Текст книги "Дитя Дракулы"

Автор книги: Джонатан Барнс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 23 страниц)

Слабая улыбка, бесстрастный поцелуй мне в щеку, потом грохот дверей, лязг механизмов, огромные клубы пара – и вот она уехала.

Большую часть дня я занимался своей юридической работой. А к вечеру вдруг ощутил совершенно для меня необычную потребность побыть среди людей и отправился ужинать в деревенскую гостиницу, где съел весьма недурственный пирог и умеренно выпил пару пива. Было довольно приятно сидеть среди незнакомцев, вообще ни о чем не думая.

Однако немного погодя в душе зашевелилось чувство вины, и я вернулся домой. В доме стояла тишина. Я поднялся на верхний этаж и сел у кровати, на которой недвижно покоился несчастный Ван Хелсинг. Какой он бледный. Какой хилый. Как исхудал – совсем не похож на себя прежнего.

Я взял его костлявую, в старческих пятнах руку и крепко сжал. Тишину в комнате нарушало лишь прерывистое дыхание больного. Если бы не беспамятство, как тяготила бы профессора эта унизительная беспомощность, как бесило бы многодневное вынужденное молчание.

Нахлынули воспоминания, к горлу подступили рыдания. Я постарался их подавить, но они сорвались с губ мучительным стоном.

Тотчас же в коридоре раздались шаги, скрипнула дверная ручка, и уже в следующий миг передо мной оказалась Сара-Энн Доуэль. Как всегда прелестная, она выглядела усталой и встревоженной.

– Прошу прощения, сэр. Я услышала какой-то звук и подумала…

– Увы, это всего лишь я. – Я попытался изобразить извиняющуюся улыбку. Во рту у меня пересохло, наверняка из-за недавно выпитого алкоголя. Я неловко сглотнул.

Девушка улыбнулась:

– Рада вас видеть, сэр.

Я отвел глаза и посмотрел на Ван Хелсинга:

– Как он?

– О, все по-прежнему, сэр. Никаких изменений.

– Спасибо вам. За вашу усердную работу. Мы, знаете ли, высоко ценим ваши старания. Все мы. И профессор, полагаю, сказал бы то же самое, если бы мог говорить.

Сара-Энн покраснела, потом печально вздохнула.

– Надеюсь, вы здесь не очень несчастны, – сказал я. – Вы просто замечательная сиделка, но боюсь, мы не самые лучшие хозяева.

– О, вы очень добры ко мне, сэр. Иначе и не скажешь.

– Но все же, мне кажется, вы грустите.

– Мой жених… – начала она, но сейчас же осеклась. – Ну, то есть у меня есть проблемы личного характера, которые сильно меня удручают.

Ненадолго повисло молчание, а затем, почувствовав вдруг, что между нами что-то меняется, я попросил:

– Так расскажите мне. Расскажите мне все.

Мгновение спустя я стоял на ногах, держа в объятиях Сару-Энн, которая прижималась к моей груди, рыдала в голос и изливала мне душу.

Дневник доктора Сьюворда (фонографическая запись)

18 декабря. Знаю, знаю, что надолго выпал из потока жизни. Но я по-прежнему поглощен дневником. Вероятно, поглощен больше, чем следовало бы.

Чувствую, как она нарастает во мне. Сила одержимости.

Новый шифр непонятен, распознаю лишь отдельные слова. Вижу лишь в самых общих чертах картину событий, приведших к тому, что человек добровольно принял свое проклятие.

Думаю… да, думаю, ключ к новому шифру может оказаться у другого. У соратника, что был у Ренфилда до проклятия. У старого полицейского по имени Мартин Парлоу.

Не хочу бросать ни своих друзей, ни свои обязанности здесь. Но я должен узнать правду. Должен узнать хотя бы для того, чтобы вырваться из тисков мучительной потребности все понять.

Казалось бы – зачем? Спустя столько-то времени? В конце концов, старый монстр мертв, а его злосчастный раб отправился к праотцам еще до него. Все давно похоронено в прошлом. Зачем же мне, подобно глупой мыши, лезть в западню на соблазнительную приманку в виде Ренфилдова дневника?

