное, я ошибаюсь, но мне почудилось, будто при моих словах на нем промелькнула гримаса отвращения.

– Просто Амброз, любимая…

Выражение у нее снова изменилось. Она загадочно улыбнулась, зубы блеснули в свете бледнеющей луны, и я задрожал от восторга, увидев острые резцы.

Илеана наклонилась ко мне, ее лицо оказалось так близко к моему, что мы могли бы поцеловаться.

– Первая атака на твой город уже состоялась, – проговорила она, и хотя смысл слов был совершенно ясен, для меня, опьяненного ее близостью, они прозвучали как пустой набор звуков. – В сердце лондонского преступного мира была взорвана бомба. Скоро эти дурные люди станут еще более жестокими и… – Она умолкла, подыскивая слово, и наконец договорила: – Непримиримыми.

– Но это только обострит обстановку, – сказал я. – Их тлеющая война разгорится вовсю.

Илеана наклонилась еще ниже, и я почувствовал тяжесть ее тела, мягкого и одновременно крепкого.

– Именно это и нужно нашему Хозяину. Происходит все, что должно произойти для того, чтобы он вернулся. Понимаешь?

– Да, – ответил я, хотя на самом деле еще не до конца понимаю и даже не уверен, что хочу понять.

– Ты должен замедлить ход официального расследования, – сказала она почти шепотом. – Должен сдерживать полицейских, чтобы они не пытались потушить пламя.

– Но… меня заподозрят, – запротестовал я. – Пока… пока ты не появилась, у меня была репутация исключительно компетентного и толкового сотрудника.

Илеана вновь приложила к моим губам мертвенно-холодный палец.

– Укрепись духом, Амброз Квайр. Чтобы условия для возвращения нашего Хозяина созрели, обстановка в твоем городе должна значительно ухудшиться. Как было когда-то в королевстве, окруженном османами, так будет и в этой выродившейся столице.

– Сколько… – пробормотал я, чувствуя, как ледяной палец соскальзывает с моего лица к горлу, к адамову яблоку, и ниже. – Сколько времени вам понадобится?

– Девять дней. Этого хватит, пожалуй. Дай нам еще девять дней, Амброз Квайр, а потом… потом уже ничего не будет иметь значения.

Я вздохнул – протяжный, хриплый, почти болезненный вздох.

– Девять дней… – Мой голос прозвучал глухо даже для собственных моих ушей. – Если я сделаю все возможное… тогда ты будешь, Илеана?.. пожалуйста… – Слова застряли в пересохшем горле, и на меня волной накатила усталость и беспомощность.

– Да, – просто ответила Илеана. – Я буду питаться тобой.

Я пробулькал слова благодарности.

– Но шею больше трогать не стану. Такая рана будет привлекать внимание. Я найду свежую вену еще где-нибудь.

Ее руки поползли вниз по моему телу, спускались все ниже, ниже, и наконец, отвернув простыню, она нашла девственную территорию, новую вену и наклонилась к ней.

Великолепие оскаленных клыков, мучительное ожидание, мгновенная боль прокола – и вожделенный миг истечения темно-красных струй.

Слабость усилилась. Не в состоянии пошевелиться, я лежал неподвижно, обуреваемый безумным восторгом, пока не лишился сознания.

К действительности меня вернул бешеный стук в дверь вскоре после рассвета. Но и он доносился словно бы откуда-то издалека. Когда я разрешил войти, на пороге появился мой слуга и с жалобным, умоляющим видом доложил, что я срочно нужен в управлении. Совершено какое-то чудовищное злодеяние, сказал он, по городу нанесен страшный удар.

Илеаны, моей Илеаны, разумеется, давно и след простыл. Единственным доказательством того, что она не была просто плодом моей причудливой фантазии, служили две аккуратные отметины от проколов на коже – и томительная, сладкая боль в сердце.

* * *

Позднее. Человек, познавший столь яркие переживания, как подаренные мне Илеаной, любые более ординарные события воспринимает притупленно и отстраненно. Я провел день в каком-то оцепенении, наблюдая за жизнью, словно через толстое стекло.