Ответов у меня нет, могу лишь сказать, что я попался. Единственный ответ здесь – действовать как человек, безнадежно заблудившийся в лабиринте, то есть упорно двигаться вперед, чтобы рано или поздно из него выйти.

А в таком случае – разве очень уж неправильно с моей стороны будет взять своего рода творческий отпуск? Поездить повсюду? Выяснить правду о дневнике, о мистере Ренфилде, о взаимосвязи между настоящим и прошлым? Боюсь, это сделать необходимо. Не хочу никого разочаровывать. Но теперь у меня снова есть цель, важная миссия.

Я покину эту тесную комнату и отправлюсь на поиски сокрытого. Я найду Мартина Парлоу. Я все узнаю. И тогда наконец умолкнут все голоса, кричащие в моей голове.

Записка доктора Р. Дж. Харриса – преподобному Т. П. Огдену

19 декабря

Преподобный отец! В дополнение к нашей переписке касательно юного Харкера я хотел успокоить Вас. Однако не уверен, смогу ли полностью достичь этой цели.

Вчера я вызвал упомянутого мальчика в свой кабинет, и в назначенный час он предстал передо мной в самом кротком настроении духа. Не выказывал ни удивления, ни любопытства, не обнаруживал ни малейших признаков страха или трепета.

Я приступил к допросу относительно жуткого ритуала, о котором Вы говорили – и название которого, странное дело, выпало у меня из памяти.

– Что ты хотел сказать своим сочинением? – начал я. – По мнению капеллана, оно равносильно богохульству!

– Я просто хотел выполнить учебное задание, вот и все, – ответил мальчик. – У меня и в мыслях не было никого расстраивать.

В письменном виде эти слова производят впечатление насмешливых и дерзких, но в мальчике, сидевшем передо мной, не было ничего вызывающего. Напротив, он казался очень серьезным и искренним, даже наивным не по возрасту.

– Но откуда ты вообще узнал о таком обряде? – строго осведомился я.

Он пробормотал что-то насчет отцовской библиотеки (здесь Ваша догадка оказалась верной, преподобный), а также насчет содержания своих снов (это я предпочитаю оставить без внимания как детскую глупость).

– Значит, тебе нужно ограничить круг чтения, – сказал я. – Или по крайней мере советоваться со старшими при выборе книг. В твоем возрасте ум наиболее податлив и впечатлителен. Тебе ни в коем случае нельзя наполнять его вздором и чепухой.

Мои слова явно озадачили Харкера. В этом мальчике, безусловно, есть что-то странное – и у него определенно незаурядный интеллект.

– Вы упомянули мой ум, сэр…

– Да, конечно. Ведь это самая важная часть твоей личности, сынок. Ты должен обращаться с ним бережно и всегда думать о его здоровье.

Он уставился на меня по-совиному неподвижным взглядом и очень серьезно сказал:

– Мой ум разделен на две части. И они постоянно борются между собой. Свет против тьмы. Один отец против другого.

– Что, скажи на милость, ты имеешь в виду?

– У меня два отца, сэр, и оба говорят со мной… Один в жизни… другой… вот здесь. – И он – чудное дело! – постучал пальцем по виску.

Харкер еще много чего сказал, но почему-то сейчас я не могу вспомнить ни слова. Весь остальной наш разговор напрочь стерся из памяти.

Под конец я, разумеется, хорошенько выпорол мальчика, для его же блага. Нанес двенадцать ударов плетью, которые он вытерпел в мужественном молчании. Однако после наказания вид у него был весьма пристыженный и смущенный.

Будем надеяться, юный Харкер внял моему совету. Будем надеяться, грядущее Рождество утешит и успокоит его. Будем надеяться, эта неприятность осталась позади.

^{Р. Дж. Х.}

P. S. Господин капеллан, даже не знаю почему, но мне очень хотелось бы, чтобы сегодня вечером Вы помолились о душе этого странного мальчика.

Дневник Мины Харкер

19 декабря. Еще один страшный удар обрушился на нас, еще одна трагедия разразилась, и наш маленький круг опять потрясен несчастьем. Когда же это кончится? Когда судьба сжалится над нами? Боюсь, не скоро. И без новых жертв нам не обойтись.

Два дня назад я оставила Джонатана заниматься своими рабочими делами, а сама села на поезд до Паддингтона. Эта часть путешествия была приятной, и мне удалось в одиночестве и покое забыться за чтением нескольких книг мистера Конрада[40]40
  Конрад, Джозеф (Юзеф Теодор Конрад Коженёвский; 1857–1924) – английский писатель польского происхождения, мастер морского романа.


[Закрыть], до которых раньше у меня все не доходили руки.

По своевременном прибытии в Лондон мне пришлось проехать несколько миль по подземной железной дороге, что продолжает разрастаться под улицами: скрытый от взгляда мир металла, пара и машинного масла, подобный ветвящимся венам под кожей города. Когда я, покорная обстоятельствам, стояла в вагоне среди своих сограждан, у меня вдруг возникло неодолимое желание выйти на следующей же станции, разыскать в Вестминстере Артура, занятого своими политическими играми, крепко взять его за руку и потащить с собой в поместье Годалминг, чтобы он выполнил свой самый главный и самый важный долг.

Однако я понимала, что у меня нет такого права и что, возможно даже, для подобного вмешательства уже слишком поздно. В конечном счете я решила, что лучше продолжить путь и оказать Кэрри всю посильную помощь. А теперь задаюсь вопросом, не гордыня ли мною двигала и нельзя ли было бы как-нибудь предотвратить трагедию, сделай я другой выбор.

На Виктории я поднялась на поверхность и, пробравшись сквозь вокзальную толчею, села на поезд до отдаленной деревни, где у вокзала меня будет ждать пролетка, чтобы доставить в Холмвудс. На сей раз народу в поезде было побольше, но я нашла пустое купе. Путешествие пролетело быстро, как-то слишком уж быстро. Вскоре после отправления, когда за окнами замелькали грязные фабричные предместья, буквы в книге начали расплываться перед моими глазами, и я незаметно погрузилась в сонное забытье. Очнувшись спустя неизвестное время, я обнаружила, что вид за окнами изменился: вместо дымных промышленных пейзажей Лондона глазам предстала вневременная картина сельской Англии зимой – голые бурые поля, мрачные живые изгороди, ряды безлистных деревьев. Я осознала, что мне привиделся сон. О ком-то из прошлого. О бедной Люси, моей подруге, которую милая Кэрри очень во многом напоминает. Нет ли в событиях странной симметрии? И не свидетельствует ли такая симметрия о существовании некоего плана?

Пока я сидела, уставившись в окно, по стеклу тихо застучал, а потом шумно забарабанил дождь. Ко времени, когда поезд прибыл на конечную станцию, с неба лило сплошными потоками. Никакая пролетка меня не ждала, и мне ничего не оставалось, как нанять за немалые деньги моторный экипаж, который, урча двигателем, стоял на крытой привокзальной стоянке. Его конные соперники, вне сомнения, ушли на перерыв из-за ненастной погоды.

За рулем сидел бледный, по-юношески прыщеватый молодой человек. Мне показалось, он новичок в шоферской профессии и очень волнуется. Чем-то он неуловимо напомнил мне Квинси. Когда я, устроившись на заднем сиденье и вдохнув незнакомый запах спертого воздуха и машинного масла, назвала свой пункт назначения, он уставился на меня с самым ошеломленным видом.

– Поместье Годалминг?

– Да, пожалуйста.

– Вы уверены, мисс? То есть… вы абсолютно уверены?

– Спасибо вам за «мисс», – сказала я, успокоительно улыбаясь. – И да, я абсолютно уверена. Так что… если вас не затруднит?

Поняв, должно быть, по моему лицу, что отказа я не приму, он вернулся за руль, и мы медленно выехали на улицу, под проливной дождь. Дождь тяжело барабанил по крыше автомобиля, словно подгоняя нас.

– Вы знаете лорда Артура? – спросил молодой человек, когда мы осторожно продвигались по коварным проселочным дорогам.

– Да. – Я собиралась ограничиться этим односложным ответом, но неожиданно для себя самой добавила: – Боюсь, теперь уже не так хорошо, как раньше.

Странно, но мой ответ не вызвал у него ни малейшего удивления.

– Вы не одна такая. Говорят, после смерти невесты он никогда уже не был прежним.

– Но его новая жена… – начала я. – Каролина.