В управлении стоял страшный шум из-за взрыва в Ист-Энде. Я предложил всем успокоиться и не пороть горячку. Мне показалось, низшие чины остались недовольны моим подходом к делу, каковое подозрение превратилось в уверенность, когда в середине дня в мою дверь отрывисто постучали и в кабинет без приглашения вошел тот рослый американец, участковый инспектор Джордж Дикерсон.

– Прошу прощения, сэр, – сказал он. – Я не хотел вам мешать.

Его слова звучали подчеркнуто вежливо, но поведение выдавало то, что скрывалось под маской профессиональной сдержанности: грубую напористость человека, привыкшего добиваться своего. Я сделал пригласительный жест и сказал, что всегда готов выслушать предложения и замечания моих подчиненных. Надеюсь, мое напоминание о разнице в нашем положении на иерархической лестнице не прошло мимо внимания янки.

Когда он уселся, я спросил, по какому он делу.

Казалось, Дикерсона удивило, что я вообще спрашиваю.

– Как по какому? По делу о взрыве, сэр, – ответил он, не сумев убрать из голоса раздраженные нотки. – О бомбе в центре города.

Я надавил пальцами на виски, чтобы предотвратить приближение головной боли, которое я чувствовал, как иной крестьянин чувствует приближение дождя, даже когда в небе ни облачка.

– Да, я так и подумал.

Американец воспользовался своим преимуществом.

– Должен сказать, сэр, – начал он, – мы слишком долго игнорировали эту проблему. И череда кровавых стычек, которую мы наблюдаем в настоящее время, неминуемо перерастет в полномасштабную войну, если мы не примем самые жесткие меры для подавления беспорядков. Этот процесс, сэр, это накаление обстановки уже происходит.

– Спасибо вам, инспектор, за вашу суровую прямоту. Не смея предположить или хотя бы отдаленно допустить, что ваши слова носят некий оттенок паники…

Дикерсон нахмурился.

– …я тем не менее предположил бы, что в настоящее время самый разумный план действий состоит в том, чтобы просто наблюдать за ситуацией, не вмешиваясь в нее.

– Извините, сэр, но это никакие не действия. Это бездействие. Если мы будем сидеть сложа руки, все станет гораздо хуже.

– Как может быть и в случае, если мы вмешаемся в разборки между криминальными сообществами. Я пока еще не увидел убедительных доказательств того, что законопослушным гражданам грозит какая-либо реальная опасность.

– Но нельзя же игнорировать ситуацию, сэр. Нельзя закрывать глаза на происходящее.

– Много важных дел требуют нашего внимания и времени, инспектор. В нашем положении всегда приходится делать трудный выбор. И решать вопросы приоритетов.

Американец уставился на меня с нескрываемым гневом. Потом совладал с собой и придал лицу выражение, которое сделало бы честь самому убежденному стоику.

– Понимаю, сэр. Но…

– Да?

– Если подобное повторится… если обстановка ухудшится… вы пересмотрите свою позицию?

Я снова потер виски и осторожно сказал:

– Даю вам слово, что обязательно подумаю об этом.

Дикерсон кивнул, после чего встал, круто повернулся и вышел прочь – довольно неучтиво. Одному Богу ведомо, что он скажет нашим коллегам. Но сдается мне, скоро события опередят нас и буквально через несколько дней все беспокойства и благочестивые переживания Дикерсона станут бесполезными, как пламя свечи при наступлении ледника.

Дневник Джонатана Харкера

3 января. Бедная Мина. Такая усталая и встревоженная в последнее время. Но во многих отношениях, как всегда, чрезвычайно деятельная и неутомимая. В своих приготовлениях к похоронам профессора и поминальной службе она усердна, последовательна и уравновешенна. За минувшие несколько дней она посоветовалась с представителями похоронной конторы, местными священниками и служителями лондонской часовни, где скоро мы соберемся, чтобы помянуть старика. Вдобавок ко всему она написала некролог, который должен появиться в сегодняшней «Таймс». А также проводит много времени за успокоительными разговорами с Квинси, который начал страдать яркими ночными кошмарами.