– Очень хорошенькая, мэм. Словно с картины сошла. Но она – как бы сказать? – не такая, как мы.

Не придумав подходящего ответа, я снова откинулась на спинку сиденья, и мы продолжили свой путь сквозь ненастье в молчании.

Наконец впереди замаячили знакомые башни усадьбы Годалминг. Мы свернули с дороги и покатили по длинной прямой подъездной аллее. Дождь лил пуще прежнего – яростный и упорный, он низвергался с небес с такой силой, что казалось, отскакивал от земли, производя туманные клубы водяной пыли. Поглощенная этим феноменом, я не сразу заметила странность открывшегося впереди вида. Огромный дом был весь освещен, окна ярко горели в сумраке. Однако по-настоящему поразило меня отнюдь не это зрелище, пусть необычное и слегка тревожное, а нечто совсем другое: по обе стороны широкой мощеной аллеи беспорядочно стояли человеческие фигуры, которые я поначалу приняла за статуи в натуральную величину.

Разумеется, они произвели на меня странное впечатление, но я решила, что это всего лишь оригинальное украшение территории. И только когда мы подъехали ближе, я заподозрила неладное.

– Погодите, – сказала я. – Остановите машину.

– Мисс?

– Пожалуйста. Сделайте что прошу. Сейчас же.

Он затормозил настолько быстро, насколько было возможно при таком дожде. Ко времени, когда автомобиль мягко остановился, несколько статуй уже проплыли мимо. Невзирая на протесты шофера, я открыла дверцу и вышла в бушующее ненастье. Я направилась к ближайшей статуе, представлявшей собой высокого плечистого мужчину примерно моего возраста, и мои худшие подозрения подтвердились.

– Что вы делаете? – прокричала я, возвышая голос над грохотом ливня. – Что, скажите на милость, вы здесь делаете?

Статуя содрогнулась всем телом, и мои последние сомнения рассеялись: передо мной стоял живой человек.

– Делаем, что приказано, мэм, – ответил он низким звучным голосом, в котором явственно слышались нотки досады и стыда.

– Вы слуга у Годалмингов?

– Дворецкий, мэм. Меня зовут Эмори.

– Что ж, мистер Эмори, я Мина Харкер, и я была бы очень признательна, если бы вы объяснили мне, что за дикость тут творится.

По лицу мистера Эмори текли струи дождя. Бедняга, наверное, промок до костей.

– Лорд Артур сейчас в Вестминстере, мэм. А в его отсутствие миледи… – Он помолчал, тщательно взвешивая следующие слова. – Она стала чудить и сумасбродничать. Вскоре после обеда послала всех слуг стоять вдоль аллеи таким вот манером – как статуи.

– Значит, все еще хуже, чем я опасалась, – сказала я. – Разве же мыслимо торчать под таким дождем? Эмори, соберите всех слуг и отведите в дом. Вы, должно быть, закоченели.

– Да, миссис Харкер. Сию минуту. А что насчет хозяйки?

Я нахмурилась:

– С Каролиной я разберусь.

Если бы в это время мимо случилось проезжать кому-нибудь, у кого достало безрассудства бросить вызов столь бурной непогоде, он стал бы свидетелем странного зрелища: процессия несчастных, мокрых до нитки людей бредет под проливным дождем к громадному, почти пустому особняку, освещенному как для грандиозного великосветского приема. Я отправила автомобиль вперед, а сама из солидарности пошла со слугами. В основном все молчали, хотя я задала Эмори один вопрос:

– Она очень плоха?

Сначала верный слуга не ответил, и мне пришлось настойчиво потребовать:

– Мистер Эмори, прошу вас. Скажите правду. Даю вам слово, все останется между нами.

Он наклонил голову, пряча лицо от дождя.

– Мы очень обеспокоены, мэм. Да, она совсем на себя не похожа. Или скорее…

– Да?

– Скорее она снова похожа на себя прежнюю.

Перед дверями дома я остановилась, подняла руку и обратилась к слугам:

– Вы все насквозь продрогли, разумеется. Первое, что каждый из вас должен сейчас сделать, это принять горячую ванну и согреться. Иначе рискуете заболеть пневмонией. Я поговорю с леди Каролиной и позабочусь о том, чтобы ничего подобного больше не повторилось. Мистер Эмори?

Дворецкий шагнул вперед:

– Мэм?

– Как только примете ванну и переоденетесь, будьте добры явиться ко мне. Нам с вами многое предстоит сделать.

– Слушаюсь, мэм. Конечно, мэм.

Он повел слуг в дом, поторапливая и отдавая распоряжения. Когда последние из толпы скрылись за дверями, ко мне подошел шофер, с великим недоумением озираясь по сторонам. Я поняла, что лучше поскорее от него избавиться.

– Возвращайтесь в деревню, – велела я. – И вы премного меня обяжете, если не станете никому рассказывать о том, что видели здесь. – Я достала из сумочки фунтовую банкноту и вручила ему. – Надеюсь, это поможет вам с провалом в памяти.

Вид у него был довольно скептический.

– Гм… да, мисс.

Я достала еще две банкноты:

– И это тоже.

Он просветлел лицом:

– Да, мисс. Благодарю вас, мисс.

Шофер в последний раз огляделся вокруг, словно запечатлевая в памяти все увиденное, и направился к автомобилю.

Не дожидаясь, когда он уедет, я повернулась и поспешила войти в родовое гнездо Годалмингов. Поначалу мне показалось, что в особняке царит полная тишина, нарушаемая лишь рокотом ливня. Но когда среди шума непогоды на миг наступило затишье, до меня донесся пронзительный женский смех, раздававшийся где-то поодаль, но определенно в доме. Я решительно отправилась на поиски источника этих звуков.

В конечном счете я нашла ее без труда, бедную Кэрри[41]41
  Здесь в тексте любопытная правка. Имя Кэрри вставлено вместо другого, которое моя мать написала изначально, а потом вычеркнула: Люси.


[Закрыть]: конечно же, истерическим смехом заливалась именно она. Несчастная сидела одна в столовой зале, во главе стола, на котором стояли тарелки с едой, уже начавшей портиться и тухнуть.

Увидев меня в дверях, Кэрри умолкла и поднялась на ноги. Живот у нее уже сильно выпирал под платьем.

Несколько долгих мгновений мы просто смотрели друг на друга. Тогда-то я и заметила прочие прискорбные обстоятельства: сладковатый гнилостный запах, обломанные грязные ногти Кэрри, ее воспаленные, налитые кровью глаза. На секунду мне даже почудился какой-то звук вроде шелеста крыльев – словно где-то в доме бьется случайно залетевшая птица.

Затем леди Годалминг заговорила, и тревога за нее вытеснила из моей головы все прочие мысли.

– Мина? Мина Меррей?

– Я Мина Харкер, моя дорогая, вот уже много лет.

Кэрри попыталась обойти стол, споткнулась и еле удержалась на ногах.

– Мина, дорогая, у меня внутри что-то живет. – Она подошла ближе. – Что-то растет и уже входит в силу.

Она сделала еще один неуверенный шаг, и я бросилась к ней навстречу.

– Кэрри…

Она остановилась, пошатываясь.

– Эта маленькая марионетка насквозь пропитана кровью. Напоена веществом жизни и смерти.

– Вы устали. – Я подступила ближе. – Вы изнурены, и вы слишком долго оставались в одиночестве. Вам нужно отдохнуть. Вам нужно помолиться. А самое главное, вам нужно с надеждой смотреть в будущее.

Кэрри открыла рот, но ничего не сказала, а зачарованно уставилась поверх моего плеча, как если бы вдруг увидела позади меня некое гипнотическое зрелище – хотя мы были в комнате одни, разумеется.

– Мина… – выдохнула она. Глаза ее закатились, и она медленно повалилась вперед в глубоком обмороке. Я едва успела подхватить бедняжку.

Перехожу к самой страшной части своего рассказа. Холодею при мысли, что придется писать об этом. Тем не менее постараюсь изложить все дальнейшее внятно и подробно.

Как только Каролина лишилась чувств, я громко позвала на помощь. Почти сразу прибежал Эмори – свежевымытый, во всем сухом и чистом, – и мы вдвоем отнесли несчастную наверх и уложили в ее личной спальне.