Во всем этом Мина просто великолепна. Но вместе с тем она, похоже, одержима совершенно безумной идеей. Мы с Рождества не заводили речи об этом, но вряд ли она полностью отказалась от своей теории. Вообще-то, такое ей несвойственно – подобные дикие, болезненные фантазии. Надеюсь, вскоре она выбросит их из головы. Душевное состояние жены очень меня беспокоит. Вызывает глубокую тревогу. Поскольку предположение, которое она делает, не может быть верным. Такое просто невозможно.

Вдобавок ко всему мои собственные мысли чаще, чем следовало бы, обращаются к участи бедной Сары-Энн. Я не раз просыпался среди ночи, охваченный страхом за ее душу.

Из колонки некрологов в газете «Таймс»

3 января

Ван Хелсинг, Абрахам

Профессор Абрахам Ван Хелсинг мирно скончался двадцать девятого числа прошлого месяца, после тяжелой продолжительной болезни. Подобное завершение его на редкость насыщенной и деятельной жизни едва ли можно счесть закономерным или справедливым. Сам он не одобрил бы характер своей кончины, ибо часто выражал надежду, что погибнет в служении какому-нибудь великому делу. Тем не менее он умер в окружении близких друзей и оставил значительное наследие не только в академической науке, но также в сердцах и памяти людей, которые, как и автор этого некролога, благодарны ему за годы дружбы, духовного руководства и защиты.

Сын кораблестроителя, родившийся в Амстердаме в 1830 году, Абрахам Ван Хелсинг еще в юности обнаружил редкую ясность ума и необыкновенную плодовитость воображения – идеальное для ученого сочетание качеств. С отличием окончив школу, он поспешил в Дельфтский университет, где быстро зарекомендовал себя как в некотором роде гений.

Примерно в это время о нем стали ходить разные темные слухи. Однако ближайшие друзья Ван Хелсинга всегда считали подобные сплетни – оказавшиеся удивительно устойчивыми – просто измышлениями завистливых соперников. По окончании университета в 1851 году Ван Хелсинг занялся врачебной практикой, хотя область его научных исследований уже далеко не ограничивалась одними только недугами и болезнями.

На третьем году практики Ван Хелсинг женился на Марии Хурен, сестре одного из своих пациентов, которая в течение следующих трех лет родила ему двоих сыновей, Давида и Сайласа.

Однако в 1859 году, когда академическая монография Ван Хелсинга о взаимосвязи между инфекцией крови и нервными заболеваниями привлекла внимание мирового медицинского сообщества, произошла трагедия, отбросившая мрачную тень на всю оставшуюся жизнь ученого. 11 мая 1864 года Мария и дети утонули в результате ужаснейшего несчастного случая. Опустошенный горем, Ван Хелсинг покинул Голландию и пустился в странствия по Европе, в ходе которых познакомился с различными любопытными древними верованиями. Именно тогда он начал интересоваться чудовищными возможностями продления жизни посредством крови и[51]51
  Остальная часть газетной вырезки с довольно странным некрологом пера моей матери оторвана. Вырезка хранилась в дневнике моего отца, и при внимательном рассмотрении на ней видны подпалины. Что еще удивительнее, мои попытки найти этот номер газеты сначала в библиотеке Британского музея, а потом в самой редакции «Таймс» в обоих случаях выявили лишь пробел в архивах.


[Закрыть]

Из рубрики «Письма читателей» в газете «Дейли телеграф»

4 января

Уважаемый сэр! В дополнение к недавно состоявшемуся на этих страницах злободневному диспуту относительно прискорбного упадка морали и культуры среди молодого поколения я прошу Вас любезно позволить мне добавить собственное небольшое свидетельство, которое, полагаю, прольет желанный свет на это широко распространенное явление.

По причинам личного характера, вдаваться в которые здесь нет необходимости, вчера вечером я возвращался домой гораздо позже обычного и волею случая проследовал через довольно неблагополучный район в восточном квадранте нашей столицы. Поскольку нанять экипаж в столь поздний час не представилось возможным, мне пришлось добираться до места назначения пешком. Имея весьма респектабельную наружность, я, разумеется, старался держаться как можно незаметнее, дабы не стать объектом криминального внимания.