Когда Эмори ушел, я переодела Кэрри в белую ночную сорочку, взятую из комода, и устроила в постели поудобнее. Спустившись вниз, я обнаружила, что все слуги уже повыходили из своих комнат и проворно наводят порядок в доме. Одного из них – мрачного, задумчивого и довольно видного собой молодого мужчину по имени Эрнест Стрикленд – я послала в деревню с приказом срочно телеграфировать Артуру и привезти местного врача. Скоро нам понадобится и Джек Сьюворд. Завтра утром отправлю мужу телеграмму на сей счет.

Эмори приготовил мне незатейливый ужин и принес в кабинет Артура, где я сидела у растопленного камина. Все это было в высшей степени необычно, но вполне в духе дня.

Я попыталась расспросить дворецкого о подробностях, касающихся явного душевного расстройства хозяйки и отсутствия хозяина, но он ответил уклончиво:

– Давайте дождемся возвращения его светлости, миссис Харкер, и он сам вам все расскажет. Лорд Артур сделал все, что мог, но… – Слуга оставил фразу незаконченной. – Простите меня, мэм.

– Если вас что-то тревожит, Эмори, вы должны откровенно сказать мне.

– Скажу только, миссис Харкер, что иногда поломанную вещь не починить, как ни старайся. А иногда, стараясь починить, только ломаешь еще больше.

Завершив свою короткую речь, Эмори поклонился и покинул комнату. В скором времени вернулся молодой Стрикленд с плохими новостями. Телеграмма отправлена, но местный доктор сам лежит больной, а врач на замену, за которым уже послали, вряд ли прибудет в деревню раньше завтрашнего утра.

Я обсудила положение дел с Эмори, и мы решили оставить Каролину в покое, пусть спит пока что, а доктора вызвать при первой же возможности. Час уже был поздний, у меня слипались глаза. Эмори распорядился приготовить для меня комнату рядом со спальней Каролины и разжечь там камин пожарче. Я поблагодарила дворецкого, а заодно всех слуг, и поднялась наверх.

Я слишком устала, чтобы писать в дневнике. Перед отходом ко сну заглянула к леди Годалминг, которая лежала неподвижно, тихо и спокойно. Я села подле нее, взяла ее руку и прочитала короткую молитву. В шуме неослабевающего дождя мой голос звучал слабо даже для собственных моих ушей.

Потом я ушла в соседнюю комнату и улеглась в постель. Огонь в камине шипел и трещал. Чтобы отвлечь мысли от печальных событий дня, я попыталась вызвать в воображении веселые и счастливые лица любимых. Почему-то у меня это не получилось. Образы тотчас же начали отдаляться, тускнеть, а потом и вовсе растворились в темноте. Мысленно я последовала за ними во мрак и через считаные секунды с благодарностью отдалась сну.

Среди ночи я внезапно проснулась с чувством всепоглощающего ужаса. Огонь в камине не притух, а наоборот, разгорелся сильнее, и по стенам метались тени от бешено пляшущего пламени. Где-то снаружи, до неприятного близко, заходились лаем собаки, точно перед началом охоты. А надо мной, слева от кровати, стояла леди Каролина Годалминг в длинной белой сорочке.

На мгновение я словно перенеслась в далекое прошлое и вновь оказалась в Уитби, где Люси Вестенра ходила во сне на протяжении нескольких недель, предшествовавших ее превращению. Потом я вспомнила, где и в каком времени я нахожусь и что именно от меня требуется.

– Каролина, – повелительно сказала я. – Вам следует вернуться в постель. Вам нужно отдохнуть, восстановить силы и снова стать собой.

Она покачала головой, а потом заговорила таким неестественно ровным голосом, что я невольно задалась вопросом, уж не сомнамбула ли она в самом деле.

– Там тень. Тень с Востока.

– О чем вы? Мне кажется, вы тревожитесь без всякой причины.

– Она приближается. И несет с собой губительную заразу. – Кэрри умоляюще простерла ко мне руки, призрачная фигура на фоне каминного огня. – В грядущем мире не место ребенку. По крайней мере – моему ребенку.

– Прошу вас… – Я встала с кровати. – Пожалуйста, давайте я отведу вас обратно в…

Кэрри вскинула ладонь, останавливая меня, столь властно и решительно, как никогда прежде не делала.

– А потому, – продолжила она, – ребенка у меня забирают. Его удушают в утробе. Отнимают у меня.

Пламя гудело, шипело, потрескивало позади нее. На ее губах появилась безумная улыбка.

Только тогда я наконец поняла, что происходит. На ночной сорочке, между ног Кэрри, расползалось жуткое кровавое пятно. Кровь текла из нее ручьем, окрашивая сорочку алым… господи, сколько крови!

– Тень, – сказала Кэролайн. – Тень подступает к нам. Тень, которая погубит всех нас.

Но последние слова я едва расслышала – их заглушил дикий, пронзительный, отчаянный крик, который уже много дней копился во мне.

Из газеты «Ла Круа»[42]42
  Перевод с французского мой. Прошу не судить строго за неточность и корявость языка.


[Закрыть]

20 декабря

Странное нарушение общественного порядка на Рю-де-л’Анжье

Вчера вечером полиция прибыла в гостиницу на Рю-де-л’Анжье после того, как от хозяйки, а также встревоженных постояльцев и случайных прохожих поступили сообщения о в высшей степени необычном нарушении общественного порядка. Из номера, на днях сданного некоему англичанину, который представился коммивояжером, возвращающимся в Лондон, вдруг стали раздаваться истошные визги, совершенно ужасные, по словам свидетелей.

Вскоре в коридоре собралась толпа соседей, которые настойчиво постучали в дверь и потребовали, чтобы обитатель комнаты немедленно вышел и объяснился. Ответом служил лишь жуткий вой, встревоживший всех еще сильнее. Хозяйка гостиницы сходила за ключом от номера, но выяснилось, что постоялец забаррикадировался изнутри и проникнуть к нему невозможно.

Прибывшим полицейским не оставалось ничего другого, как выбить дверь и отодвинуть тяжелые ящики, которые гость вплотную придвинул к ней, чтобы укрепить свое убежище.

Взорам вошедших предстала поистине поразительная картина: англичанин лежал на кровати в глубоком обмороке, а рядом с кроватью стояла клетка, в которой находилась огромная черная летучая мышь с красными глазами – она-то и производила кошмарные звуки, яростно хлопая крыльями.

Будучи приведен в чувство, мужчина, невзирая на свое несколько затуманенное состояние, рассыпался в извинениях и объяснил, что он ученый-натуралист, возвращается из экспедиции в Карпатских горах и везет в Англию уникальный экземпляр летучей мыши. Он сказал, что заснул необычайно крепким сном, а животное проголодалось. Доставленные неудобства англичанин компенсировал хозяйке и соседям весьма щедро.

Полицейские неохотно удалились, предварительно получив от него твердые заверения, что завтра же утром он покинет город и направится прямиком к Ла-Маншу.

Жители Рю-де-л’Анжье – да и всего Парижа, – без сомнения, будут очень рады, если господин натуралист и его сомнительный питомец в скором времени станут заботой одной только английской нации.

Дневник Мины Харкер

21 декабря. Три ужасных дня в поместье Годалминг.

Бедная Каролина совершенно раздавлена горем. Но даже после случившегося Артур все еще не вернулся домой, занятый государственными делами и своим Советом. Я считаю, что оставлять жену без поддержки в такой ситуации никуда не годится, хотя и не сомневаюсь, что он тоже горюет.

Я все гадаю, не стоит ли за всеми нашими последними несчастьями, за этой чередой ужасных событий нечто большее. Время для статьи в «Пэлл-Мэлл» о личных историях наших друзей (к счастью, Кэрри о ней ничего не знает) выбрано с подозрительной точностью. И есть еще кое-что. Пишу эти строки в поезде, идущем из Лондона в Шор-Грин. Дымный город уже остался позади, и за окнами проносятся сельские пейзажи Оксфордшира. Местность, когда-то представлявшаяся нам блаженным царством тишины и покоя (а Джонатану – царством счастливого уединения), теперь кажется мне зловещей.

И дело здесь, полагаю, не только во времени года – ибо зима превратила поля в голые пустоши, живые изгороди в сквозистые бледные тени, а деревья в угрюмых часовых, – но также в одном странном феномене, ясно свидетельствующем о моем собственном душевном состоянии.

Не вызваны ли последние события, причинившие столько страданий нам и нашим ближайшим друзьям, чем-то извне? Некой внешней силой?

Попытаюсь изложить все по порядку, пока острота впечатлений не притупилась.

Из поместья я уезжала, провожаемая не Кэрри – она по-прежнему оставалась в постели, – а мистером Эмори, стоическим слугой, знакомство с которым произошло при столь неприятных обстоятельствах. Скажу прямо, я была рада, что уезжаю. Атмосфера в доме страшно тяжелая, угнетающая дух. Кроме того, я соскучилась по мужу (хотя, возможно, и не так сильно, как хотелось бы).

Сидя в скором поезде, уже отъехавшем на несколько миль от станции Годалминг и на всех парах несущемся к столице, я испытывала известное облегчение. Виды за окном были чуть живописнее тех, что открывались взору немногим ранее. Падал снег. Падал, но на земле сразу таял.

Я сидела в купе одна, удобно устроившись и радуясь предстоящим нескольким часам полного покоя. Вскоре обнаружилось, что, если мои мысли не сосредоточены на сиюминутном, они сами собой устремляются к прежним дням – дням нашей молодости, когда все мы впервые встретились. Я гнала воспоминания прочь, но память упорствовала, воссоздавая перед моим внутренним взором определенные образы и картины, в большинстве своем неприятные. Наверняка именно эта моя невольная поглощенность прошлым и объясняет произошедшее далее. А возможно (и эта мысль почти невыносимая), – возможно, дело совсем в другом.

Несмотря на снегопад, поезд двигался плавно и беспрепятственно. Что бы там ни говорили пессимисты, сетующие на упадок страны в нынешнем веке, британские железные дороги остаются предметом зависти всего мира.

И тем не менее в какой-то момент вагон вдруг резко покачнулся, затрясся, судорожно дернулся с пронзительным металлическим скрежетом – и меня швырнуло на пол.

Все произошло чрезвычайно быстро, я даже не успела толком понять, что случилось. Удар падения, вспышка боли – и я лишилась чувств.

И вот, пока я лежала в нелепой позе на полу, не сознавая действительности, мне явился поразительно ясный сон, подобный видению.

Я находилась в каком-то старинном замке вдали от цивилизации, в окружении холодных каменных стен. Я спускалась по крутой винтовой лестнице. Где-то в отдалении часы пробили один раз.

Я ощущала острую, настоятельную потребность сойти по ступеням в самый низ, но спуск казался бесконечным. Невзирая на все мои усилия, у меня было чувство, что я вообще не продвигаюсь вперед. Лестница просто продолжалась и продолжалась, виток за витком, виток за витком.

Спустя несколько времени вдали пробило два, хотя я была уверена, что часа ну никак не могло пройти.

Едва стихло эхо второго удара, я заметила далеко внизу, на самом краю зрения, какую-то фигуру, спускавшуюся по ступеням передо мной. И опознала в ней женщину, которую не видела уже очень много лет. От неожиданности я замедлила шаг, и уже в следующий миг она скрылась из глаз. Я чуть не бегом бросилась за ней, рискуя оступиться и упасть в спешке.

Через минуту она опять появилась в поле зрения, и теперь я лучше разглядела белые руки, серебристое платье, каскад золотых волос. Я радостно позвала ее по имени, забыв во сне, что она давно умерла.

– Люси! Люси, дорогая!

Она, казалось, не услышала меня и продолжала торопливо спускаться по ступенькам.

– Люси! – крикнула я громче. – Люси Вестенра!

Тогда она наконец остановилась и повернулась ко мне. Она была в точности такой, как много лет назад, до тех страшных дней прошлого века, когда великая тьма накрыла наши жизни.

При виде меня Люси улыбнулась, и на лице ее отразилась вся прежняя веселость. Однако заговорила она с пугающей холодной настойчивостью.

– Ты должна проснуться, Мина, дорогая. Ты должна открыть глаза и увидеть общую картину.

– Люси! – воскликнула я. – Как же я рада нашей встрече!

– Я не могу долго разговаривать с тобой, – произнесла она все тем же суровым тоном. – Это… не разрешается.

– Я не понимаю.